I don't want you

Сестра улыбается почти виновато. Носком обуви топчет ковер. Она должна сама учиться и Йохан знает, но отказать не может. Она — единственная, кому он делает поблажки. Ради нее Йохан готов на голове стоять и свернуть горы. Ради неё он начал работать так рано. Сегодня у Нины смена в кафе, а те пары, по которым им дадут работу, она пропустила. Тема не то чтобы сложная, но Нина ничего в ней не понимает. И Йохан рад тому, что она может обратиться к нему, как ко взрослому. — Я, — Йохан ерошит ее длинные волосы, — в первый и последний раз я переоденусь и напишу за тебя. Обещай больше не прогуливать. Фортнер улыбнулась, закидывая на плечо небольшую сумку. Ей уже пора. — У нас новый препод, японец вроде, ты его узнаешь сразу. Как придёшь к институту сразу пристань к Лотте и расскажи ей все, она поймет, — Фортнер обернулась, махая рукой на прощание. Йохан прикрыл глаза. Возможно, жизнь в новом городе будет ещё более тяжёлая и они зря переехали, но Нине надо где-то получать образование и доучиться. В отличие от него, Йохана, у его сестры есть возможность и он хочет, чтобы она ей пользовалась. Он потер веки. Вчера была ужасная смена, его приставили к врачу, который не знал, что делать и тогда ему самому пришлось его инструктировать. Это было не впервые. Возможно, он казался глупым, не доучился и стал фельдшером, его отец назвал бы его позорником, но Йохан хорошо знал практическую часть, которую ему волей-неволей пришлось выучить. Он долгое время помогал в больнице, похожей больше на квартиру, обустроенную под больницу. Пулевые ранения, колотые раны, опухоли, отравления — он видел, как все делается. Конечно, это было незаконно, но он учился у человека с лицензией, хоть сам и не смог получить ее в то время. Его учила азиатка, которая помогала беженцам. Она была, конечно, против. Кто позволит пятнадцатилетнему, сбежавшему из детдома, участвовать в операциях? Йохан был настойчив. Скорее всего, ничего бы не было, если бы он не надавил тогда на эту девушку и не умолял её не звонить в приют. Ему было шестнадцать, когда она официально усыновила его. Завтрак пригорает, яичница выходит немного кривой. На улице звенит почтальон. В этом городе не везде оборудованы дорожки для велосипедистов. Йохан расстёгивает верхние пуговицы пижамы, постукивая пальцами по ключицам. Он совсем запотел пока спал. Опять снилось что-то плохое, но он не может вспомнить, что именно. После смерти приемных родителей ему постоянно снятся кошмары, которые он не может запомнить. Забыл он не только убийцу, но и то, что было до этих родителей напрочь. Он помнил свою мать, помнил сестру, но не мог выстроить логическую цепочку того, почему они сбежали тогда. Когда они перебегали границу их матери уже не было, что случилось? Спрашивать у сестры было бы странно, она не хотела даже вспоминать то время. Тогда они жили не лучшей жизнью. А ещё раньше Йохан думал, что найдет убийцу, но сейчас… Сейчас он уже не так горит этой идеей. Прошло много времени. Они жили у приемной семьи не так и долго, чтобы Йохан всю жизнь убивался. Что случилось того не воротишь. Намного интереснее было то, почему в него тоже стреляли в ту ночь. Он видел что-то лишнее? Что тогда случилось? Почему его не добили в больнице, если знали, что он может быть ценным свидетелем? И, выбирая город для переезда, Либерт не случайно выбрал именно этот. Йохан уже жил здесь прежде и оперировали его в той же больнице, где он сейчас работает. Шанс выжить был мал и если бы не опытный нейрохирург, единственный на весь город, он бы не выжил. Либерт потерял память о том дне и сколько бы его не допрашивали, он не мог вспомнить ни как он оказался в гостиной, ни кто в него стрелял. Так бывает, если есть травмирующие воспоминания, которые вытесняются в подсознание, чтобы не разрушить психику. Яйцо мягко таяло во рту, апельсиновый сок неприятно раздражал слизистую рта. Пить хотелось ужасно, кадык Йохана ритмично дёргался с характерным звуком. Он хотел бы жить так всегда, даже если бы это означало прекратить развиваться. Сейчас было хорошо. Солнце проникало в комнату, лучи ласкали его довольное лицо. Йохан скинул в раковину тарелку, смотря на часы. Стоило выйти на прогулку, не мог же он весь день бессмысленно валяться