I don't want you

У Йохана внезапно (как ли?) начинает кружиться голова. Тенма держит его ладони и даже через слой ткани Йохан ощущает их тепло. Оно не обжигает, скорее тлеет в общей атмосфере и Либерту напоминает ощущение, когда пальцы обдувает воздухом из фена. Необычно и скорее всего приятно. Либерт не решил, но ему пока что нравилось всё, что было связано с Тенмой. Слабость в теле, ногах, лёгкость в животе. Он наслаждался любыми реакциями своего тела, которое так некстати заставляло его смущаться. А ещё в зале сразу стало чуть больше людей, которые двигались. Видимо, влияние Нины не прошло даром и другие осмелели и решили тоже попробовать. Йохан не умел двигаться и боялся наступить на чужие ноги, поэтому почти неотрывно смотрел вниз и следил за лакированной обувью. Либерту хотелось романтического зрительного контакта, но как же неуместно это было в данной ситуации. И Кензо был так близко, казалось, они могли соприкасаться носами, если бы Либерт задрал голову. Пахло тонко, персиковым шампунем и чем-то сладким цитрусовым, а потом контрастным спиртом. Йохана вело от обилия запахов, цветов и кружения. И он будто посмелел на мгновение. Что-то для него прояснилось и глаза, прежде голубые, стали почти аквамариновыми. Или совсем не прояснилось, потому что выглядел он ещё отдаленнее, ещё мощнее, чем прежде. Как звезда, которой осталось гореть считанные часы. Он поднял голову. И не смог опустить ее. Это было сложнее, чем казалось. Тенма улыбался уголками губ, его глаза смеялись. Смеялись так, что нельзя было отвернуться. — Я, — Йохан вздыхает, движется в такт и не может не смотреть в чужие хитрые черные глаза, на густые темнве брови и вопрошающий взгляд. Их руки переплетены. Гори в аду Гриммер за то, что придумал эту пытку. Йохан жмурится, сглатывает, и выпаливает так, будто это не он вовсе: хочу поцеловать тебя. Земля будто шатается под ним. Йохан застенчиво и шатко стоит и создаётся впечатление, что если бы не руки Тенмы, то он бы упал безвольной куклой — Что? — Тенма смотрит ошарашенно, но танцевать не прекращает, будто на автопилоте. Кензо будто верит, что ему послышалось. В зале громко и Йохан по-прежнему может скинуть всю вину на музыку и болтающих людей. Но лицо дрожит, губы поджимаются в плаксивом жесте. Молящие, они так привлекают к себе много ненужного внимания. Либерт красив на пике эмоциональной ямы. Он так не умеет. Для Либерта уже поздно. Он повторит ещё раз, разобьёт себе сердце. — Я, — Йохан вдруг останавливается, давая себе передышку и смотрит жалобно, будто это невыносимо. — Прости меня Всё происходит сумбурно. Либерт поддается вперёд и будто в порыве бешенства прижимается своими губами к чужим. Он не смеет просить большего, ему и не дадут. На лице остаётся след чужого дыхания, а своего он не чувствует, потому что забывает о том, что стоит вообще вдыхать. Так они стоят пару секунд, пока Тенма не отстраняет Либерта за плечи, держа дистанцию. Йохан и сам отшатывается, как раненный. Кто-то из зала хлопает, будто подначивая и ожидая какой-то драмы. Конечно они видели до этого Тенму с Гриммером и несложно угадать, что они, как посторонние, уже придумали себе мужской любовный треугольник. Тенма напротив смотрит явно очень зло и непонимающе, но Либерт не видит этого, его тянет плакать. На глаза наворачиваются слезы, но он прикусывает щеки изнутри, заставляя отвлечься на боль и кровь во рту. Он выглядит невинно, обиженно и затравленно. Не может отодрать расширенные зрачки от узора на кафеле. — Что за шутки, Йохан? — Кензо шипит достаточно близко, чтобы у Либерта пошли мурашки. Ему очень неуютно и страшно. Мягко говоря. И Гриммер навряд ли вмешается. Его присутствие может все испортить и сделать положение Йохана хуже, чем оно уже есть. Йохан уходит, как только понимает, что ничем хорошим история не кончится. Это настолько выбивает его из себя, что он сам не замечает, куда идёт. Сначала где-то около противоположной стенки, потом к другой и идёт он бессмысленно, с опущенной головой, пока не доходит до туалета. В любом случае здесь нет