И не кончается объятье

      Кира уехала, и в квартире стало очень тихо. Так тихо, что Ольге даже начало казаться, будто в доме, кроме неё самой, нет ни одной живой души, что, разумеется, не соответствовало действительности. Во-первых, под боком лежал и неистово мурлыкал вечно голодный рыжий кот, а во-вторых, где-то за стеной переживала личную драму Валерия, с которой четверть часа назад не сочли нужным попрощаться хотя бы словесно, не говоря уже о чём-то большем.       Госпожа режиссёр воскресила в памяти эпизод у порога квартиры (в качестве актёров — всё те же лица и кошачья морда) и устало покачала головой: то ли фривольный водевиль с вкраплениями порнографии, то ли эротическая драма с элементами гротеска. Одно неизменно: непременная пошлость l'amour à trois и открытый финал. Настолько открытый, что никто, как водится, ничего не понял.       Нет, правда, по-дурацки как-то всё вышло. Вот зачем, скажите на милость, она опять влезла в чужие отношения и взяла на себя чужую роль? Зачем, зачем, зачем? Надо было прикинуться полутрупом и медленно, не привлекая внимания, отползти к себе в комнату, а потом сидеть там и не отсвечивать — глядишь, и не оказалась бы бессловесной статисткой в очередной семейной сцене. Да, надо было поступить именно так. Вот только Кира столь неуклюже накладывала себе еду, то и дело роняя мимо тарелки овощи из салата и макароны, что Ольга не выдержала: усадила эту невозможную женщину за стол и быстренько подала ужин. Накормила, напоила, пустым разговором развлекла. Потом зачем-то опять влезла не в своё дело и посоветовала не идти на интервью в спортивной толстовке с текстовым принтом — мол, не слишком это уместно и лучше отдать предпочтение кэжуалу, надев джинсы, однотонную футболку и пиджак. Не слишком удобно, зато универсально — и в пир, и в мир, и в добрые люди, как говорится. Кира после непрошеного совета странно на неё посмотрела, однако спорить не стала — ушла переодеваться и собираться дальше.       И пока она собиралась, госпожа режиссёр, параллельно занимаясь наведением порядка на кухне, переваривала этот непонятный взгляд, пытаясь хоть как-то его интерпретировать и на том успокоиться. Быть может, она поступила ужасно грубо, указав на огрехи чужого гардероба, и теперь госпожа Шмелёва едва сдерживается, чтобы не высказать потерявшей берега гостье своё возмущение?       Нет, вряд ли. Взгляд был, скорее, растерянный, недоумённый, чуточку смущённый и вовсе не таил в себе никаких претензий. Возможно, Кире просто неловко, что чужая женщина взяла на себя функции близкого человека и так заботливо хлопочет, пытаясь накормить и прилично одеть? Или же она наконец связала облик принарядившейся госпожи режиссёра с их недавней игривой перепиской и представила себе что-нибудь такое… волнительное? Интересно — что?.. И как часто она вообще себе что-то представляет? И делает ли при этом что-то со своим телом, как это делает она, Ольга? И если делает, то что именно?..       Хотя, когда ей представлять и делать? Либо работает, либо светит «лицом года», либо трахается с молодой любовницей, в перерывах — разбирается со своей бывшей, выбивая редкие встречи с ребёнком, которому она, согласно действующему законодательству Российской Федерации, никто. Весёлая жизнь, ничего не скажешь.       А всё-таки интересно, что ей нравится в сексе, кроме этих странных игр в гиджил-любителей? Валерия, наверное, знает и регулярно применяет свои сокровенные знания на практике, и вообще видела свою партнёршу всякой. Например, только со сна. Ольга представила, какой может быть Кира утром — сонной, мягкой, тёплой, податливой, — и у неё перехватило дыхание от какого-то неясного чувства, в котором было намешано всего понемногу: и жаркого томления тоскующей плоти, и невыразимой нежности мятущейся души, и той щемящей тоскливой обречённости, какая бывает, когда понимаешь, что желанному не суждено сбыться.       «Господи, да что же со мной происходит? Что за дурацкие фантазии… опять? — растерянно подумала она, поймав себя на том, что уже добрую минуту намыливает со всех сторон одну и ту же тарелку. — Это уже просто ни в какие ворота не лезет. — Сердито засопев, она наконец сполоснула многострадальную посудину и, потакая унаследованной от матери обсессии, принялась протирать от капель все поверхности, до которых только смогла дотянуться. — Скорее бы заказчик утвердил сценарий, чтобы можно было двигаться дальше… Хоть отвлекусь».       Она отложила тряпку, стянула с рук тонкие латексные перчатки и, склонившись под мойку, занялась мусором — после вчерашних посиделок столь прозаическим делом никто не озаботился, и в гостиной уже начало откровенно пованивать. Причём отнюдь не розами. Она переложила часть отходов в другой пакет, завязала завязки и уже собралась компульсивно навести порядок везде, до чего дотянутся беспокойные руки, как вдруг почувствовала, что кто-то пристально смотрит ей в спину. Точнее, не совсем в спину, а если уж начистоту, то вовсе даже не в спину. Она оставила в покое набитый до отказа мусорный пакет, который так и не успела извлечь из ведра, медленно выпрямилась и не торопясь обернулась. Кира сидела на диване и действительно смотрела — тем самым неподвижным взглядом матёрого василиска, который раньше казался ей, Ольге, неприятным и даже отталкивающим, а ныне манил, завораживал, лишал остатков воли и здравого смысла. Обладательнице этого взгляда стоит только позвать, и она, Ольга, пойдёт на зов, слово заворожённый бандерлог, и сделает всё, что прикажут, а впоследствии, наверное, даже не будет сожалеть о содеянном.       