в кровати и читать местные газетные сводки. У них не было ни собаки, ни кота, выгуливать было некого и от этого Йохан частенько скучал, хотя и понимал, что пока не готов к обязанностям по уходу за животным. Гулять одному было странно, у него было мерзкое ощущение чужих взглядов. Мало кто знал его лично, но даже имея объективные доказательства того, что паранойя бессмысленна, он из раза в раз ощущал неловкость. Йохан несколько асоциален, скрыть это невозможно и каждый раз, когда он играл роль Нины все замечали, что она (Йохан в её роли) становилась будто более закрытой. Это было от силы раза три, но Йохан запоминал такие моменты особенно ярко. Ему, быть может, даже нравилось переодеваться и вживаться в чужую роль, в нем жил тот потенциал к перевоплощениям, который отличал хороших актёров. Йохан наспех переоделся. Живя с сестрой Либерт понял пару вещей: ему идут её гольфики, кремовые пиджаки и абсолютно любые штаны. Даже в спортивках Йохан выглядел всегда хорошо. Если не считать отдельных вещей, почти весь гардероб Нины подходил Йохану. Иногда, когда вещь особенно ему приглядывались, он заимствовал ее. Это стало плохой привычкой, отделаться от которой было сложно. Сначала она была вынужденной: сестра не могла терпеть его ужасных рыночных маек, уродливых свитеров, которые везде шли катышками и больших не по размеру рубашек. Со временем и у Йохана появился свой гардероб в простых цветах, невзрачных, подходящих, чтобы не выделяться в городе. Но и это не спасало. Люди все равно оглядывались на него, теперь уже потому, что он выглядел красиво. Глазам всегда приятно наблюдать за кем-то гармоничным. Смысл был даже не столько в одежде, сколько во внешности, в лице Йохана. Для таких мест чистый блонд с бледной кожей был редкостью, да и сам Йохан отличался лёгкими плавными чертами лица. В попытках понять их, понять почему он такой притягательный, люди заглядывались больше положенного. Дело доходило до абсурда, когда прохожие женщины в ступоре могли пялиться на его, рассевшегося на скамье перед больницей. У Йохана не была высокая самооценка и часто ему казалось, что на него смотрят свысока, презирая. Это было обманом, он часто слышал от сестры и незнакомцев, что выглядит очень мило. Но не мог в это поверить. Подозрительность к самому себе была больше. Все вокруг наверняка врали, Либерт был убежден в этом особенно крепко, когда плакал ночью от безысходности. Как удивительно: предельная неуверенность в себе граничила с внешней безразличностью и настойчивостью. Либерт решил изучить путь до университета Нины. Он не любил гулять бесцельно, а узнать путь было неплохой идеей: не хотел же он облажать не успев зайти в аудиторию. Она училась не так долго, но Йохан толком не знал где. Он не подвозил её, не провожал и помнил лишь о том, что это где-то вблизи японского сада. Университет оказался дальше, чем он предполагал. Улицы шли замысловато, вились в своей особой последовательности. Йохан даже в какой-то момент заблудился, к зданию вел всего один вход и чтобы попасть к нему надо было обойти аллею. Очевидно поэтому Нина постоянно и опаздывала на лекции, а когда появился новый преподаватель ей стало ещё тяжелее. Он был временный, давал уроки как хороший специалист своего дела. Йохан сел на скамейку, откинув голову назад. Здесь было тихо и тенисто, вокруг спешили студенты, некоторые оглядывались на него, другие, увлечённые самими собой, самозабвенно болтали. В ветре пахло выпечкой, влагой и цветами. Йохан, кажется даже задремал на некоторое время. Его сморило, на улице было тепло, душно, он обычно дремал не так и много и сейчас он потерял счёт. Солнце не было сильно высоко, не палило или так лишь казалось? Йохан выпрямился, ощупал свою голову, аккуратно укладывая волосы на место. Самое главное не опоздать завтра и прийти вовремя. Он же хочет произвести впечатление, хотя и прийти сильно рано было нельзя: могли подумать, что на его сестру это непохоже. Йохан направился обратно, спрятав руки в карманы шорт. В саду до сих пор пели птицы, хотя судя по всему дело подходило к обеду, если не к полднику. Садовники лениво поливали кусты, брызгая в воздух водой и создавая разноцветный калейдоскоп. Трава блестела, белка где-то в кустах прошуршала и взмыла