более подходящего для уединения места. Йохан мало что понимает: было слишком сюрреалистично. Он решился. Он поцеловал, он, скорее всего, разрушил всё, что имел. Что дальше? Сколько раз он думал об этом, почему сейчас так плохо? Йохан опирается на стену и сползает вниз, забираясь руками в волосы. В туалете тихо, незнакомые люди проходят мимо, моют руки. На Либерта смотрят непонимающе. Йохан сам себя не понимает, что он может объяснить другим? Поцеловал, потому что давно хотел признаться. Он никогда бы не сделал этого при других обстоятельствах. Руки до сих пор горят. Может ли он считать, что любит Тенму? Что это не было эгоистичным однобоким желанием, которое прорвало, сломало его? Йохан хотел этого, желал, но то, что получилось разочаровало его. Жестоким был не сам факт отказа, жестоким был Либерт. Йохан поднимается и умывается. Вода холодная, заставляет намного трезвее посмотреть на все происходящее. Да, он поступил плохо, но разве за такое нельзя простить? Это же Тенма. Йохана передергивает от мысли о том, что его простят за его оплошность. Кензо и не такое прощал. Йохан брызгает водой на штаны, держит руки в ледяной прохладе. Перчатки все мокрые и ему так плевать. В зеркале он такой жалкий, требующий внимания. Йохан моется ещё раз и ещё раз, пока вода не оказывается на рубашке и та не прилипает к рукам. Вроде успокоился. Он весь дрожит. Йохан смеётся, опускает голову и опирается о раковину. Стоит извиниться ещё раз, даже если это будет фатально и окончательно добьёт его. Йохан выходит и замирает. Сцена не то чтобы неприятная, но неожиданная. Очень неожиданная. — Ещё, — Франк отдаётся, отвечает, обхватывает руками чужие щеки. Они целуются и Нина проявляет инициативу. Либерт краснеет и прячется обратно. Он даже не знал что они встречаются. Это несколько диковинно, учитывая, что к Нине часто клеились мужчины. Почему Лотта? Он точно спросит сестру чуть позже дома.Йохан вздыхает и садится где-то под раковиной. Всем всё равно, а ему лишь бы дожить до конца вечера. Уже ни о каком выступлении не может быть речи. Его высмеют те, кто видел его провал. Йохан вжимает голову в плечи. Перчатки все же приходится скинуть и разложить рядом. Пальцы неприятно намокшие, суставы покрасневшие от холода. Либерт греет их у живота. Он постепенно успокаивается, почти перестает думать обо всем. И одновременно запоздавшее ощущение стыда накатывает на него. Он такой неловкий в последнее время. Даже чересчур. «Хуже быть не может» — думает он. И, как саркастично, ошибается. Кто не делает ошибок? Чужие шаги монотонные, но те которые он слышит заставляют жмуриться. Они жидкие, громкие, шаткие и такие плотные, что тошнит. Он знает этот звук. И от этого становится дурно, страх сковывает тело. Йохан смотрит вперёд и улыбается так истерично, что вот-вот и заплачет. Он знает человека перед ним по одной обуви, смотреть вверх так страшно, что он не делает этого. Почему он должен это терпеть? Следовало сказать Тенме, хоть кому-то. Его найдут? Будет ли он жив? Йохан бы заревел, если бы это было панацеей от его проблемы. — Давно не виделись, — Роберто присаживается на корточки. Йохан опускает голову. Настолько давно, что он почти забыл какого это: бояться прикосновений, шагов, взглядов. — Ну ты и опозорился. Теперь ты ему не нужен? Йохан молчит. Что-то жуёт его изнутри. Никогда ещё он не сталкивался просто так с этим человеком. И сейчас он не готов к этому, никогда не был. Ещё тогда, когда был в приюте. Разве можно было быть готовым к растлению? Он жмурится. Вспоминает, как может быть плохо, как он все эти годы боролся со своими страхами, как считал себя грязным, а сейчас взгляни вперёд и ты опять по грудь в мутной тине, в масле и отмыться так тяжело. Хочется содрать кожу. Йохан ненавидит Роберто, Тенму, Гриммера и больше всего себя. Почему он опять позволяет всему повторяться? Надо было слушаться и не уходить далеко. Да разве теперь ему поможет хоть что-то? Людей почему-то нет и Либерт догадывается: украл ключи у уборщицы. Это не так сложно, Йохан уже видел подобное. Надо