Почувствовав головокружение, она качнула головой — словно загипнотизированный китайский болванчик — и, стремясь унять биение разогнавшейся крови, которое многие ошибочно принимают за порхание бабочек в животе, прижала руку к солнечному сплетению — именно там, под тонким слоем мышц и кожи, трепетала некая, наверняка известная науке и даже имеющая латинское название жилка, отвечающая за любовное томление и за любовную же сладость. Да-да, никаких порхающих насекомых, одна сплошная физиология.       Ольга уже хотела сделать шаг в направлении женщины, которой была обязана столь интересными телесными переживаниями, как та вдруг отвела от жертвы взгляд и резко поднялась с дивана.       — Надо ехать, — со вздохом сказала она и, взяв документы и сумку с макбуком, направилась в прихожую.       Госпожа режиссёр нервно облизнула пересохшие губы, судорожным движением оправила юбку, из которой только что едва не выпрыгнула навстречу приключениям, и поспешно отвернулась к раковине. Сполоснула руки и чуть ли не вприпрыжку побежала следом за хозяйкой квартиры: надо проводить, попрощаться, пожелать хорошей дороги, запереть дверь, в конце концов, раз уж Валерия не собирается этим заниматься.       — Всё взяла? — не слишком твёрдым голосом спросила она, пытаясь унять трепетание проклятой жилки и вызванное этим трепетанием сладкое томление во всех сочленениях организма. — Паспорт, телефон, документы? Зарядки? — Она вспомнила, как задавала такие же вопросы мужу, когда тот уезжал в очередную командировку, и недовольно передёрнула плечами: вот уж о ком о ком, а о Диме ей сейчас думать совсем не хотелось. Только настроение портить. Точнее, не настроение, а то особое состояние, когда флирт и неясное возбуждение, им порождённое, становятся прелюдией к чему-то большему, что ещё только зарождается между ней и этой женщиной. От этого предвкушения, от его несомненной греховности, от бесстыдного, столь несвойственного её холодноватой натуре вожделения тело настолько обалдело, что уже не подчиняется разуму, и потому так гулко бьётся сердце, и так лихорадочно блестят глаза, и так нестерпимо горит лицо — будто его натёрли мелкой наждачкой.       Она прижала ладони к горящим щекам и заставила себя смотреть куда угодно, только не на госпожу Шмелёву, которая подозрительно долго копалась в шкафу и, к слову, тоже цвела как маков цвет. Ах, если бы не обиженная Лера, сидящая в соседней комнате, сюжет нынче свернул бы совсем в другую сторону — Ольга чувствовала это безошибочным женским чутьём, — и, возможно, весьма и весьма круто.       Впрочем, вспомнишь лихо — оно и появится. Тихо отворилась межкомнатная дверь, и из спальни в коридор вышла заплаканная Валерия.       — Ты всё взяла? — едва слышно спросила она у своей партнёрши, которая внезапно вспомнила, что пора одеваться и выходить, и наконец вылезла из шкафа.       — Всё, — буркнула уже отвечавшая на этот вопрос Кира. Она присела на одно колено и начала завязывать шнурки на кроссовках. — Если что и забыла — переживу.       — Ничего не хочешь мне сказать? — ещё тише прошелестела Лера, и госпожа режиссёр, почувствовав себя третьей лишней, начала медленно пятиться в сторону гостиной.       — Не хочу, — холодно ответила Кира и, выпрямившись, принялась навьючивать на себя рюкзак и сумку с макбуком. — Спасибо, наговорилась уже. Вот так, — она провела пальцем по шее, наглядно показывая, покуда она сыта пустыми разговорами, — всё, пока.       — Возьми плащ или куртку, — остановила её Лера. — В Москве холодно, обещают дождь.       Госпожа Шмелёва скривилась, как от кислого, однако куртку из шкафа достала. Перекинула её через руку, коротко кивнула на прощание всем заинтересованным лицам и стремительно вышла из квартиры, предоставив остающимся возиться с замком.       Лера сразу же развернулась и ушла к себе, а Ольга, коротко вздохнув, заперла дверь. Разумеется, если бы она тут не маячила, у этих двух барышень вышел бы совершенно другой разговор, и кто знает, чем бы он завершился. Может, и помирились бы. У них не заржавеет.       Она вернулась в гостиную, доделала все бытовые дела и всё же упаковала проклятый мусор, из-за которого была вынуждена демонстрировать заинтересованным лицам свою пятую точку. Хорошо хоть, непрактичная юбка не подвела — обтянула и обрисовала всё в лучшем виде. Пресловутое женское чутьё подсказывало, что в произведённом эффекте можно не сомневаться.       Ольга не торопясь, мурлыкая себе под нос какую-то глупую песенку про любовную любовь, прогулялась до помойки и выбросила мусорные пакеты. На обратном пути поболтала с суровой консьержкой, которой непременно нужно было знать, кто она такая и у кого изволит квартировать. Потом вернулась к себе и, отыскав телефон, отправила Кире сообщение с просьбой отписаться, что такси без приключений доставило её на вокзал.       «Чтобы мы не волновались», — присовокупила она, после чего прилегла на кровать и долго размышляла о том, во что нынче превратилась её бедовая жизнь: во фривольный водевиль с вкраплениями порнографии или всё же в эротическую драму с элементами гротеска? Или, быть может, в пошлую комедию положений, где ей отвели незавидную роль третьей лишней? Спасибо хоть, не рогоносицы. На эту роль небесный режиссёр, кажется, утвердил Леру, хоть ей про то и не известно.       