И не кончается объятье

      Кира вернулась из поездки злая, как сто китайцев: что-то там не сложилось на интервью — то ли с документами, то ли с фактами биографии, то ли ещё с чем — Ольга из контекста разговоров не очень поняла, а докладываться ей, разумеется, никто не спешил. Её вообще, как водится, не звали, но она всё равно вышла поздороваться. Исключительно из вежливости. Поздоровалась, посмотрела, как взбешённая хозяйка квартиры наматывает круги вокруг дивана и раздражённо цыкает больным зубом на любую попытку её успокоить, и поспешно ретировалась обратно к себе в комнату: уровень психологической опасности явно в красной зоне, так что лучше не отсвечивать. Пусть госпожа Шмелёва чехвостит свою непутёвую партнёршу без свидетелей, не оглядываясь на гостью, в присутствии которой хочешь не хочешь, а нужно держать лицо и выбирать выражения.       Хотя Леру, конечно, жалко. У неё, бедолаги, день не задался с самого утра: сначала ходила полуживая, мучаясь жестоким похмельем, потом получила словесных оплеух за очередной рабочий косяк, потом собирала и носила в машину вещи, проклиная при этом высокую культуру быта, не позволяющую повесить наружный лифт. Теперь вот брошена наедине с разъярённой женщиной, у которой, похоже, тоже выдался не слишком удачный денёк. Как бы они там не поубивали друг друга.       Госпожа режиссёр прислушалась к повышенным голосам, что доносились из гостиной, покачала головой и вернулась к просмотру довольно нудного сериала, который начала смотреть уже под вечер от скуки и безысходности. Дома она, наверное, нашла бы себе какое-нибудь полезное занятие — ну, там, протёрла бы пыль, или постирала вручную деликатные вещи, или погладила постельное бельё — словом, внесла бы посильный вклад в уменьшение бытовой энтропии, раз уж в работе случился простой, — но тут, на чужой территории, она с самого утра маялась откровенной дурью. Во-первых, проснувшись, долго валялась в постели и давала себе зароки никогда больше не пить ничего крепче кваса (да и тот ставить на стол лишь по большим церковным праздникам). Во-вторых, со всех сторон обдумывала вчерашние откровения Леры и переваривала собственную недостойную роль во всей этой истории. Хотела даже удалить переписку с Кирой, но залезла перечитать напоследок некоторые моменты и залипла, вновь переживая эмоции, которых так не хватало в её женской замужней доле. Потом, конечно же, поддалась искушению и, представляя себе всякое-разное, не вполне приличное, опять довела себя рукоблудием до полного изумления и дрожащих ног.       В-третьих же, и последних, читала сомнительные группы во вконтактике и гуглила глупости: что такое «гей-радар», например, или где можно купить прикольные семейные трусы, в которых не утонет пятая точка одной небезызвестной особы. В общем, ничего полезного и нужного не сделала, а устала так, будто на заводе смену отпахала. Сил нет даже телевизор посмотреть.       Ольга домучила серию, закрыла крышку ноутбука и прислушалась. Вроде тихо. Интересно, просто устали ругаться или всё же договорились до чего-то конструктивного?       Сходить посмотреть, что ли? Госпожа режиссёр сползла с кровати, сменила спортивные штаны и мятую футболку на приличную юбку и майку, из декольте которой прелести не вываливались исключительно чудом, придирчиво осмотрела в зеркало лицо, подправила макияж и, решив, что выглядит достаточно привлекательно, отправилась на разведку.       Буря в гостиной действительно отбушевала, и на недавнем поле битвы царило некоторое подобие перемирия: заплаканная Лера суетливо готовила ужин, а Кира сидела на диване, держалась за щёку, смотрела в пространство прямо перед собой и монотонным голосом жаловалась на жизнь. Во-первых, она уже не девочка, чтобы всю ночь трястись в поезде в компании незнакомой, неприятно храпящей женщины вместо того, чтобы сладко спать в уютной постельке с женщиной знакомой. Во-вторых, сто лет не спускалась в метро (тем более московское) и ещё столько же не хочет этого делать. В-третьих, визовый офицер оказался дотошной сволочью, и она благополучно провалила интервью, запутавшись в показаниях. В-четвёртых, после всех злоключений в посольстве позвонил Марко и вынес ей остатки мозгов по поводу сроков грантовых работ. Отличное выдалось утро, что уж тут.       С вечерней лекцией тоже вышло всё не слава богу, потому что госпожа лектор в лице Киры Андреевны Шмелёвой так устала и так задолбалась, что думала о чём угодно, только не о символизме, в лабиринтах которого плутает гипотетический бедняга-художник. И как на этой неделе, когда в самом разгаре сессия, отчитать ещё две предусмотренные договором лекции, решительно непонятно. Разве что разорваться на много маленьких Кирюш.       Сценарий ещё этот прислали на ознакомление и утверждение. И спрашивается, когда она будет ознакомляться и писать замечания, если таковые найдутся? В перерывах между экзаменами и просмотрами? Вместо лекций? В кресле стоматолога? Параллельно с работой над грантом? В вечерней пробке? Вот когда?       — Много там? — деловито спросила Лера, когда её партнёрша, исчерпав список жалоб, обессиленно замолчала. — Давай я прочитаю и перескажу тебе самое важное.       — Ты-то прочитаешь, — пробормотала себе под нос Кира. — Потом перечитывать придётся.       — Я помочь хочу, — обиженно сказала Лера. — Так много там?       — Не знаю. Ещё не открывала.       — Там сорок две страницы стандартным кеглем, — вступила в разговор Ольга, чей приход воспринялся всеми как обыденная данность: мол, пришла и пришла, можешь с ужином помочь, если хочешь. А если не хочешь, то просто так посиди, украшением дивана. Госпожа режиссёр, разумеется, просто так сидеть не стала и к тому моменту, как госпожа Шмелёва перестала жалиться, успела помочь с нарезкой овощей для салата.       — Сорок две страницы, — обречённо повторила Кира. — За что ты меня так не любишь, Оля? Что я тебе плохого сделала?       — Я? — растерялась Ольга. — Я… Я тебя люблю. То есть… — осознав, насколько двусмысленно прозвучали последние слова в свете флирта и игривых переписок, она запнулась и попыталась исправить ситуацию: — Люблю как героиню, разумеется. Давно не получала такого удовольствия в процессе.       — В процессе? — приподняв бровь, заинтересованно переспросила Кира и наконец перестала пялиться в стену. — В каком таком «процессе»?       — В процессе написания сценария, — нервно ответила Ольга, покосившись на Леру, которая накрывала на стол, параллельно втыкая в телефон, и ничегошеньки вокруг не замечала.       — А-а-а, — протянула Кира. — Написания, значит. Надеюсь, в процессе чтения я тоже получу какое-нибудь удовольствие. Мазохическое, например.       — Уверена, тебе понравится, — промямлила Ольга, не зная, что сказать.       Кира громко фыркнула, но развивать тему дальше, слава богу, не стала.       — У меня голова сейчас лопнет, — опять пожаловалась она в пустоту стены. — В неё слишком много всего запихнуто.       — Тебе надо нормально отдохнуть, — сказала Лера. Она подошла к партнёрше сзади и принялась массировать ей голову. — Давай на выходных в Прагу рванём? Погуляем, развеемся, попьём пивка. Переключишься хоть немного. Давно же хотели. Давай?       — На выходных тут ещё будет Матвей. Куда я его дену?       — А, ну да, Матвей. — Лера тяжело вздохнула. — Во сколько его, кстати, завтра привезут? — поинтересовалась она. — Мне с самого утра уезжать или можно поспать?       — Можно поспать, — великодушно разрешила Кира. — У них самолёт поздно ночью, так что я сама за ним съезжу после работы.       — Понятно. — Лера помолчала, словно что-то обдумывая, а потом скептически спросила: — И как ты его вместе с коляской сюда затащишь, можно узнать? Лифт к завтрашнему дню не повесят. Опять по соседям будешь бегать?       — Гурген подъедет и поможет.       — Подъедет он, как же, — хмыкнула Лера. — Он только за водкой вовремя приезжает.       — Перестань, — поморщилась Кира. — Он подшился и уже полгода в рот не берёт, я же говорила.       — Ну-ну… Давай я подъеду, что ли? На всякий случай.       — Нет. — Кира покачала головой. — Не нужно. Матвей разболтает, что ты тут была, и Наталья мне потом печень выест. Без анестезии.       — Да и похуй.       — Нет, — холодно повторила Кира, и у Ольги, которая вообще не очень понимала, о чём речь, от её тона засосало под ложечкой.       — Как знаешь, — недовольно отозвалась Лера. — Моё дело предложить, твоё — отказаться. Сама же тут прыгать будешь.       И то ли накаркала, то ли в воду глядела: попрыгать следующим вечером пришлось всем: и Кире, которая никак не могла дозвониться до таинственного Гургена, и Ольге, которой пришлось сидеть в машине с мальчиком, пока госпожа Шмелёва бегала по подъезду и решала вопрос его транспортировки, и двум молодым парням, которых в итоге на это многотрудное дело подрядили.       Мальчик был похож на Наталью так, как только может быть похож сын на мать: такой же узколицый, белобрысый и светлоглазый, — а улыбался, морщил нос и хмурил брови совсем как Кира.       «Однако, — заметив это, подумала Ольга. — А говорят ещё, что мимика определяется исключительно генами. Разве что у мальчика какое-то расстройство, и он неосознанно копирует выражение чужих лиц? Непохоже… Мальчик и мальчик. Живой и общительный».       За то время, что они провели вместе, Матвей успел рассказать совершенно незнакомой тёте всё самое важное из своей мальчишеской жизни: что лет ему шесть, нет, шесть с половиной (почти семь, правда?), что мама и Слава сегодня полетят в Грецию на настоящем самолёте и будут там долго-долго (целую неделю и ещё два дня), что эту неделю он будет жить со «своей» Кирюшей и котом Батоном, и что кот, вообще-то, его, Матвея, друг, но у Славы аллергия на шерсть, и поэтому Батончик живёт с Кирюшей. И он, Матвей, тоже очень хочет жить с Кирюшей и, когда вырастет, обязательно к ним переедет. Вот.       Тут мальчик улыбнулся знакомой Кириной улыбкой, и Ольга невольно улыбнулась ему в ответ. Хороший мальчик. Добрый и неглупый. А то, что с ногами проблемы, так это его, похоже, не тяготит — вон как ловко он управляется со своей навороченной коляской и, подтягиваясь на руках, бодро ползает по дивану, пытаясь соблазнить кота привезёнными вкусняшками и игрушечной мышкой. Кот, к слову, никак не соблазнялся и вид имел не слишком довольный: Матвей, как и любой ребёнок, успел животному очень быстро надоесть.       — Ты куда, Батончик? — расстроенно воскликнул мальчик, когда кот спрыгнул с дивана и, подняв хвост, унёсся из гостиной на второй космической скорости.       — Отстань от него, Матюша, — попросила Кира. Она наконец перетаскала все вещи из машины в квартиру, присела на диван рядом с мальчиком и привычно схватилась за щёку. Вид у неё был усталый и больной.       — Болит? — сочувственно спросила Ольга.       — Угу. Стреляет прямо в глаз.       — И когда стоматолог?       — Послезавтра утром. — Кира взяла из рук Матвея, который настойчиво требовал внимания, какую-то игрушку и принялась вертеть её в руках. — Что это, мой золотой? Головоломка?       — Да. Сможешь собрать?       — А ты смог?       — Конечно. Давай, я тебе покажу. — Мальчик опять завладел игрушкой и принялся всяко-разно крутить её подвижные детали, что-то бормоча себе под нос.       — Оля, спасибо, что посидела с ним, — сказала Кира, убедившись, что ребёнок не требует её участия. — Всё как обычно, через то самое место.       — Мне не сложно.       — Гургена за что-нибудь подвешу, — мрачно пообещала Кира. — Пусть только ещё меня о чём-нибудь попросит.       — Гурген — это твой друг? — спросила Ольга, чтобы наконец прояснить роль таинственного мужчины с армянским именем в жизни госпожи Шмелёвой.       — Да. Вместе учились и вместе повидали некоторое дерьмо. Он, вообще-то, неплохой мужик, но пьёт запоями и никогда не помнит, что и кому обещал.       — Что ж, у всех свои недостатки, — процитировала Ольга финальную фразу из одного известного фильма, и Кира наконец слабо улыбнулась.       — Кирюша, я голодный, — справившись с головоломкой, внезапно сказал мальчик. — Очень.       — Ты разве не поел дома? — озабоченно спросила Кира. — Мама сказала дать тебе биолакт перед сном, и на этом всё.       — Я не хочу биолакт. Я хочу есть.       — Сейчас, — устало сказала Кира, — я немного выдохну и посмотрю, что там мама тебе положила на завтра. Суп вроде. Ты будешь суп?       — Нет. — Матвей помотал головой. — Я не хочу мамин суп.       — Понимаю, — со странным выражением лица пробормотала Кира. — Никто не хочет мамин суп, но мы… Что?..       — Мы ей не скажем! — весело рассмеявшись, продолжил мальчик. — Потому что любим и не хотим расстраивать.       — Верно. — Кира тоже улыбнулась и поднялась с дивана. — Давай бутерброды, что ли, сделаем?       — Я сделаю, сиди, — остановила её Ольга, которая как раз тёрлась у холодильника, делая вид, что ищет, чем перекусить, и при этом мучительно размышляла, нужно ли уходить к себе или можно составить компанию собравшимся. Уходить и потом сидеть в комнате в гордом одиночестве не хотелось. Насиделась уже. Как вернулась от участкового, так и сидела, перемалывая на мельнице переживаний впечатления от встречи с муженьком, который на сей раз хоть и выглядел прилично, но повёл себя совершенно по-скотски: пришёл раньше, каким-то образом попал на приём к капитану Долгих, оттеснив остальных жаждущих аудиенции, и к её прибытию успел изложить представителю закона свою версию событий. По этой версии она, Ольга Сергеевна Эссер, в тот вечер крепко загуляла с какими-то мужиками и, вернувшись домой под утро, получила от исстрадавшегося супруга закономерное «фи». А то, что он на это «фи» сил не рассчитал, так со всяким бывает. В следующий раз шляться не будет, верно, товарищ капитан?       Не то чтоб товарищ капитан был согласен с её благоверным, но и на неё, Ольгу, смотрел не слишком благосклонно. Как на шлюху и шалаву смотрел, что уж тут скрывать. И слушал её оправдания и возмущения вполуха, всем своим видом показывая, насколько ему плевать. У него, вон, целая приёмная просителей и скандалистов. Так что, уважаемая Ольга Сергеевна, вы уж впредь, будьте так любезны, в сомнительных компаниях полночи не зависайте, а если уж зависли, мужа потом не провоцируйте, он у вас нервный. Вы же, Дмитрий Алексеевич, руки извольте держать при себе, иначе в следующий раз пойдёт ваша благоверная на экспертизу, и одной беседой уже не отделаетесь. А сейчас ступайте с миром, придурки, других дел хватает.       «Ну ты и говнюк», — брезгливо сказала Ольга законному супругу, когда они вышли от участкового и остановились на крыльце здания районного отдела полиции, не зная, что делать — то ли разбегаться в разные стороны, то ли собачиться дальше.       «Сама такая», — вяло огрызнулся Дима, после чего, набрав в грудь побольше воздуха, начал привычно и нудно отчитывать жену и мать своего ребёнка за несуществующие грехи. Во-первых, нормальная верующая женщина уже давно бы простила искренне раскаявшегося мужа и вернулась домой, чтобы постепенно восстановить отношения. Во-вторых, он делает ремонт в квартире, где она тоже изволит проживать, практически один, без чьей-либо помощи, и был бы рад, если бы жена поддержала его хотя бы морально, так как старается он не для себя, а исключительно семьи ради. И семья могла бы быть хоть немного ему за это благодарна. В-третьих, пусть она имеет в виду, что он собирается взять кредит и заказать новую кухню. Да, пусть имеет это в виду и как-то планирует расходы, исходя из этого факта. Потому что кухня нужна, а без духов, кремов, трусов и ежедневных прокладок можно как-то пережить. Сколько, кстати, ей обещали заплатить на текущем проекте? Ему для понимания, как скоро получится закрыть этот сраный кредит, без которого можно было бы прекрасно обойтись, если бы она не выносила ему мозги каждый божий день.       И да, не нужно его пугать разводом. Если уж она совсем с глузду съедет и решит подать заявление, то пусть особо варежку на его имущество не разевает: квартира эта получена в наследство, к совместно нажитому имуществу отношения не имеет и разделу не подлежит. Он узнавал.       «Ах, ты узнавал», — насмешливо протянула Ольга с интонацией Катерины из фильма «Москва слезам не верит», после чего развернулась к муженьку спиной и быстро пошла прочь. Но как ни старалась убежать, всё равно услышала, что алиментов от него она тоже не дождётся, потому что он не дурак и уволится с канала в тот же день, как их разведут. А с неофициальных халтур шиш ей с маслом, а не алименты. Всё равно на ёбыря потратит, а не на ребёнка. Ребёнка он, кстати, через суд отберёт и сам на алименты подаст, пусть готовится.       Придурок. Господи, ну какой же придурок. Как, как она прожила с ним столько лет? Уму непостижимо…       — Спасибо, — меж тем поблагодарила её Кира за предложение сделать бутерброды. — Из меня плохой поварёнок. Да, Матюша? — Она села обратно рядом с мальчиком, и тот тут же ловко забрался к ней на колени, обнял за шею.       — Да! — подтвердил Матвей с таким гордым видом, будто неумение готовить — это достижение, тянущее как минимум на Нобелевскую премию. — Мама тоже не умеет, но думает, что умеет.       — Может, что-то посерьёзнее приготовить? — улыбнувшись детской непосредственности, спросила Ольга. — Бутерброды — это же не еда.       Она изучила содержимое холодильника и, заметив, что там прибавилось детских продуктов: всяких йогуртов, творожных сырков и прочих молочных ломтиков, — поморщилась. Пищевой мусор, и ничего полезного. Обернувшись, она обратилась к мальчику:       — Что ты любишь, Матвей?       — Макароны, — ответил тот и, подумав, добавил: — И сосиски. И борщ! Как в садике.       — Борщ, как в садике, я тебе завтра сварю, — с улыбкой пообещала Ольга. — А сейчас можно сделать макаронного монстра. Хочешь?       — А как это?       — Увидишь, — опять улыбнулась Ольга. — А может, хочешь помочь? — спросила она, заметив, как Кира болезненно морщится от каждого резкого движения ребёнка, что вертелся у неё на коленях.       — Да! — радостно отозвался Матвей.       — Давай иди сюда.       Мальчик довольно быстро и без посторонней помощи перебрался в коляску и подъехал к кухонному столу, на котором Ольга уже разложила необходимые ингредиенты: молочные сосиски, макароны и разноцветные овощи, из которых предстояло вырезать глаза и рты для детских карикатур на пастафарианское божество. Она показала Матвею, как нужно втыкать спагетти в сосиску, и тот принялся старательно и очень аккуратно делать из безобидных продуктов питания маленьких злобных ёжиков, которыми вскоре заполнил целую кастрюлю. Рот у него при этом не закрывался, и вопросы сыпались из него, как гречка из порванной упаковки.       Ольга вырезала из овощей мелкие детали и терпеливо отвечала на те вопросы, на которые знала ответ. Если не знала, как ответить, — молчала, и мальчик быстро переключался на другое. Или спрашивал у Киры, которая, выпив таблетку болеутоляющего, немного ожила, подключилась к процессу приготовления позднего ужина и принялась резать из морковки забавные фигурки, которые тут же сгрызались крепкими детскими зубами.       — Кирюша, мы пойдём завтра гулять? — спросил мальчик, когда кастрюлю с монстрами водрузили на плиту и заняться стало совершенно нечем.       — Нет, мой золотой, — покачала головой Кира. — Я работаю каждый день до выходных.       — А я с кем буду?       — С новой няней. Она будет приезжать каждое утро.       — Почему я не могу с ней гулять?       — Потому что в доме нет лифта, и вы не сможете спуститься без помощи.       — И зачем ты купила квартиру в доме без лифта? — вздохнув, спросил Матвей с такой недетской интонацией, что сразу стало ясно: за кем-то повторяет.       — Я уже и сама сто раз пожалела, Матюша. Еле поднимаюсь каждый раз.       — Ножки болят? Как у моей бабушки?       — И ножки, и ручки, и спина, — рассмеялась Кира. — И зуб вот ещё.       — До свадьбы заживёт, — уверенно сказал Матвей.       — До твоей точно, — согласилась Кира.       — А ты когда жениться будешь?       — Ох, не знаю, Матюша, — притворно вздохнула Кира. — А надо?       — Надо, — твёрдо сказал Матвей. — Вот мама со Славой женились, и тебе надо.       — Вот как? — со странным выражением спросила Кира, и Ольга зачем-то взглянула на неё, чтобы увидеть реакцию на явно неожиданную и неприятную новость. — Женились, значит? — повторила Кира. — Когда?       — Ну, позавчера или позапозавчера. Или даже неделя прошла, не помню уже. В церкви женились. Мама была такая красивая!       — Мама у тебя самая красивая, — вымученно улыбнулась Кира.       — У нас, — поправил её мальчик.       — Да, у нас, — согласилась Кира и вновь не слишком естественно улыбнулась. Ольга прекрасно знала эту натянутую на лицо улыбку, от которой буквально сводит все мышцы головы и шеи, — она так же улыбалась дочери, когда Дима мудачил настолько явно, что это становилось понятно даже ребёнку.       Медианное настроение среди собравшихся неудержимо устремилось к нулю, и даже макаронные монстры не спасли ситуацию: нет, Матвей, конечно, с энтузиазмом съел четыре штуки и даже попросил добавку, но вот взрослые поужинали без особого удовольствия — Ольге надолго отбили аппетит визит к участковому и то унижение, что пришлось там пережить, а Кира ковырялась в еде с таким страдальческим видом, что хотелось отобрать у неё тарелку, взять за руку и насильно отвести в ближайшую поликлинику к дежурному стоматологу. Ну нельзя же так мучиться.       Впрочем, вряд ли дело только в зубной боли — Кира заметно расстроилась, когда мальчик сказал, что мама и Слава «женились», да ещё и в церкви, и теперь явно грузится по этому поводу. Да уж, дела. Ольга привычно попыталась поставить себя на чужое место и представила, как они с Димой доходят до закономерного конца их брачного союза, разводятся и живут свои замечательные жизни по отдельности, а потом бывший муженёк повторно женится (в том числе и церковно, для него это важно). Будет ли ей какое-то дело до его нового счастья? Понятно, что сейчас, в моменте, когда они ещё не разведены и их брак переживает не лучшие свои времена, ей больно, неприятно и противно. Но потом? Спустя два-три года? Это ж насколько надо зациклиться на отношениях, чтобы не суметь отпустить? Впрочем, ей, Ольге, никто не изменял и из дома, отлучая от семьи и ребёнка, не гнал, так что поставить себя на место госпожи Шмелёвой она не может. Вот если бы Дима шлялся по бабам в то время, когда она хранила семейный очаг, а потом встретил ту единственную, что зажигает пламень в бейцах, — тогда да, было бы больно, неприятно и противно ещё очень и очень долго. Интересно, какая из этих эмоций у Киры преобладает?       