иметь подвешенный язык и болтать так, что человек поверит в любую чушь. Да что скрывать: его самого уже так разводили пару раз родственники пациентов. " Всего на пару минут, ну пожалуйста! Что может случиться? Я его мама! '. Вот до чего доводит необдуманная доброта. Нельзя всем верить. И Йохан опять ощущает себя как несколько лет назад. Наивно, но он уже не верит в лучшее. Тогда его никто не спас. На его челюсть давят, грубые пальцы что-то проталкивают в горло и Либерт, задыхаясь вынужден глотать. Йохан кашляет, рот сводит от такого вторжения. И что это было? Он не чувствует вкуса, но думает о том, что это, вероятно, была таблетка. С чем? Какая? Она убьет его? Он не может распробовать вкус, она даже и секунды не была у него на языке. Странное чувство тревоги охватывает его, сворачивается узлом. Он смог ощутить только чужую кожу: грубую, пропахшую кровью. Его берут за волосы ужасно больно и Йохан не может не шипеть, не подниматься вверх, когда властная сухая рука тянет. Либерт не испытывает злости или негодования, почему-то уже начиная мириться с тем, что произойдет. А что он может? Йохан и без того знает, что ему не вырваться, не убежать, что он как и десяток лет назад слишком слабый, чтобы ударить и слишком прижатый ситуацией, чтобы бежать. Куда бежать? В закрытую дверь? Йохан жмурится. Смирение не самый правильный путь после стольких лет борьбы, но он ничего не может сделать. Йохан превозмогает себя и думает о чём-то отвлеченном, пока чужие руки оставляют синяки на теле. Его сжимают как дешёвую куклу. Либерт не хочет думать об этой ситуации. В конце концов его тело сейчас и не его вовсе? Как же мерзко. Где-то капает из-под крана и он цепляется за этот тихий звук. Он не способен перебить шум, который Йохан слышит, но позволяет не концентрироваться на чем-то кроме чужих прикосновений. А ведь он смог перебороть прошлое, смог научиться касаться других людей заново, чтобы что? Опять оказаться в опасности? Страх так сильно сковывает и притупляет реальность, что едва ли Йохан смог бы сейчас понять насколько настояще пространство вокруг и не галлюцинировал ли он? Тело уже не кажется своим совсем и единственное, что их связывает это ощущение боли. Йохану больно, когда он захлёбывается слезами, когда его чувства не имеют значения, когда конечности отекают, когда он ощущает себя беспомощным ребенком. Роберто что-то говорит ему, но это такая бессмысленная каша, что едва для Либерта это имеет значение. О чем можно говорить, о чем можно рассуждать с тем, кто пытается тебя унизить? Йохан тоже решает, что ничего интересного не может быть. Очередная фантазия, ради которой Роберто отыграл роль доктора. Сколько Йохана ещё будут преследовать после? Когда он уже сможет наконец начать жить? И Йохану все равно очень хотелось жить. Он ненавидел Роберто, помнил все моменты и последний, когда ему предложили пистолет. И в приюте знали о том, что Роберто делал, Йохан уверен. Это было бесчеловечно, жестоко, но у того заведения не было цели дать им безоблачное будущее. Как Либерт выжил? Пистолет тогда привлек его. И оставлен он был более чем специально, для него, Йохана. Он мог пойти и убить всех, кого хотел. Мог себя. Если бы тогда Йохан не жаждал увидеть сестру, он бы, вероятно, принял огнестрельное. Почему бы и нет? Его жизнь была перманентно ужасна. Без мечтаний, без заботы, без дружбы — он был предоставлен сам себе в маленькой комнате-коробке, где коротал дни и иногда читал книги в какой-то мантре вместе с остальными учениками. Так длилось мучительно долго. Чего хотелось самому Роберто? Едва ли Либерту понравилось бы вникать. Скорее всего он сам как-то относился к военным, но то, что происходило сейчас не подлежало логике. Он хотел окончательно сломать Либерта, показать, что в мире нет хороших людей? Чего он добивается? Объяснения нет. Так было всегда: у насилия не может быть причин, которые достаточно оправдывают действие. Йохан знает и опять по кругу вертит идеи. У человека, который носит с собой оружие может случиться вообще что угодно. Жена не угодила, поймали