Ольга тяжело вздохнула и вновь взялась за телефон, на экране которого высветилось уведомление о принятом сообщении. Это Кира коротко ответила, что обязательно отпишется, и действительно спустя сорок минут отчиталась: мол, благополучно добралась, села в поезд и с удовольствием почитала бы книгу или легла спать, но вместо этого будет полночи разгребать очередной Лерин косяк, за который опять пришлось мучительно краснеть и оправдываться перед коллегами. Ольга пожелала ей одним пакетом спорой работы, удачного разрешения всех проблем, последующей спокойной ночи и засим хотела откланяться, однако госпожа Шмелёва прощаться не пожелала, и не успела госпожа режиссёр и глазом моргнуть, как вновь оказалась втянута в некую то ли сомнительную, то ли откровенную переписку, в ходе которой разве что нюдсы не отправила. И то только потому, что никто не попросил. А жаль. Она бы сделала парочку из чистой любви к искусству. Ну так, чтобы не было видно лица и, разумеется, без откровенной пошлятины. Тени, полутона, манящая недосказанность.       Ольга даже попыталась осуществить задуманное, используя подручные средства и большое зеркало в ванной комнате, однако быстро разочаровалась и отступила: ни света нормального, ни модели приличной, ни даже красивого белья, которым можно прикрыть недостатки. В общем, не обнажённая натура, а одно сплошное недоразумение. Невозможно работать. Совершенно.       Фрустрированная госпожа режиссёр выскочила из ванной комнаты словно ошпаренная кошка и тут же, не отходя от кассы, решила потратить деньги, которых нет, на самое эротичное бельё, какое только найдётся в бутиках среднего сегмента. О том, как она вообще дожила почти до сорока лет и при этом ни разу ни перед кем не дефилировала в кружевных, прости господи, трусах, лучше вообще не думать. А то ведь выйдешь в ходе расследования на этого придурка, который муж, и на саму себя — тоже не сказать чтоб шибко умную. Была бы поумнее — давно бы развелась и баловала нюдсами другого мужчину.       «Или женщину», — добавил строгий до бесполости внутренний голос, и Ольга, вздохнув, согласилась со своим внутренним судиёй. Она представила, как радует откровенными фотографиями одну небезызвестную особу, как та на это реагирует, как смотрит и какие слова говорит, и, представив, решительно направилась обратно в ванную комнату, где всласть наэкспериментировалась с режимами массажного душа. Господи, храни технический прогресс! Что бы она без него делала?       После телесных переживаний внезапно захотелось есть. Ольга взглянула на часы и решила, что ещё не слишком поздно немного пошуметь на кухне. Она вышла в тёмный коридор и уже приготовилась красться мимо хозяйской спальни, будто мастер искусства ниндзюцу, как вдруг заметила слабый отсвет, который свидетельствовал, что в гостиной кто-то есть.       Лера, конечно же. Кто же ещё? Госпожа режиссёр подавила в зародыше недостойное желание вернуться к себе, чтобы не встречаться с женщиной, которой не без её помощи только что наставили очередные виртуальные рога, и решительно переступила порог гостиной. В конце концов, не она виновата в том, что этой девочке не хранят верность. Да и можно ли назвать флирт на грани фола — изменой? Ведь ничего же серьёзного не было и, вероятнее всего, не будет. А если и будет, то объяснение с вышедшей в тираж любовницей — не её, Ольги, головная боль. Пусть госпожа Шмелёва сама разбирается.       Она бросила в сторону дивана, на котором скорбным изваянием сидела Лера, нейтральное «привет», подошла к холодильнику и, так и не дождавшись ответной реплики, неуверенно спросила:       — Можно я тут свет включу?       — Включай, — каким-то неживым голосом отозвалась Лера.       — Привет, Сири, включи свет над кухонной зоной, — скомандовала Ольга и, когда умный дом выполнил требуемое, украдкой взглянула на Леру. Та сидела на диване и, жмурясь от яркого света, поспешно вытирала мокрые дорожки слёз с лица. Госпожа режиссёр, увидев, каким детским жестом она это делает, мгновенно устыдилась своих недавних умозаключений, что её хата с краю и что мысленная измена — не измена вовсе. Чувствуя себя последней дрянью, она строго спросила:       — Ревёшь?       Лера в ответ угукнула и, шмыгнув носом, что-то невнятно пробормотала.       — Ну же, — сказала Ольга, не зная, как быть и что делать. — Не стоит оно того, поверь.       — Не стоит, — эхом отозвалась Лера. Немного помолчав, она гнусаво спросила: — Кира хоть поела? Ну, перед тем, как уехать.       — Поела, не переживай, — успокоила её Ольга. Кажется, утешения от неё не ждут, и слава богу, как говорится. Она заглянула в холодильник, оценила нетронутые запасы еды и заботливо предложила: — Ты бы тоже перекусила. Погреть что-нибудь?       — Нет, спасибо. — Лера покачала головой. — Я не хочу.       — Развезёт же, — предрекла Ольга, бросив многозначительный взгляд на бутылку явно крепкого алкоголя, что стояла на журнальном столике прямо перед её собеседницей. — И очень быстро.       — Ну и пусть, — мрачно сказала Лера. — Пусть развозит. Нажрусь сегодня, и похуй на неё. Только и знает, что жизни учить: то не делай, это не говори, сюда не ходи, с тем не общайся. Пиздец просто. Спелись с моим папашей. — Лера нехорошо усмехнулась и, сделав глоток из стакана, который держала в руках, продолжила: — Нашёлся тоже хрен с горы. Святоша, блядь. Маме много лет изменял, Кате (это мачеха моя) тоже изменяет. Кобелина.       — Как и многие мужики, — нейтрально отозвалась Ольга, которой совершенно не хотелось поддерживать разговор о папе-депутате-искусствоведе-сидельце, который оказался ещё и бабником. Нет, конечно, если бы она писала свой бессмертный роман, биты которого, наверное, уже покрылись плесенью на жёстком диске её ноутбука, — тогда да, тогда бы она не упустила шанс послушать о столь колоритном персонаже. И послушала бы, и выспросила бы все детали, и сделала бы после пару заметок для памяти, а сейчас… Сейчас ей это было ни к чему и хотелось побыстрее закончить беседу, чтобы уйти в комнату и не поддерживать тягостный разговор с женщиной, чья партнёрша не считает нужным хранить в отношениях верность и всячески это транслирует в сторону одной госпожи режиссёра. Да так интенсивно, что уже передатчик дымится. Равно как и приёмник у другой стороны.       