вверх по коре дерева. Солнце неприятно припекало кожу, он смочил тонкий шарф под фонтаном, аккуратно обматывая его вокруг шеи. Обгореть ему ничего не стоило, а потом лежать с ожогами — проще простого. Ткань приятно холодила потную кожу. Проветриваемая, она всегда была чуть холодной. Вокруг фонтана располагались скамейки, но Йохану было лень идти до них и на многих уже сидели парочки, вышедшие из университета, и болтали о своем, он не хотел их смущать. День был не так уж и плох, если бы не… — Черт, простите! — Какой-то идиот въехал в Йохана на велосипеде. Последний неловко покачнулся от удара вбок и, не устояв, упал в воду. На вид это был мужчина лет тридцати пяти с длинными темными волосами, азиат, кажется, Йохан от неожиданности хлебнул воды и пока откашливался и тер глаза, которые щипало от жёсткой воды и грязи, которая там была, не мог разглядеть своего героя. — О боже, мне так жаль. Йохан протянул руку, призывая заткнуться, он шатко поднялся с колен и, переступив бортик, вышел на асфальт. Мужчина помог ему, ловко подцепив за ребра и не дав упасть второй раз на ступеньке, которая оказалась неожиданной. В голове роились оскорбления. С парнем, кажется, был ещё ребенок, сидевший на раме. — Ничего страшного, — Йохан отмахнулся, пытаясь поднять свои ноги, с которых текло струями. Злость отошла на задний фон, не специально же его сбили. — Простите, я совсем отвлекся на Дитера и забыл смотреть на дорогу, если я могу чем-то помочь, то я буду рад, — японец явно сочувствовал. Йохан вздохнул. Из-за холодной воды у него сбилось дыхание и теперь было тяжело прийти в себя. Несмотря на жару, Либерта пробило на мурашки. Йохан ещё раз глянул на человека на велосипеде. Он правда выглядел раза в два старше самого Йохана, вез мальчика и сейчас неловко пытался отжать чужую одежду. Йохан усмехнулся. Это мало чем могло помочь, но попытка была очень милой. Люди вокруг, судя по их блестящим глазам, заинтересовались происходящим. — Нет, все реально в порядке. Я пойду переоденусь дома, потому что здесь вы ничем не поможете мне, — Йохан натянул улыбку, отстраняясь. Он спешно зашагал. Раньше, может быть, когда-то давно они уже встречались, но Йохан не мог вспомнить где. Мужчина был ухоженный, с красивыми карими глазами, в одежде простого кроя и очень неброский. Если бы он был осторожнее, то Либерт даже не заметил бы его. Такие обычно снимаются в рекламе духов, раздетые до пупка и изображающие из себя самцов. Не было похоже, чтобы это было его реальной профессией, да и не встречался Йохан особо с фотографами и рекламщиками, чтобы знать этого японца. Он явно жил здесь долго и не был из бедных мигрантов, да и ребенок с ним был немцем. Дома тихо, сестра до сих пор на смене в кафе. Йохан прислоняется к двери, лениво стаскивая ботинки ногами. Расклеились. Блондин чихнул, нос заложило. Нина не сильно умеет готовить, но помогать Лотте и ее отцу вполне может. Знакомство с Лоттой изменило жизнь Нины в хорошую сторону. Теперь, вместо многочисленных собеседований с незнакомыми людьми ей надо было просто принять предложение. Денег было не то что много, но жаловаться было глупо. Того, что ей платили с головой хватало на личные расходы: новая одежда, шампуни, бисер. Да и Лотта не была монстром, постоянно давала советы, помогала, когда видела, что Нина уставала. Хотя такое и случалось редко, уставала Фортнер только если сама не спала ночью. Обычно здесь было не так много посетителей, чтобы Фортнер разрывалась на части. И с тем она понимала, что Лотта на самом деле вела себя иногда странно. Познакомились они странно. Если не подозрительно, то точно неординарно Франк тогда в библиотеке спросила у нее о том, есть ли проблемы у красивых людей. Она была настойчивой и вроде как немного злой. Это казалось сюрреалистичным, кто задаётся такими вопросами вне своей головы да ещё и вовлекает других? Только позже стало ясно, что за этим кроется нечто более телесное. Фортнер поняла, что у Лотты давно не было отношений и парень, который ей нравился, теперь отдалился от нее. Глаза Франк блестели, она смотрела в сторону и губы горько поджимались. На душе лежало что-то тяжелое, выразить мысли словами стало невыносимо обидно. Фортнер была перед ней — напуганная, ничего не понимающая и