на проступке, не понравился чужой тон и вот уже подмывает поймать мальчишку и поиздеваться над ним. Йохан так беспомощен. Он даже в полицию навряд ли сможет пожаловаться, потому что у этого человека столько имён и прикрытий, что скорее самого Йохана посадят с диагнозом острой истерии. В какой-то момент он становится слишком спокойным для происходящего. Его кидает в апатию. Сдается, сил уже не хватает и видимо он уже интуитивно понимает, что остаётся только ждать и терпеть. Он замечает свои штаны на полу. Неприятное покалывание от чужих пальцев мучает не больше, чем капающая из-под крана вода. Йохан абстрагируется. Конечно, не полностью, но думает о далёком. Например о Тенме. Йохан уверен, что после он будет ещё очень долго бояться прикосновений и тактильного контакта, что в конце концов дойдет до того, что не выдержит и сорвётся и будет таким ласковым, доступным, что непременно случится что-то неподобающее. Кензо, вероятно, будет зол. А ещё Йохан думает о том, что из-за изнасилования у него возможно больше никогда не будет шанса испытать на себе, что секс означает на самом деле. Никто никогда не любил его так, чтобы в итоге сблизиться: без принуждения, насилия или запугивания. Понравится ли он Тенме, если тот узнает о его секрете? Йохан опасается и этого. Он сам испытывает к себе отвращение за слабость, за то, что не может оттолкнуть и должен ничего не делать. Йохан будет не против, если кто-то другой тоже будет ненавидеть его. Йохан думает о том, что мало что знает о своей сестре. Что хотел бы на самом деле знать её лучше, чем сейчас, потому что, как оказывается, их отношения достаточно бытовые, без какого-то особого посвящения. И это большое упущение, потому что из-за собственного молчания они едва ли ближе, чем обычные сожители. Он слышит, как кто-то стучится, слышит чужие маты за дверью, но они доходят как из-под воды. А потом он падает на пол, прижимаясь спиной к плитке на стене. Кажется, его отпустили, потому что собственные ноги уже не держат, он так явно дрожит, что единственное на что хватает сил — это натянуть штаны и спрятать голову в колени. Либерт слышит звуки ударов, влажные, они пугают, выводят из оцепенения. Такие, будто кто-то разрезает арбуз с ярким хрустом. Либерт надеется, что ему почудилось и такого нет на самом деле, но учитывая его теперешнюю гиперчувствительность это очень маловероятно. Йохан вздрагивает, когда кто-то сильно прижимает его, когда его гладят по спине, когда поднимают лицо и вытирают краем рубашки слезы. Он морщится от света, от накативших эмоций и не может понять, кто перед ним. — Мой мальчик, — Йохан отчётливо улавливает эти слова и понимает, что происходит. Гриммера много, он охватывает Либерта и греет и Йохан пытается автоматически вырваться, потому что ему так тошно от себя, от ощущения чужой кожи на своей, что он готов выть, но ничего не выходит. Всё тщетно. Вольфганг теплый, близкий и оледеневший Йохан, как утопающий, нуждается в этом тепле. И он опять плачет и слушает чужие утешения. В какой-то момент блондин устает. Адски устает, тело ломит от прошлого напряжения и он валится на Вольфганга, ложит руки на чужие плечи и уже прижимается сам, собственным весом и его мягко принимают. — Что с глазом? — Йохан поднимает голову, изогнув шею и смотрит вопросительно, ещё не до конца доходя до того, что случилось. У его друга кровь течет из носа и глаз заплыл фиолетовым синяком. — Ничего страшного, — Гриммер уходит от вопроса, приглаживает блестящие светлые волосы к голове, прячет пряди за уши. Йохану хочется, чтобы он не останавливался, — ты постоянно попадаешь во всякое дерьмо, Йохан. Прямо-таки магнит для проблем. — Прости, — это единственное на что хвататет Либерта. Он ощущает себя замедленным, вялым, будто накаченным наркотиком, но толком не может даже описать внятно, что случилось. — Где Тенма? — Он ушел к Еве. Ты разозлил его, — Гриммер вздыхает на чужое вяло сопротивление. Им обоим стоит ехать домой, судя по зрачкам Йохана что-то не так и это не тяжело понять, даже не будучи врачом. Они