Ольга явственно представила, что, где и у кого во всей этой истории дымится, и мучительно покраснела. «Вот же ж зараза какая!» — подумала она то ли о себе, то ли о госпоже Шмелёвой, то ли о её методах соблазнения неискушённых женщин. Не успокоится ведь до тех пор, пока у кое-кого дым не пойдёт из всем известного места.       Госпожа режиссёр нервно хмыкнула и, отогнав дурацкие мысли, сосредоточилась на том, чтобы сделать себе чай с бутербродом. Сделала и уже хотела, пожелав спокойной ночи, уйти, но Лера её остановила:       — Оля, посиди со мной, пожалуйста, — попросила она. — А то пью тут в одиночестве, как последний алкаш.       — Ну… я не знаю, — растерялась Ольга. — Я…       — Пожалуйста, посиди, — повторила Лера. — Вина нет, но ром можно разбавить, и будет некрепко.       — Нет, — покачала головой Ольга. — Я так часто и так много не могу.       — Ну пожалуйста, — вновь умоляюще попросила Лера. — Меня так разъёбывает со всей этой ситуации, ты не представляешь. И даже поговорить не с кем.       — Ладно. — Ольга обречённо вздохнула, поставила на журнальный столик свой нехитрый ужин, присела на диван рядом с собеседницей и, проглотив слово «опять», спросила: — Что случилось-то у вас?       — Ничего, — буркнула Лера, но тут же, противореча самой себе, продолжила: — Стерва эта ебанутая случилась, вот что.       — Это та, которая бывшая Киры?       — Ну.       — Так. — Ольга мысленно закатила глаза, однако во внешний мир свои эмоции транслировать не стала. Вместо этого, понимая, что человеку нужно просто выговориться, поинтересовалась: — И что она такого сделала… э-э-э… ненормального?       — Да всё! — воскликнула Лера. — Всё, что она делает, — это максимально ебануто и проклято. Она просто конченая, Оля. Просто конченая. — Лера потянулась за бутылкой, налила в стакан новую порцию рома, сделала большой глоток, поморщилась от крепости напитка и, закусив яблочной долькой, наконец продолжила: — Она там куда-то уезжает — то ли в отпуск, то ли в паломничество какое-то, хрен её знает, — и попросила Киру, чтобы её сын неделю тут пожил, с нами. Вернее, не с нами, а с вами, потому что меня на этом празднике жизни быть не должно. — Лера угрюмо замолчала и вновь приложилась к выпивке. — Мне, Оля, предложено пожить недельку где-нибудь в другом месте. И я не знаю, за что она со мной так? Разве я заслужила? Почему я вообще должна куда-то уходить из своего дома? Почему?       — Не знаю, — покривив душой, ответила Ольга. — Может, Кира просто хочет побыть с мальчиком? Ты говорила, Наталья не даёт им общаться.       — Может, — обречённо согласилась Лера. — Я всё понимаю, Кира скучает по Матвею, он ей как сын, но, блядь, так нельзя… Просто нельзя. Сейчас эта сука такие условия ставит, а что потом? Заставит её меня бросить? Или что?.. — Лера немного помолчала, ожидая реакции, не дождалась ничего вразумительного и продолжила: — А знаешь, Оля, что больше всего меня бесит? Что Кира идёт у неё на поводу, прыгает на задних лапках, чуть ли не в жопу целует. Пиздануться просто.       — М-да, ситуёвина, — пробормотала Ольга, чтобы хоть что-то сказать, однако Лера, занятая своими переживаниями, её уже не слушала.       — Ладно, — быстро, выплёскивая из себя накопленные обиды, говорила она, — я могу ещё понять тот год, когда они только расстались. Кира таскалась по съёмам, не привыкла жить одна, была травмирована её изменой с этим мужиком, у нас ещё толком ничего не началось. Но сейчас-то, блядь, что? Мы, вообще-то, уже полгода вместе, живём под одной крышей и, надо же, спим в одной постели. Пора бы этой стерве смириться с этим фактом, как ты считаешь, Оля?       — Ну, наверное, — не слишком уверенно согласилась одуревшая от количества вываленной на неё информации Ольга.       Ну надо же. Оказывается, не Кира изменила своей бывшей, прости господи, жене с этой девочкой, а наоборот — та ей, да ещё с каким-то неизвестным мужиком, что в контексте лесбийских отношений, наверное, переживается особенно тяжело и остро. Одно дело, когда чувства себя исчерпали и ты перестаёшь быть нужным партнёру по вполне прозаическим и объяснимым причинам, другое — когда тебе предпочитают мужчину по той простой причине, что он мужчина, а ты вот никак не можешь отрастить себе мужские причиндалы и хоть как-то конкурировать на равных. Да уж. Интересно всё-таки у них всё устроено. Интересно.       Наверное, Наталья изначально была нормальной и просто не смогла устоять перед харизмой и обаянием госпожи Шмелёвой (а также, очевидно, перед другими умениями, которые пригождаются, хм-хм, «в хозяйстве») и так оно всё завертелось-закрутилось, а потом пошло по накатанной: ведь сколько-то они вместе прожили и даже каким-то образом заделали ребёнка (зачем — непонятно, — но это, как водится, совсем другая история). А потом что-то в отношениях разладилось, и Наталья вернулась, так сказать, к истокам, и это понятно: ребёнка лучше растить в традиционной семье, кто бы что ни говорил. Ну а Кира, выходит, осталась не у дел и тяжело всю эту свистопляску переживала. И даже понятно теперь, зачем она замутила с Лерой: чтобы зализать раны и забыться в других отношениях и чтобы самооценка не ушла совсем в минус. Только вот что-то не особо забывается, судя по её поведению и поступкам. Грустно, конечно. И опять же не до конца понятно, какая роль в этой семейной мелодраме отведена ей, Ольге? И нужно ли вообще принимать участие в съёмочном процессе или лучше всё же уехать на съёмную квартиру, а потом плавно свести общение с этой женщиной на нет? А может, напротив, стоит остаться? Наедине с ней? То есть, конечно, не совсем наедине — дома будет ещё мальчик по имени Матвей, но он маленький, а маленькие дети рано ложатся и спят, как правило, крепко. Ох, ох, что же делать?..       