мягкая, как пластилин. И Лотта решила, что все же внешность имеет смысл. Она бы не подошла тогда к Нине, если бы Нина выглядела хуже. Она бы не смогла сказать ей правду, потому что… Потому что какая-то ее часть верила Фортнер только потому, что ее внешность располагала к разговору. Лотта хотела быть с ней, потому что тогда, в библиотеке, Нина сидела одна и это выглядело совсем ужасно. За ней не вязались горы парней, лишь часть оглядывалась почти хищно. И теперь Лотта понимала и то, что не имеет разницы насколько ты красива. Мужское внимание и его отсутствие были одинаково отталкивающими. Франк хотела внимания, но то внимание, которое получала Нина было не таким. Это было сравнимо с тем, как если бы тебе хотелось на море, но ты не хотела бы окунаться в ледяную воду. Они смотрели на ее ноги, оглядывали жакет и оценивали лицо. Франк нашла ответы на свои вопросы, Нина на удивление согласилась пойти с ней в кафе в тот вечер. Она спросила Нину, потому что тогда Лотте надо было поделиться. Острое желание съело её и, даже если ей было страшно получить в ответ высокомерие, Лотта всё равно подошла. Все равно задала вопрос. Нина сияла наивностью, даже если Франк видела ее глаза, немного уставшие и раздраженные от чтения. В общем, что-то их свело. Нина не была иронично-злой и ее эмоции легко читались. Она была своей, обузданной и знакомой. С ней не могло быть подвоха, она всегда приходила вовремя и честно делала свою работу, любила помогать. У нее не было неожиданных родственников, все они умерли, либо были такие далёкие, что отношения налаживать было бессмысленно. Отца убили, родная мать живёт в другой стране и навряд ли уедет из неё, а брат работает фельдшером. Это было бы смешно, если бы не было так трагично. Лотта тем не менее знала, что положение Нины способствовало тому, чтобы она работала. Денег много не бывает и Фортнер не хотела кидать все обязанности на брата, который и так выучился слишком быстро и теперь работал на полную ставку. Нина протирала стаканы, носила тарелки и мыла их позже, когда смена кончалась. Иногда они сидели за столиком вечером, доедая пирожные, которые к завтрашнему дню были бы уже чёрствые. В воздухе пахло крепким чаем, а у Нины был расслабленный вид. Она всегда сидела здесь так, будто ловила душевную гармонию. Ноги были чуть расставлены, голова лежала поверх сложенных рук и она улыбалась, как кошка. У Либертов это было семейное. Они все улыбались по-кошачьи, Франк видела небольшое карманное фото ее брата, где он улыбается вместе с ней где-то в центре города. Они излучали свечение, их волосы блестели на солнце золотом и если говорить честно, то это зрелище завораживало больше, чем костер или водопад. Иногда было тяжело заметить как уже минуту всматриваешься в чужие лица и ищешь в них что-то. И несмотря на всю их надёжность и искренность, была неозвученная печаль. Будто они жили в другом времени, не могли синхронизироваться с настоящим и выпадали из него всем своим видом. Лотта знала, что Нина что-то не говорит, но принуждать ее и копаться в чужом белье было последним, чтобы она хотела сделать. Было любопытство. Детское, безобидное, но Франк могла перебороть его. Мало что могло случиться, в конце концов у них явно не простая судьба и разлука, вполне вероятно, заставила стать их другими. — Ты долго кормишь его здесь? — Лотта присела рядом, кот не дернулся, хотя и посмотрел с опаской. Он был серый, полосатый с темной спиной. Он не был домашним, шерсть слиплась местами, на шее не было ошейника, но и диким его было назвать трудно. — Месяц может, не считала, — Нина отсела от кота на расстояние нескольких метров наблюдая как тот с удовольствием ест паштет. — Он здесь один, никто его не забирает, а мне Йохан не разрешит: аллергия на шерсть. Когда я однажды притащила такого же он потом неделю умывался соплями и весь красный сидел. Франк огляделась. Улица пустовала. Нина смотрела на нее своими красивыми голубыми глазами, а потом отвернулась, кажется, проиграв в гляделки. Она была такая маленькая, беззащитная, похожая на котенка которого кормила, что Лотте захотелось усмехнуться. Она успела привязаться больше, чем полагала. Обычно это кончалось плохо, но если они стали дружить, то значит она не бросит её, как парни?