расширенные, по-кошачьему бездонные. Промывать желудок уже поздно, но оставлять его одного теперь вообще нельзя. — Блять, — Йохан что-то провыл в чужую грудь, пытаясь нелепо сжать ткань. Гриммер обхватил чужую руку. — Не стоило целовать его так быстро, ты нетерпелив, — Вольфганг хмыкнул, будто его это не удивило. Йохан был не в себе и таких вопросов стоило ожидать. Несуразных, абсолютно не подходящих к месту. Либерт не может трезво оценить ситуацию и то, что с ним случилось, поэтому шок будет переживать позже. — Надо было до конца дней оставаться девственником? — Гриммер грустно мычит. Судя по тому, что он видел здесь пару минут назад, Йохану такая участь не грозит. И сдался ему этот Тенма, на самом-то деле. — Я знаю, что это было странно и целоваться я не умею, но не жалею. — Думаю, ещё будешь жалеть, потому что так просто ты ему не объяснишь, что случилось, — Йохан вжался в чужую рубашку, тяжело вздыхая, обнял руками спину. Его дыхание сбилось, Йохан заерзал. — О нет, этот фокус не прокатит. Гриммер прижал его так сильно, что Либерт уже не мог сам двигаться, даже лёгкие покачивания ему бы не дались. — Сейчас тебе будет много чего хотеться, но мы будем терпеть, понял? — Гриммер шептал над самым ухом, заставляя Либерта окончательно расствориться в чужом тепле, — я не знаю, что ты принял, но я не отпущу тебя, пока жар не сойдёт. — Ты издеваешься, — Йохан застонал невнятно, медленно, почти бессознательно. — Это ты издеваешься надо мной, — Вольфганг зашипел, заставляя Либерта прислушаться. — Давай без провокаций, у тебя очень острый язык, а у меня не резиновое терпение. Если ты не согласен, то я могу запихать тебя в такси до дома. — За что мне это? — Йохан всхлипнул. Было сложно различить было ли ему больно из-за чего-то или он превратился в одну сплошную эрогенную зону. Одной рукой Гриммеру приходилось держать Йохана за спину и давить, а другой держать его голову, чтобы он не решил укусить за шею. Таким образом голова Либерта покоилась на чужом плече. — Я горю. — Я ощущаю, надо подождать, скоро станет лучше, — Гриммер погладил блондинистые пряди и Йохан почти заурчал под ним, удивительно податливый. Гриммер и без того знал, что чужая реакция никак к нему не относится и то ли от этого, то ли от близости Либерта становилось не по себе. Йохан не помнит, сколько это продолжалось, но Гриммер все время гладил его по макушке и затылку. Из этого Либерт может предположить, что не сильно долго, но зато, что было потом: целый спектр самых гадких эмоций. Хотелось вывернуть желудок наизнанку и поэтому, стоило Вольфгангу самому расслабиться, Йохан оттолкнул его из последних сил и прополз к туалетам. Ещё чуть-чуть и его вырвало бы на пол. Да и рвать было чем: желудочный сок, завтрак и напитки, которые он сегодня пробовал. Ощущение кислоты и рвоты во рту заставило протрезветь Мышцы резало и он осел рядом, опуская крышку унитаза и укладывая на нее голову, шумно дыша. Сейчас не хотелось даже знать, что это были за препараты, которые он проглотил, голова чугунной гирей не давала выбора. Мыслительные процессы покинули его, даруя освобождение телу. Гриммер по-прежнему гладил его, видимо, успокоенный тем, что все кончилось. Быть может и не все, но по крайней мере сейчас им ничего не угрожало. — Ты будешь зол, если я сейчас усну? — Йохан переплел свои пальцы с мужскими, разрешая Гриммеру гладить свою ладонь. В любом случае сейчас у него уже не было сил даже на то, чтобы стоять. — Прости, я знаю, что тяжёлый. — Я ожидал, что тебя придется нести, — Вольфганг усмехнулся над ним, — в любом случае, кто, если не я? — Не обольщайся, — Йохан прикрыл глаза и провалился в тревожный сон. Он ощущал как его поднимают, закидывают его руки на шею и берут под ноги, но ничего из этого не видел. Любые его предположения строились на том, как к нему прикасались. Проснулся он в машине Тенмы с Гриммером, который держал его голову у себя на коленях и что-то шепотом рассказывал. Они общались явно недолго при тусклом свете, но Либерту резануло глаза. Он рефлекторно прикрыл лицо предплечьями, выдавая