Госпожа режиссёр покосилась на госпожу Шмелёву, которая как раз закончила убирать со стола и уговаривала мальчика пойти спать без мультика, и вдруг со всей страстью своей порядком обмелевшей души попросила у мироздания: пусть любви там не осталось ни на грамм, пусть Кире просто гадко и обидно, пусть она наконец всё это отпустит. Хотя как отпустишь, когда мальчик льнёт в поисках тепла и говорит «Кирюшенька моя» так ласково, как это умеют делать только дошколята?..       Ольга, почувствовав себя в семейной сцене третьей лишней, пожелала всем спокойной ночи и ушла к себе. Разделась, легла и в отсутствии сна принялась гонять по кругу осточертевшие мысли: о муже, который сегодня опять повёл себя как последний мудак, о дочери, которая на ровном месте нахамила ей по телефону, о Кире, которая, кажется, до сих пор сохнет по своей бывшей, прости господи, жене, и наконец о многострадальном сценарии, который госпожа Шмелёва ещё даже не начинала читать, а значит, утверждённые сроки поедут, и чтобы их хоть немного скорректировать в нужную сторону, Ирка Куркова изнасилует мозги и ей, Ольге, и этому мальчику, который оператор. Ну и так далее и тому подобное.       Господи, как остановить этот оборот дурных мыслей в голове и природе и начать спокойно жить? А ещё лучше просто уснуть и хоть на время обо всём этом забыть. Пойти валерианки, что ли, выпить? Кажется, в аптечке была.       Ольга встала с кровати и, накинув халат, пошла в гостиную, пребывая в святой уверенности, что Кира и мальчик давно спят, и, значит, никого она там не потревожит.       Однако приглушённый свет в гостиной горел, и сама хозяйка квартиры сидела на диване в какой-то прострации — по крайней мере, на приход гостьи никак не отреагировала и, кажется, вообще ничего вокруг себя не видела и не слышала. То ли настолько устала, то ли, пытаясь успокоиться, приняла что-то угнетающее центральную нервную систему.       — Не помешаю? — смущённо кашлянув, спросила Ольга. Она плотнее запахнула халат, чтобы не было видно, что под ним нет ничего, кроме трусов, и выжидающе уставилась на Киру.       — Что, прости? — не сразу отреагировала та. — А, нет, не помешаешь. Делай что хотела.       — Спасибо. — Ольга, заметив, что часть дивана разложена в спальное место, а рядом лежит стопка постельного белья, недоумённо нахмурилась: — Ты будешь спать здесь, что ли?       — Да, — всё так же заторможенно и как будто даже с усилием ответила Кира. — Матвей уже достаточно большой, чтобы спать с кем-то. Так что он в спальне, а я здесь.       — Ну блин. — Ольга покачала головой. — Давай я лягу здесь на диване, а ты у меня на кровати. А то неудобно как-то.       — Перестань, всё нормально.       — Нет, я серьёзно, — продолжала настаивать Ольга. — Получается, я тебя стесняю своим присутствием.       — Оля, перестань, пожалуйста, — устало попросила Кира, и Ольге сразу расхотелось настаивать.       — Ладно, как хочешь. Ты когда спать?       — Да надо уж ложиться. А что, есть другие предложения?       — Нет. — Ольга пожала плечами и решила несколько изменить причину, что привела её в гостиную на ночь глядя: — Просто не могу уснуть и вот решила попить чаю, чтобы не уснуть вообще никогда.       — Интересное решение.       — Да уж.       Ольга включила чайник и вновь вернулась к дивану, чтобы присесть и скрасить ожидание светской беседой. Однако разговор откровенно не клеился, а сидеть в молчании почему-то было неловко. Наверное, из-за проклятого халата, который упорно не желал выполнять свои предметно-гардеробные функции и скрывать одновременно грудь и колени — нет уж, дорогая халатовладелица, либо то, либо другое, либо и то и другое, но совсем чуть-чуть. Прямо-таки этюд в эротических тонах. А Кира, между прочим, на это безобразие даже не смотрит! Уставилась прямо перед собой и молчит как партизан на допросе. Ладно.       Ольга тихо вздохнула и от нечего делать решила навести порядок на журнальном столике, на который Матвей небрежно свалил свои детские сокровища: трансформера, головоломку, раскраску, карандаши, мышку и вкусняшки для кота, какой-то перемотанный скотчем свёрток, явно недетское кольцо… Очень приметное кольцо. Так, стоп. Ольга, признав в свёртке пакет с фотографиями, в котором она однажды, поддавшись излишнему любопытству, проковыряла нормальную такую дыру, немного притушила пожар ОКР в своей душе и украдкой взглянула на Киру. Та по-прежнему сидела, окутанная пустотой неясного происхождения, — усталая и печальная.       — Тут какое-то кольцо, — небрежно сказала Ольга. — Это твоё? Не потеряется? Батя ведь может скинуть и загнать куда-нибудь.       — Да, это моё, — с усилием сказала Кира. — Надо убрать.       — Красивое какое… Можно посмотреть?       — Пожалуйста.       — Такое необычное. — Ольга вспомнила «свадебную» фотографию, на которой две счастливые женщины (госпожа Шмелёва и её новоиспечённая, прости господи, жена) демонстрировали фотографу символы нерушимости их любовного союза, и внезапно опять почувствовала много странного: то ли зависть, то ли раздражение, то ли не очень светлую грусть. Чёрт знает что, короче.       — Да, необычное, — меж тем со вздохом согласилась Кира. — Это делал наш… мой приятель по моему эскизу. И оно вроде как… обручальное.       — Очень красивое, — ещё раз повторила Ольга. — Я бы таким обручилась, — добавила она и, только сказав, поняла, какую двусмысленную глупость сморозила. Поняв, мучительно покраснела.       — Для этого придётся сначала развестись, — странно взглянув на неё, заметила Кира.       — Это такая проблема?       — Не знаю. — Кира пожала плечами. — Скорее, да, чем нет.       — Ладно, — вздохнув, сказала Ольга. — Я усиленно думаю в этом направлении. Такие вещи надо носить, — сказала она, отдавая кольцо.       — Зачем?       — Ну, не знаю… Просто обидно, когда такая красота лежит и никого не украшает.       — Наталья, наверное, своё в ломбард сдала, — усмехнувшись, сказала Кира. — По цене лома.       — Ну что ты такое говоришь?       — А что? Ты бы стала носить обручальное кольцо после развода? Или выйдя замуж повторно?       — Нет, — помедлив, ответила Ольга. — У меня самое обычное, ничем не примечательное. Как и весь наш брак, в общем-то. Но и в ломбард, конечно, не сдам. И Наталья никуда ничего не сдала, я уверена.       — А я вот уже ни в чём не уверена, — покачала головой Кира. — Мы прожили вместе четырнадцать лет, и мне казалось, я знаю её как себя. Мне казалось, она счастлива со мной. Что я для неё значу так же много, как она для меня. Что мы семья. А оказалось — нет.       — Так бывает. — Ольга, не зная, что сказать и чем утешить, пожала плечами. — Чаще, чем нам бы того хотелось.       — Да, бывает… Вот только почему так бывает? Когда она сказала, что больше не любит, что хочет разойтись, что жить так дальше нельзя, я просто впала в какой-то ступор. И потом долго ещё спрашивала и себя, и её: что, что нужно было сделать не так? Ведь я же делала всё, чтобы она была счастлива. Любила, заботилась, поддерживала в любых начинаниях, всегда и везде играла на её стороне. Знаешь, как-то оно изначально так повелось, что ей всё время чего-то не хватало. Всё время что-то не устраивало. Сначала была свистопляска с работой. Ну, ок, не хочешь ты после интернатуры работать районным педиатром? Пожалуйста. Иди учись дальше, поступай в ординатуру. Как-нибудь проживём на мою зарплату и твою стипендию, с голоду ещё никто из бюджетников не помирал. Поработала в больничке, выгорела и больше не можешь? Ладно. Получай вторую вышку, как-нибудь справимся. Ах, не хочешь бросать медицину? Ну, я, блядь, не знаю, что ещё предложить? Сплясать, разве что. — Кира горько усмехнулась. — Это я сейчас так думаю, а тогда, в моменте, — плясала. Ну и доплясалась, похоже.       — Бросать медицину? — неловко переспросила Ольга. — Я думала, она просто психолог. Ну, без медицинского образования.       — С ним самым, — вздохнув, ответила Кира. — Первый «мед» по специальности «Педиатрия». Ординатура по психиатрии. Работа в детской больничке со всеми вытекающими. Весёлые были времена. Но не очень. С фондом этим тоже. Придумала, вписалась, набрала детей и теперь ноет, что не тянет физически. И так со всем, Оля, понимаешь? Просто со всем. А я в итоге почему-то виновата, что получилось не так, как она хотела.       — Ни в чём ты не виновата, — возмущённо сказала Ольга. — Что за инфантилизм?       — Ну вот как-то так. — Кира развела руками. — Это ещё что. С ребёнком ещё круче было.       — С Матвеем?       — Да.       — И что там не так было? — аккуратно, чувствуя себя игроком в «Сапёра», спросила Ольга.       — Сначала всё было так, — вздохнула Кира. — То есть мотивация, конечно, хромала: типа, раз не получается с карьерой, то давай рожать, часики-то тикают, — но тут уж как есть. Она очень хотела ребёнка, говорила, что благоприятный момент может так и не наступить, что мы почти десять лет вместе и надо решаться, что ей уже хорошо за тридцать, что надо беременеть и рожать прям срочно. Вот приспичило: вынь и положь, — и я опять уступила, хотя понимала, что рожать особо некуда: живём в коммуналке, она — психиатр в районном ПНД, зарабатывает тем, что на дому из запоев выводит, и если что-то пойдёт не так, в любой момент может уехать в места не столь отдалённые, я только кандидатскую защитила, зарплата нищенская, халтуры не сказать чтобы много. В стране тоже какая-то херня назревает, а уехать возможности нет. В общем, не самый удачный момент, сама понимаешь. В итоге на третью инсеминацию мы еле наскребли по сусекам, и я уж думала, в следующий раз придётся почку продавать, но, аллилуйя, всё получилось.       Кира замолчала, и Ольга, воспользовавшись паузой, осторожно заметила:       — Как-то ты всё это недобро рассказываешь.       — А с чего мне быть доброй? Я тот период как страшный сон вспоминаю. Если Наташе приспичит, то всё, туши свет, мозги будут вынесены всем и каждому, пока желание не исполнится.       — И как ты только с ней жила? — улыбнулась Ольга, почувствовав, что собеседница не вложила в последние реплики никаких отрицательных коннотаций.       — Сама не понимаю, — слабо улыбнулась в ответ Кира. — Сильно любила, наверное.       «А сейчас?» — чуть не спросила Ольга, но вовремя прикусила язык. Она тут не с подружайкой разговоры разговаривает, а с… А с кем, собственно? Госпожа режиссёр задалась вопросом, кем для неё стала эта женщина за столь короткое время знакомства, и не нашла ответа. Не подруга, не приятельница, не просто знакомая. Кто тогда? Кто-то, кто одновременно может быть близким и далёким, родным и незнакомым, понятным и загадочным. И называется этот человек — «возлюбленным». То есть возлюбленной. То есть какая, к чёрту, разница, как он там называется, потому что этого, конечно, не может быть. Потому что не может быть никогда.       Ольга ошарашенно взглянула на Киру, которую только что представила в новом для себя свете, и та, будто что-то почувствовав, неуверенно спросила:       — Что такое? У меня козявки на лице?       — Н-ничего, всё нормально, — отводя глаза, поспешно сказала госпожа режиссёр. — Ты рассказывала, что Наталья тебе все мозги вынесла ещё до беременности. Представляю, что было во время. — Она заставила себя улыбнуться и не смотреть на госпожу Шмелёву взглядом больной овцы. Ей просто надо обдумать своё внезапное озарение в спокойной обстановке, наедине с собой. Но не сейчас, сейчас Кира должна выговориться, ей это, похоже, необходимо.       — Ты знаешь, нет, — сказала Кира. — В беременность у нас всё было отлично. Наверное, гормоны играли у обеих, и это было очень счастливое, я бы даже сказала, безмятежное время. Второй медовый месяц. — Госпожа Шмелёва улыбнулась так светло и так грустно, что госпожа режиссёр насупилась: очень ей надо, чтобы тут изливали душу и рассказывали о своей неземной любви к другой. Однако Кира перемены её настроения не заметила и продолжила: — А потом на третьем скрининге у плода нашли патологию — тяжёлый порок развития позвоночника, — и всё хорошее в нашей совместной жизни закончилось. Навсегда. Я помню, как Наташа позвонила и рыдала в трубку, что это конец, что ребёнок родится глубоким инвалидом (уж она-то как врач это прекрасно понимает), что она не хочет класть на заботу о нём всю свою оставшуюся жизнь, и внезапно — что это я во всём виновата.       — Почему ты?       — Потому что не хотела ребёнка вообще и этого ребёнка в частности. И мироздание нас за это наказало таким вот извращённым образом. Да, — Кира на мгновение задумалась, — тогда у нас ещё всем заведовало мироздание, а не Господь Бог.       — И что потом? — тихо спросила Ольга, уже зная, впрочем, каким будет финал истории.       — Ну, что потом? — Кира судорожно, словно проживая пережитое ещё раз, вздохнула. — Потом тяжёлые роды, кесарево, кровотечение, ребёнок в реанимации, Наташа — тоже. И я даже не знала, что с ними, как они, могла лишь позвонить раз в сутки и узнать про общее состояние. Врачи со мной, естественно, не общались — по нашим законам я никто и звать меня никак. Мать Наташкина знала больше, но мне не говорила, терпеть меня не могла и делала всё, чтобы нагадить. Это сейчас мы нормально общаемся — горе и общие заботы сближают, а тогда она чуть ли не в лицо мне плевала, считала, что это я её доченьку с пути истинного сбила… И ничего, что у Натальи до меня с десяток женщин было, всё равно я виновата. Ладно, речь ведь не о том… Матвею нужно было делать срочную операцию, чтобы убрать грыжу и сшить нервные окончания, но у нас никто не брался — нет нейрохирургов такого профиля, нет оборудования, нет лекарств, ничего, блядь, нет. Встал вопрос о поездке в Израиль, и я начала искать деньги: открыла сбор, поставила на уши всех друзей и знакомых, заняла у всех, у кого смогла занять… Семьдесят тысяч долларов. Тогда для меня это была огромная, просто неподъёмная сумма. Плюс билеты туда-обратно, специальный трансфер, проживание, питание, в общем, до хрена всего… Вот Лера злится, что я всяких алкашей домой таскаю и жизни ей тем самым не даю, но тут, как бы, такое дело: каждый из этих алкашей, когда я пришла и попросила, без лишних слов отдал последнее. Гурген вообще машину продал — довольно приличный по тем временам шевроль, — и теперь я ему по гроб жизни должна. Так же как и Виктору Петровичу, отцу Леры. Он тогда у нас в академии уже не преподавал, ушёл на вольные хлеба, мутил что-то на аукционах, деньги у него водились — это правда. Но и для него семьдесят тысяч бачей тоже, конечно, были не той суммой, которую можно кому-то подарить. Одолжил с формулировкой «отдашь, когда сможешь». А что я там могла?.. Работала как проклятая, конечно, но всё заработанное уходило на бесконечные обследования и реабилитации. А потом и вовсе пришлось взять отпуск за свой счёт, потому что Наташа не вывозила. Матвей плохо ел смесь, из-за этого не набирал вес, было много неврологических проблем. Они не вылезали из больниц. А если были дома, то Наташа почти всё время плакала, звонила мне на работу, говорила, что хочет убить себя. Что выкинет его из окна и сама выкинется. И что это нам наказание за то, что мы… такие. И чтобы я не смела к ней больше прикасаться. И вообще, лучше бы меня в её жизни не было.       — Жесть какая, — тихо сказала Ольга, когда Кира остановилась, чтобы перевести дух. — Это всё очень тяжело.       — Тяжело, когда ты пытаешься выгрести в одиночку, — мрачно ответила Кира. — Хорошо хоть, Наташина мать подключилась, и нам как-то удалось выправить ситуацию: я занималась Матвеем, а она таскала дочь по психиатрам, пока не подобрали антидепрессанты и жизнь наша не заиграла новыми красками… Теперь, благодаря очередному психологу, мы пришли к Богу, ходим в церковь и живём праведно: не пьём, не курим и в карты не играем. Я уж молчу про такие мелочи, как секс. Да и вообще, как выяснилось, вся наша любовь, вся нежность, вся духовная близость, невероятная, почти мистическая связь, четырнадцать прожитых вместе лет — всё это, видишь ли, бесовское искушение.       — Значит, ей так легче, — попыталась неуклюже утешить собеседницу Ольга. — Такие люди к Богу приходят через отрицание себя прежних.       — Конечно, легче, — согласилась Кира. — Вот только я тоже человек и заслуживаю честности. А она не нашла в себе сил сразу сказать: мол, так и так, прошла любовь, завяли помидоры, душа просит гетеросексуальной гавани. Нет, мы зачем-то жили вместе, зачем-то пытались сохранить какую-то видимость отношений, даже спали по пьяни, а потом в её жизни появился этот Слава, и я осталась у разбитого корыта: ни жены, ни ребёнка, ни дома. Я уж молчу про тот блядский цирк, в который она превратила последний год нашей совместной жизни: то я не так обращаюсь с Матвеем, то не так ем, то не так дышу, то купила не то, что нужно, то дома не бываю и ничем не помогаю. В общем, дурдом. А у меня как раз карьера пошла в гору, и я тупо начала работать, хвататься за всё, чтобы наконец раздать остатки долгов и хоть немного отвлечься от того пиздеца, что творится дома. И вот, спустя год такой развесёлой жизни, она наконец призналась, что встречается и спит с мужиком, и что мужик этот прислуживает в церкви, а значит, не чета нам, грешникам-атеистам-обосрышам, и что надо как-то решать вопрос с домом, в который мы обе вложили деньги и за который ещё не выплачена ипотека, и что она, конечно, хотела бы остаться в нём, потому что привыкла и потому что удобно с коляской. Ипотеку она, так уж и быть, сама доплатит, а мою долю отдаст при первой же возможности.       — До сих пор отдаёт? — поинтересовалась Ольга, которая уже ничему не удивлялась и только с привычной брезгливостью отметила тот факт, что блудила Наталья не с каким-то сферическим мужиком в вакууме, а с алтарником, то есть с тем, кого выбрали из всей общины за праведность и благочестие. От коих этот персонаж, несомненно, далёк. В общем-то, ничего особенного, она уже давно научилась отделять подобное от веры и жизни во Христе, но всё равно противно.       — Ну, — подтвердила её догадку насчёт денег Кира.       — Ай, молодца, — восхитилась Ольга и, не сдержавшись, добавила: — Умеете вы, Кира Андреевна, спутников жизни выбирать.       — Да она нормальная была, — вяло запротестовала Кира. — Это потом крышечка с чайничка слетела. Да и я тоже хороша. Надо было разбегаться, когда она в эту ебанину ударилась, но я, идиотка, всё на что-то надеялась, думала, ещё можно как-то всё исправить… Починить, что ли… Да и к Матвею, если честно, прикипела. Он был такой маленький, такой беспомощный, так жалобно плакал, так нуждался во мне… В отличие от неё… В общем, родной он мне, и я по нему очень скучаю. Теперь вот вообще непонятно, что будет, раз эти товарищи «женились». — Кира брезгливо поморщилась и вдруг спросила: — Знаешь, что самое идиотское во всей этой истории?       — Что?       — Что спустя четырнадцать лет совместной жизни она разлюбила, а я… я — не до конца. Бывает же. — Кира грустно хмыкнула. — Два года прошло, а я до сих пор иногда чувствую… чувствую много разного. Несмотря на всё это говно.       — Мне жаль, Кира, — тихо сказала Ольга, не зная, как реагировать на такую откровенность.       — Брось, — отмахнулась Кира. — Людей надо уметь отпускать. Даже любимых. Особенно любимых.       — Наверное, ты права. — Ольга вздохнула. — Но всё сложнее, когда есть… дети. — Она чуть не сказала «родные дети», запнулась и, чтобы сгладить впечатление недосказанности, добавила: — Почти невыносимо.       — Это правда, — кивнула Кира, — ребёнка отпустить не получится. И именно поэтому в цивилизованных странах признают однополые браки. Чтобы в случае чего партнёр имел право участвовать в жизни собственного ребёнка, а также мог справедливо поделить совместно нажитое имущество. А не вот так вот всё через жопу, как у нас с Натальей.       — Ты знаешь, я никогда не задумывалась об этом в таком ключе, — тихо сказала Ольга и, сделав над собой усилие, призналась: — Я как раз думаю… думала, что однополые браки — это прикрытие гнили и разврата. И что любви в таких браках нет.       — О как, — внезапно развеселилась Кира. — А вы, оказывается, лютая гомофобка, Ольга Сергеевна. Не стыдно?       И уставилась, поганка такая, прямо на прелести госпожи режиссёра, которые разве что не вываливались из запаха подлого халата, потому что кое-кто перестал за этим делом следить. Ольга поспешно свела вместе разошедшиеся лацканы и возмущённо воззрилась на госпожу Шмелёву, которая, нисколько не смутившись, уже разглядывала открывшиеся её взору чужие колени.       — Мне не стыдно, — нервно ответила Ольга. — И я не гомофобка, а здравомыслящая женщина. Сама подумай, вляпалась бы ты в такую историю, если бы предпочитала мужчин?       — Но я, к сожалению, не могу заставить себя предпочитать мужчин.       — Почему?       — Ну как тебе сказать. Возбуждаюсь, знаешь ли, исключительно от красоты женских организмов и к существованию без возбуждения, секса и оргазма, увы, не стремлюсь.       — Можно подумать, кто-то стремится, — огрызнулась Ольга. — Оно само так получается.       — Вот видишь.       — Что — видишь? — пожала плечами госпожа режиссёр. Ей вдруг до сухости во рту захотелось выпить (наверное, так и становятся бытовыми алкоголиками), и она неуверенно предложила: — Может, выпьем немного? Или ты спать?       — Выпьем? — удивилась Кира. Она горько усмехнулась и спросила: — За что? За упокой большой любви?       — Нет, — покачала головой Ольга. — За то, что любовь сильнее разлуки, но разлука бывает длинней.       — Что-то знакомое. Откуда?       — Бродский. Не очень точная цитата.       — Зато замечательно подходит ситуации. — Кира вздохнула и взглянула на часы. — Нет уж, Оля, я пас. Второй час ночи, вставать в шесть… Я и так-то полутруп — не представляю, как завтра буду работать.       — Отдыхай, конечно, — поспешно согласилась Ольга, устыдившись, что уже битый час маячит на чужой территории и не даёт никому покоя. Помявшись, она попросила: — Только можно я быстро заварю себе какую-нибудь ромашку?       — Пожалуйста.       — Ты ложись, не обращай на меня внимания.       И пока госпожа режиссёр заваривала травяной чай и искала в аптечке настойку валерианы, Кира действительно быстро заправила постель, разоблачилась до очередных семейных трусов с Симпсонами и легла. А вырубилась так вообще, кажется, в полёте до подушки. Бедняга.