себя с потрохами. Ну что ж, рано или поздно ему так или иначе пришлось бы столкнуться с осуждением Кензо. Но никто не спешил на него нападать, только в машине стало ещё тише, чем было до этого и Либерт сонно вытянул губы, стирая с них фантомное ощущение слюны. Спина болела, тело страдало от пережитых мучений. Йохан застонал, когда нога слишком резко потянулась где-то в бедре. — Тенма отвезёт тебя домой, — Гриммер где-то сверху улыбнулся, расправляя собственную куртку, которая сползла с плеча Либерта. — И в следующий раз одевайся теплее. — Мамочка, — Йохан нахмурился, кривя ровную линию губ и брови. Гриммер поводил рукой по его лбу и потом собирался встать, но Либерт как кот вцепился в его колени мертвой хваткой. Это причинило боль ему самому и Йохан чуть было не скривился. — Куда? — Ну не могу же я поехать к тебе домой или ты настаиваешь? — Йохан распахнул глаза и посмотрел так волнительно, что Гриммеру стало жалко его. Вольфганг зашептал: — тебе ничего не сделают, он обещал высадить тебя у самого подъезда и проследить за тем, чтобы ты зашёл домой. Если он не сделает этого, то фотографии вашего неудачного поцелуя рискуют попасть на первые страницы газет. Йохан мог поклясться, что Тенма и без того мог их подслушать и просто тактично не вступать в диалог, как понял, что Вольфганг намеренно перешёл на немецкий. — Ты манипулятор, — Йохан по-прежнему волновался оставаться с кем-то один на один и факт наличия пистолета у Кензо теперь как никогда явно пугал его. — Обещай, что если я позвоню, то ты немедленно поднимешь и приедешь? — А может быть иначе? — Гриммер улыбнулся, но Йохана это не утешило и он добавил: — я всегда поднимаю твои звонки и слежу за тобой даже тогда, когда ты не просишь, как было сегодня. Поверь, я сделаю всё, чтобы ты остался не тронутым. — Если бы мы были любовниками это звучало бы романтично, — Йохан прикусил губу, когда понял, что именно сказал и стыдливо потупил взгляд. Гриммер никак это не прокомментировал. На сегодня хватит Либерта и приключений. Уже с лихвой есть. Йохан не может определиться тревожно ему или нет, потому что лежать сейчас на задних сиденьях на самом деле не так уж и неприятно. Он тут не в первые по крайней мере и Кензо спереди молчит, лишних вопросов не задаёт, хотя Йохан на самом деле был бы не против прямо сейчас решить, что было тогда и поговорить откровенно. Но… Кажется, что этого лучше не надо делать. Он и так успеет ещё испортить отношения со всеми. Времени по горло и видеться они будут на работе вновь и вновь. — Можешь включить радио? — Йохан зазвучал хрипло, сонно и потом, немного мешкаясь, прокашлялся и уже чуть тише произнес: — пожалуйста. Тенма, до этого очень уверенно руливший машину немного удивился, будто не расслышал, но всё же просьбу выполнил. Либерту стало чуть легче. По радио пели тихо, ненавязчиво и немного ритмично. Йохан хотел бы поговорить о чем-нибудь и язык у него был неплохо подвешен на подобные дела, но волновался, как школьник. Либерт мог только тяжело вздыхать, перебирая собственные пальцы. Как он дошел до такого? Йохан немного покраснел, вспоминая случившееся. Он уже очень продолжительно сомневался в своих желаниях, в произошедшем и в том, стоила ли эта игра всех усилий и свеч, которые были на нее потрачены или была бесполезной… За окном стало уже очень темно, дома пролетали и под колесами асфальт отдавался тихим звуком трения. Тенма выглядел красиво, когда вёл и был серьёзен, хоть Либерт и осознавал почему. Его резала эта отстранённость. Йохану надо было объясниться, однако слушать его бы точно не стали, особенно если Гриммер рассказал ему о том, что Йохан был под наркотиком. Как Либерту в глаза Тенме смотреть? А ведь Йохан был почти уверен тогда в чужих ответных чувствах… Интересно, Кензо ощущал себя так же, как Либерт тогда, когда к нему прикасался Роберто? Ему тоже было так неуютно, отвратительно, если после на Либерта смотрели столь неприкрыто зло и осуждающе? Йохан краем ума понимал, что он не смог бы сделать ничего больше. Он не был сильнее Кензо и не смог бы его удержать, принудить, опорочить таким образом, как это происходило с ним самим. Мысль о том, что Кензо в чем-то хуже просто не могла улечься в голове Либерта. Но в то же время он верил, что очень сильно огрязнил Тенму. И быть может ему было не так плохо, потому что он мог в любой момент убрать Либерта, пускай и приложив силу. Что мог Йохан? Отдаться ситуации, прекратить сопротивление, чтобы не получить ещё больше синяков и выжить. Либерт вздохнул. Эти мысли вводили его пока ещё в ступор и он видимо был успокоен сном, ломкой после препарата и стрессом. Йохан не был способен на какие-то особенно яркие эмоции, на сложные рассуждения о моральности и правильности всего, что произошло. Он потёр лицо руками, вытянул шею и та прохрустела. В теле не присутствовало приятного растяжения как после гимнастики, зато было ощущение всепоглощающей тяжести. Настроения вообще не было, даже чтобы как-то разозлиться. Он стал овощеподобен. Наркотик заставил его мозг израсходовать очень много гормонов, которые влияют на эмоции. Поэтому хронически употребляющим бывает так тяжело выйти из состояния постоянного приема таблеток. Они живут ради получения тех ощущений, которые из них вытаскивает наркотик. — Гриммер немного рассказал мне. Я не эксперт в наркотиках, но тебе могли дать психоактивное вещество, судя по симптомам, — Тенма неожиданно вздохнул, будто разряжая обстановку молчания вокруг. Не будут же они так до конца жизни дутся. — Но не волнуйся, вероятно это был первитин или второсортный наркотик и он, конечно хуже натурального, но если ты не умер при первой пробе, то считай, что ты везунчик. — Везунчик, — Йохан хмыкнул, подбирая к себе ноги. Ощущал он себя паршиво, не способным говорить без пассивной агрессии. Ну да, его дурное возбуждение, а теперь ещё и пересыхание во рту вполне могли быть последствием ПАВа. И то что он не умер было утешающей новостью. — Не подумай, что я насмехаюсь, просто часто люди реально умирают от передоза дизайнерскими наркотиками и я рад, что сейчас ты жив, пускай тебе и очень тяжело, — Тенма говорил несколько скомканно, будто стесняясь Либерта, но всё же делал это. — Но ты принял их против своей воли и наверное тогда дело расследовали бы с точки зрения убийства. — Наверное, — у Йохана выступил холодный пот на груди. Он ведь реально мог погибнуть и был близок к этому. А потом подумал о том, что это не выгодно: убивать кого-то, зачем? Чтобы сесть в тюрьму? А поразмыслив ещё он понял, что скорее всего Роберто бы оправдали, выгородили из всего, что он сделал. Так было в приюте. Никто бы не поверил Йохану, что над ним надругался медик. Смешно? Либерт жмурится, силясь прогнать лишние мысли. Ну, умереть, конечно, страшно, но в последнее время он постоянно слишком близок к этой грани, которая отделяет нормальных людей от психически больных. И теперь уже не было загадкой, откуда могли пропасть наркотики, потому что достать их будучи врачом не так-то сложно. Значит, вероятно, он все же принимал не такие и грязные вещества, возможно, даже чище, чем он себе представляет? Йохан промычал в обивку машины. Тенма и вправду остановился ровно перед подъездом и когда Йохан, ковыляя на своих двух уставших до отказа ногах добирался до двери машина никуда не уезжала. Либерт оборачивался пару раз и в один из них Кензо тоже смотрел ему вслед, пересекаясь в Йоханом взглядами. И когда Йохан зашёл в сам подъезд и когда дверь захлопнулась Тенма упорно ждал, пока на этаже сверху загорится свет и будут расшторены окна или хотя бы проскользнет тень блондина. Так и случилось. В окно выглянул Либерт и помахал, Тенма двинулся с места. Рядом с ним была тень его сестры, которая снимала макияж, любуясь в зеркале. На балкончике прохладно и Кензо тем не менее идёт туда, будто это способно решить все его проблемы. В голове до сих пор крутится образ напуганного Либерта, его порозовевшие щеки и нервный смех. Что это было? Тенма может трактовать всё лишь по одной версии, которая не сильно радует его. Он поцеловал, потому что захотел, потому что думал об этом до этого и выносил эти идеи. Тенма вздыхает. Ему жалко разбивать чужое сердце, мечты и стремления, но объективно такой союз будет неугодным обществу, окружающим людям. Да и с точки зрения пользы тоже. Как он может встречаться с мальчиком, который значительно младше его? Об этом будет помимо того, что болтать весь город, так и окажется задета их репутация. Тенма не хотел портить чужую жизнь, не тогда, когда Йохан едва в нее вступил. Он же даже наверное и не встречался ни с кем никогда. Побесится — перестанет. Кензо верит в это. Либерт собьёт своё желание со временем и найдет кого-то лучшего для себя. Более молодого, сильного и желательно женщину. — Устал? — Ева курит, выпуская дым. Она в последнее время часто это делает. Возможно, сказывается факт новой любви, возможно, она просто немного нервничает. И курит она эстетично, стоит признать. Грациозно, как подобает светской даме. В ней нет нелепости или детской осторожности. — Нет, испугался, — Тенма говорит честно, врать ей смысла не имеет. Уже не имеет и раньше тоже не имело, Ева знает всё наперед и с ней хочется всегда максимально открыто, справедливо, чтобы без секретов, которые так часто обременяют их в разговоре с другими людьми. — Йохан поцеловал меня. — И ты убежал? — Ева хмыкает, будто только что услышала самую большую глупость. Тенма хмурится, но ничего не говорит, ему просто нечего добавить, — он такой хрупкий, не боишься, что что-нибудь случится? — С Йоханом все будет нормально, — Тенма немного горбится, словно его неприятно укололи. Он вздыхает непривычно нервно и бездумно ведёт раскрытой ладонью по железным перилам, — никому он не нужен. — Ты просто не видишь тех, кто смотрит на него? — Ева скинула бычок куда-то вниз, к машинам. На улице пахло землей, влажностью и теперь дымом и Кензо невольно морщился. Он не любил, когда курили, но Еве сказать что-то против не хотелось. Это было её право, её тело и он был никем. — Серьёзно, лучше бы ты разобрался с ним и накричал, чем просто ушёл. Понравилось хоть? — Это даже не было поцелуем, он просто прижался ко мне каменной статуей и не шевелился, — Тенма присел на корточки, упираясь лбом в холодное железо. Оно обожгло кожу, но ненадолго. Чужие каблуки контрастно простучали по плитке, отдаваясь звоном в атмосфере. — И не кричу я ни на кого. — Ну и дурак, — Хайнеманн села, кажется, рядом, даже не смотря на собственную дорогую одежду. От нее повеяло холодом, мятой, мелиссой, каким-то ворохом из духов. Фантомные женские волосы защекотали Кензо лицо. — Иногда надо злиться и быть уязвимым, как он теперь должен ощущать себя? Ты для него идеальный, безгрешный и такой же бездушный. — Говоришь как поэтесса, — Тенма хмыкнул куда-то в свою грудь. Ева любила размышлять о вечном, любила давать советы в любых делах и порой Тенме чудилось, что нет того, чего бы она не знала. Или прикидывалась, что знала. Но с особой тонкостью, стоит признать. — Ему не было страшно меня поцеловать, но теперь страшно, что я не злюсь? — Не в этом дело. Ты должен показать ему, что либо он тебе не интересен, либо интересен, — Ева где-то усмехнулась, по-лисьи облизала губы и вздохнула воодушевленно, будто дошла до истины, — но ты не дал ему отпора. Тебе всё же понравилось? Или ты не уверен? — Замолчи, — Кензо сжал губы, а потом, будто оправдываясь, добавил: — у меня с ним не получится, даже если ты будешь очень хотеть нашего романа. Он ещё ребёнок и я не злюсь на него, потому что прощаю ему этот вздор. — Редко ты кому-то прощаешь подобное, — Ева опять говорила правду и била ей в лицо, но Тенма не ответил. И Хайнеманн успокоилась, чуть отодвинулась и судя по шелесту начала новую сигарету. — Какие у него губы? — Шершавые, теплые, неловкие, — Кензо продолжил бы ряд, но этого хватило. Лучше бы он не смог да и не было желания. Зачем? Перед кем? Его слова были глухие, едва различимые на фоне нуклеарного заката и растворились так же незаметно, как были произнесены. Жизнь набирала новые, доселе неизвестные, обороты. И Тенму это пугало. Её новый вкус выводил из себя, кидал в стыд и дрожь.