Госпожа режиссёр немного помолчала, обдумывая ситуацию, однако ничего путного так и не придумала. Вздохнув, она повернулась к Лере, которая паузу в разговоре использовала с толком — влила в себя четверть стакана рома и теперь сосредоточенно рассасывала дольку шоколада. Смущённо кашлянув, Ольга неуверенно спросила:       — Мне, наверное, тоже лучше уехать, как думаешь?       — Зачем? — не поняла Лера.       — Ну просто, — замялась Ольга, — чтобы Наталья не подумала чего ненужного.       — А что она может подумать? — ещё пуще удивилась Лера. — У нас тут постоянно кто-то трётся, и она это прекрасно знает. Кира ведь и раньше домой всех таскала. Она такая. — Лера залпом допила остатки из своего стакана и потянулась за бутылкой. Налив, небрежно добавила: — Да к тому же ты не из наших, и это видно. Хотя, знаешь… — Она немного помолчала, а потом выдала неожиданное: — При первой встрече мне показалось, что ты тема.       — «Тема»? — недоумённо переспросила Ольга. — Что такое «тема»?       — Ну, тема. В смысле, не гетеро. Лесбиянка или би. Теперь-то понятно, что нет. Муж, ребёнок, все дела.       — Вот как, — после небольшой паузы, которая потребовалась, чтобы переварить услышанное, сказала Ольга. — Почему?       — Что — почему?       — Почему тебе так показалось?       — Ну-у-у, — протянула Лера. — Не знаю. Смотришь ты иногда так — непонятно.       — Это, видимо, профессиональная деформация, — пробормотала Ольга, чувствуя, что краснеет. — Всех к кадру примеряю.       — Ну да, наверное. — Лера хмыкнула. — Помню, ещё Кире тогда сказала, что у меня гей-радар сработал, и ты, наверное, би.       — А она что?       — Ничего, — пожала плечами Лера. — Она вообще других не любит обсуждать. Говорит, это некрасиво. А чего некрасиво-то? Все сплетничают.       «Не все», — хотела сказать Ольга, однако в последний момент передумала. Так-то Лера права, и грех празднословия настолько сладок и внешне безобиден, что редко встретишь человека, который может противостоять соблазну перемыть косточки ближнему своему. Обычно такие люди увлечены собой или каким-то делом, и им просто неинтересно переливать из пустого в порожнее водичку досужих рассуждений. И Кира, стало быть, из таких, да оно и понятно: творцу столь высокого уровня негоже растрачиваться на мелочное злословие, от которого живой душе никакого проку — один вред. А так, конечно, похвально, похвально. Ещё бы верность хранить научилась, и вообще цены бы ей как человеку не было.       Ольга вздохнула и, взяв в руки чашку с уже остывшим чаем, сделала большой глоток. Проглотив, поморщилась: невкусно, когда еле тёплый.       — Выпью, наверное, тоже, — сказала она, решив, что всю полученную против воли информацию надо как-то утрамбовать и систематизировать, и лучше делать это не на трезвую голову. Потому что по трезвости хочется наклеить на всю эту лесбийскую «Санта-Барбару» ярлычок «дичь», после чего убрать с глаз долой куда-нибудь на задворки памяти. И не делает она этого лишь потому, что уже маячит в повествовании третьестепенным персонажем, которого внезапный плот твист может выкинуть на передовую сюжета. Надо же как-то ориентироваться в происходящем.       Она сходила за стаканом, льдом и кока-колой, разбавила ром в пропорции один к трём и, пригубив получившийся напиток, поморщилась: всё равно крепко. Однако послевкусие оказалось неожиданно приятным, и она решила, что сварганенная из подручных средств «отвёртка» вышла очень даже ничего. Пить можно.       — Ну как? — полюбопытствовала Лера. — Не слишком крепко?       — Нормально, — рассеянно ответила Ольга и вновь мысленно подступилась к теме, которая не давала ей покоя: оставаться наедине с Кирой или не оставаться? Своеобразное «быть или не быть», вот только отнюдь не в гамлетовском контексте. Того, как и любого мужчину, интересовали вопросы жизни и смерти, добра и зла, борьбы и смирения, а вот госпожу режиссёра, как женщину, источник жизни и её сосуд, терзал вопрос более прозаический: давать или не давать? И если давать, то не слишком ли рано она собралась это делать? А если не давать, то зачем она тогда играет в эти игры с госпожой Шмелёвой? В общем, серьёзные вопросы, на которые почему-то не находится однозначного ответа.       — Эй, ты чего загрузилась? — спросила Лера, заметив, что гостья цедит свой ром с очень сложным выражением лица.       — Да так, — вяло ответила Ольга, которой от непривычно крепкого напитка и непосильных размышлений уже немного захорошело. — Как-то мне всё равно не по себе из-за этой ситуации с Натальей, — не поднимая глаз на собеседницу, продолжила она. — Вдруг подумает чего… Не знаю, как оно у вас, а у нас, у норм… то есть у гетеросексуальных людей, за такое и по лицу получить можно. Не хотелось бы.       — Ой, Оля, камон, — внезапно развеселилась тоже не вполне трезвая Лера, — не загоняйся даже. Эта стерва, конечно, тупая, но не до такой же степени. Она знает, что Кира в отношениях со мной. И знает, что Кира пиздец какая верная. Так что…       Госпожа режиссёр, которой именно в этот момент приспичило сделать глоток рома, услышав последние слова своей визави, от неожиданности поперхнулась и, издав какой-то странный, не вполне человеческий звук, принялась истошно кашлять, силясь освободить дыхательные пути.       — Ну ты чего? — взволнованно спросила Лера. — Подавилась? Похлопать?       — Не… не надо, — выдавила из себя красная от натуги Ольга. — Всё… всё нормально.       Восстановив дыхание, она воззрилась на свою собеседницу как на восьмое чудо света и какое-то время бездумно пялилась на неё, силясь понять, не шутят ли с ней злые шутки. Потом, смутившись, отвела взгляд. Бедная девочка, похоже, и правда верит в то, что сказала, и Кира в её картине мира действительно «пиздец какая верная», и на госпожу режиссёра кто-то просто залип в профессиональном контексте, следуя своему внутреннему побуждению творца, и на тёмной лестнице никто никого не совращал, а ей, Ольге, тогда просто сделали лимфодренажный массаж груди — без какого-либо сексуального подтекста. И написывают сегодня весь вечер исключительно из желания пообщаться с умным образованным человеком, а не для того, чтобы уложить при случае в постель. Господи, ну и хрень! Разве ж можно быть такой дурочкой?       Ольга хмыкнула и невинным голосом заметила:       — Верные люди по нынешним временам большая редкость.       Провокация, конечно, но надо же убедиться, что не ослышалась и что одну там художницу всерьёз считают олицетворением верности и преданности. Нашлась, блин, лебёдушка.       — Ну, Кира такая, — с явным недоумением пожала плечами Лера. — За четырнадцать лет, что они вместе с этой стервой были, ни разу налево не сходила. А надо было. Потому что ни мозгов, ни совести у этой курицы нет.       «Да уж, великая вещь — репутация», — вздохнув, подумала Ольга, но вслух, разумеется, ничего говорить не стала. Вместо этого поддалась греху праздномыслия и какое-то время размышляла, действительно ли госпожа Шмелёва не тяготилась верностью в браке, или же Лера просто не всё знает о своей партнёрше и её нравственных ориентирах.       «Ох, да какая мне разница?» — раздражённо подумала она, рассердившись то ли на Киру, которая однажды вздумала любить какую-то там Наталью, то ли на Леру, которая своей наивностью и инфантильностью временами откровенно подбешивала, то ли на саму себя, которой отчего-то есть до всего этого дело. Как будто своих проблем мало.       Она налила себе ещё рома и, поколебавшись, решила не разбавлять. Так тоже вкусно, хоть и крепковато, конечно. Голодный желудок судорожно сжался от хорошей порции сивушных масел, которую в него залила безалаберная хозяйка, и тут же, взбунтовавшись, забросил в пищевод дозу напрасно выработанной кислоты. Ольга, почувствовав, как начинается изжога и как подкатывает к горлу голодная тошнота, одумалась и поспешно схватилась за бутерброд. Жевала колбасу и запоздало думала, не идёт ли нынче Петров пост, который она обычно блюла, равно как и все другие значимые аскезы. «Нет, вроде рановато», — решила она и не без удовольствия доела бутер. Ведь даже если по церковному календарю и настало время молиться и умерщвлять плоть, то что с того? Пост — это не только и не столько отказ от скоромной пищи, сколько подавление услаждений, какой бы природы они ни были. Пост — это усмирение гордыни и страстей, затрагивающих не только тело, но и душу. Пост — это особое состояние сознания и мысли. Пост — это очищение. А она пару часов назад, провожая Киру, так «наусмиряла» свои страсти и так «наочищалась» потом в душе после её бесстыдных сообщений, что кусок мёртвой плоти в желудке уже вообще не играет никакой роли. А ещё… Ещё она знала, что согрешила, но почему-то не чувствовала себя виноватой. Да, ей было маетно и страшно, но каяться в этой маете и этом страхе, увы, не хотелось. Быть может, потому, что были они чем-то меньшим, нежели настоящий смертный грех. Или, наоборот, настолько большим, что покаяние не имеет никакого смысла.       Её вялые размышления о грехах и погибели души прервала громкая мелодия из колонки, к которой, по всей видимости, был подключён телефон Валерии. Во всяком случае, при первых звуках та подскочила как ужаленная и бессмысленно заметалась по гостиной, ища свой айфон. После недолгих и, увы, безуспешных поисков, боясь пропустить звонок, она нервно воззвала к мощи искусственного интеллекта:       — Привет, Сири, ответь на вызов.       — Лера, ну твою же мать!.. — спустя несколько секунд прогремел на всю гостиную голос Киры. — Почему рабочий номер недоступен? Как люди должны до тебя дозвониться? А?       — Я не знаю, — растерянно сказала Лера.       — Что? — переспросила Кира. — Говори громче, плохо слышно.       — Я не знаю, — громко повторила Лера, подходя ближе к умной колонке. — Не знаю, почему он недоступен.       — А кто знает? — вкрадчиво спросила Кира.       — Я посмотрю, что с ним, — угрюмо ответила Лера. — Не ори только.       — Хорошо, Лера, я не буду орать, — сухо сказала Кира. — Но тут, знаешь ли, такая занимательная история вышла, ты не поверишь. Еду я, значит, в такси, и звонит мне Иван Николаевич. Секретарь одного там Союза художников. Знаешь такого?       — Ну, знаю.       — Прекрасно, — холодно отозвалась Кира, и даже непосвящённая в ситуацию Ольга поняла, что ничего прекрасного в ней нет, и раз уж госпожа Шмелёва начала ёрничать, то — всё, туши свет, спасайся кто может, и пора бы её помощнице собирать вещи и валить с планеты. — Звонит он мне, значит, — продолжила меж тем Кира, — и ехидно так спрашивает, собираюсь ли я присутствовать на заседании этого самого Союза в пятницу, и если собираюсь, то почему до сих пор не ознакомилась с анкетами и альбомами соискателей? А если ознакомилась, то почему не черканула хотя бы пару строк по каждому? А я, Лера, сижу и не знаю, что ему сказать, потому что анкеты эти грёбаные вместе с альбомами в глаза не видела. Догадываешься почему?       — Нет, — мрачно ответила Лера. — Я их тоже не видела.       — Да неужели?       — Не видела, — упрямо повторила Лера.       — Они у меня в почте, Лера, — елейным голосом сообщила Кира. — Письмо прочитано и никак не помечено. Как так вышло, не знаешь?       — Вышло и вышло, — чуть не плача сказала Лера. — Что я сейчас могу с этим сделать?       — Дей-стви-тель-но, — издевательски протянула Кира. — Что ты можешь сделать? Быть может, нормально работать, нет?       Лера молчала. Ольга сидела как мышка и, кажется, даже не дышала — ещё не хватало, чтобы госпожа Шмелёва узнала, что она тут культурно выпивает с её любовницей, попутно обогащаясь подробностями чужой интимной жизни.       — Так, короче, — подвела итог Кира, — я вернусь, и будем серьёзно разговаривать, Лера. Очень серьёзно. И на этот раз даже Виктор Петрович тебе не поможет, это я тебе гарантирую.       — Да похуй мне уже! — жалобно воскликнула Лера. — Что вы меня терроризируете оба?!. Достали!       — Успокойся, — брезгливо попросила Кира. Подождав, пока её просьба возымеет действие, она продолжила: — И запиши меня к стоматологу. На вторник или среду. Найди там какое-нибудь окно.       — У Анны Борисовны всё очень плотно, ты же знаешь, — робко сказала Лера.       — Значит, запиши не к Анне Борисовне. Мне уже, честно, всё равно к кому. Просто запиши.       — Болит?       — Да, ноет постоянно.       — Ты взяла нурофен?       — Взяла, — сварливо отозвалась Кира. — Всё, пока. Посмотри, что там с рабочим телефоном, и будь на связи.       Она положила трубку, и Лера тут же ушла искать свои телефоны. В гостиной же, несмотря на открытое окно, воцарилась такая плотная тишина, что у госпожи режиссёра опять начало закладывать уши. «Ну что за мерзость? — нервно подумала она. — Отит, опухоль слухового нерва, последствия перелома носовой перегородки?»       Она потрясла головой и с некоторой опаской прислушалась к странному гулу в левом ухе, которого до сей поры никогда не слышала и, честно говоря, не горела желанием услышать. Да и вообще: до переезда в Питер она ощущала себя совершенно здоровым человеком, а тут посыпалась детальками, словно пациент из медицинского набора лего. Ещё бы, столько времени жить в перманентном стрессе и даже не позволять себе иногда немного выпить, чтобы расслабиться… «Это было стратегической ошибкой», — решила она и, не торопясь, смакуя, выпила ещё божественного нектара под названием «ром». И почему она раньше его не пила? Ведь вкусно же! И по жилам течёт такое приятное тепло, как после… Ну, как после оргазма. Бывает же.       Она сделала ещё глоток дивного напитка, который по злой иронии судьбы распробовала лишь на старости лет, и, расслабленно откинувшись на спинку дивана, полезла читать сообщения от госпожи Шмелёвой. Та, надо сказать, времени зря не теряла и за неполные два часа, в течение которых госпожа режиссёр пробовала себя в роли семейного психолога лесбийской пары, накидала в мессенджер много разного и интересного. Такого интересного, что Ольга, дочитав, зарделась, словно девственница, впервые увидевшая нефритовый (или, на худой конец, обсидиановый) жезл, а после принялась строчить в ответ не менее двусмысленные послания. Назавтра, протрезвев, она, конечно, пожалеет об этом, а сегодня — можно. А может, и всегда можно. Кто сказал, что нельзя? Тот, кто ни разу не был замужней сорокалетней женщиной, которая от сексуальной неудовлетворённости скоро на стенку полезет? Вот пусть побывает в её шкуре, а потом решит, что можно, а что нельзя. Сразу энтузиазма что-либо запрещать поубавится.       Когда вернулась Лера, госпожа режиссёр быстро спрятала телефон от чужих глаз и сделала невинное лицо. Её хата в этой истории точно с краю.       — С кем переписываешься? — спросила Лера, усаживаясь на своё место. — С мужиком?       — Нет! — воскликнула Ольга. — С чего ты взяла?       — Вид у тебя такой… загадочный. С таким видом гетеро только с мужиками общаются.       — Ладно, — смешавшись, пробормотала Ольга. — С мужиком. Но там… там ничего серьёзного.       — Везёт же, — хмыкнула Лера. — А Кира на меня сейчас сообщением наорала.       — Из-за чего? Опять накосячила? — сочувственно спросила Ольга.       — Ну, — хмуро подтвердила Лера. Она наполнила свой стакан, тут же его опустошила лихим залпом и жалобно пробормотала: — Когда-нибудь она меня просто прибьёт, вот увидишь.       — Не прибьёт, всего лишь уволит, — неуклюже утешила собеседницу Ольга.       — Нет, не уволит, — грустно покачала головой Лера. — Она отцу моему очень обязана, а он за меня попросил. Теперь сам уже не рад, постоянно звонит и тоже орёт из-за косяков. А что я могу? У меня СДВГ, между прочим, и они оба об этом прекрасно знают. — Лера обиженно засопела. — Мне только в семнадцать этот сраный синдром диагностировали, когда стало понятно, что ЕГЭ не сдам. Все тупой считали — и учителя, и отец, и сестра. Только Катя в меня верила и по врачам водила.       — Ничего себе, — сказала Ольга, не совсем понимая, какой реакции от неё ждут. — Сейчас это вроде корректируется лекарствами? — осторожно поинтересовалась она.       — Ну да. — Лера помялась. — Только там побочек много. И либидо в ноль уходит. А у Киры с этим делом всё в порядке, можешь мне поверить. Поэтому вот.       — Что «вот»? — недоумённо спросила госпожа режиссёр. — Что это значит? Она тебе запрещает пить таблетки, что ли?       — Не, — мотнула головой Лера. — Наоборот, говорит: «Надо пить, раз врач прописал». А я не хочу. Не для того я её полтора года добивалась, чтобы жить как сестры. Это ей бывшая такое выдала, прикинь? Давай, говорит, жить как раньше, только без секса. Ебанутая, блядь.       — О-у, — смущённо сказала Ольга, чувствуя себя так, будто по ошибке заглянула в чужую спальню в самый разгар соития и увидела там много такого, чего видеть бы не хотела. Или, наоборот, хотела бы, да только признаться в том и стыдно, и боязно. — Вот как, — наконец растерянно пробормотала она и, будучи не в силах сдержать болезненное любопытство, всё же спросила: — И чего?       — Что — «чего»? — не поняла Лера.       — Ну, предложила — и что?       — Что-что, — проворчала Лера. — Жили, блядь, прикинь? Четыре года жили, пока у этой стервы мужик на стороне не появился. Я ж говорю — ебанутая.       — Да уж, — пробормотала Ольга, не зная, что сказать. — Не слишком умная женщина.       Вздохнув, она выпила остатки рома из своего стакана и даже не стала особенно возражать, когда его наполнили вновь. Во-первых, вкусно, а во-вторых, кажется, пошёл такой разговор, который лучше вести в некотором подпитии. Чтобы не взирать на присутствующих с высоты своих моральных устоев.       А так-то в озвученной ситуации нет ничего особенного: бывает, люди годами живут без секса, и понятно, что в этих ячейках общества мужья годами изменяют своим жёнам, а те в свою очередь годами терпят любовниц. Терпят из-за детей, из-за общей ипотеки, из-за невозможности в одиночку поднять отпрысков, да банально из-за того, что некуда и не на что съехать. Всё это, конечно, ненормально, однако имеет место быть. Она сама последние несколько лет жила с мужем только потому, что не хотела рушить семью. Ибо семья — это малый храм, краеугольный камень существования каждого человека, основа основ его бытия. Она и сейчас не хочет его рушить, но жить так — без ласки, без близости, без какого-то будущего — просто невозможно.       Однако это всё про нормальных гетеросексуальных людей. А вот зачем так живут люди в однополых союзах — решительно непонятно. Неужели Кира настолько любила (и, возможно, любит до сих пор) свою бывшую, прости господи, жену и этого мальчика? Настолько, что была готова пожертвовать таким важным компонентом любых отношений, как секс, лишь бы быть с ними рядом? Бывает же.       Госпожа режиссёр грустно хмыкнула: по крайней мере, теперь в общем и целом понятно, почему Кира себя так ведёт и почему Наталья с мальчиком у неё всегда на первом месте. Бедная Лера, ловить там, похоже, совсем нечего.       Она взглянула на молодую женщину, которую только что искренне пожалела, и увидела, что та опять плачет — на сей раз откровенно пьяными слезами, которым не суждено было пролиться в более трезвом состоянии.       — Ну здрасте, приехали. — Ольга неуклюже притянула Леру к себе и, обняв, погладила по плечу. — Забей ты на неё, слышишь? Ну вот такая она, что уж теперь — убиться?       — Какая — такая?.. — всхлипнув, спросила Лера.       — Дурная, — сердито сказала Ольга. — Со своими тараканами.       — Нет, она не дурная, — помотала головой Лера. — Она очень, очень хорошая… Правда.       — Пусть хорошая, — согласилась Ольга. — Вот только плакать из-за неё зачем?       — Не знаю, — судорожно вздохнув, прошептала Лера. Она отстранилась, вытерла слёзы с щёк и по-детски наябедничала на свою жестокосердную партнёршу: — Я недавно ей кольцо подарила, а она не носит. Говорит: «Неудобно работать». Но обручальное-то носила, и всё, блядь, удобно было.       — Ну вот это вообще не показатель, — снисходительно улыбнулась Ольга. — Просто дай ей время.       — А что показатель? — вдруг вскинулась Лера. — Если она меня однажды её именем назвала — это показатель? Ну, во время секса, — пояснила она, видя, что собеседница не вполне понимает драматичность ситуации. — Представляешь?       — Ой-ё-ё, — протянула Ольга, осознав, кто, кого и при каких обстоятельствах назвал не тем именем. Она с тоской подумала, что эта информация ей совершенно не нужна, но любовницу госпожи Шмелёвой уже было не остановить.       — Она там оправдываться начала, что типа по привычке, — зло говорила Лера. — А я вот думаю: по какой ещё, на хрен, привычке? Ты же лет пять с ней не трахалась — какая у тебя, в жопу, привычка? Как у собачки Павлова, что ли?       — Может, и правда по привычке, — попыталась сгладить углы Ольга. Сделав над собой усилие, она представила, что уже развелась и, пережив расставание, сожительствует и спит с другим мужчиной. Как бы оно было? Нет, наверное, в быту она и правда могла бы назвать этого гипотетического мужчину Димой — всё же столько лет «димкала», обращаясь к мужу. Но не в постели же. В постели третьим места нет, все мысли лишь о том, чьё сбитое дыхание ловишь поцелуем. Но это в идеале, конечно.       Выходит, Кира тоскует по бывшей, прости господи, жене, да до такой степени, что в пылу любовных игр представляет её на месте законной партнёрши. Да ещё так тупо палится, не думая о чувствах другого человека. Ну трындец просто.       «Не моё это дело», — в очередной раз за вечер подумала Ольга и привычно затосковала: ей хотелось домой, в Москву, к маме и Аське, к знакомым местам и любимым людям, и чтобы Иванка была рядом, — но вместо этого она сидит в чужом доме на чужом диване и слушает совершенно не нужные ей откровения чужой женщины. Одно радует: они обе уже набрались до нужной кондиции и назавтра не будут помнить подробностей. Так что стыдно, конечно, будет, но не мучительно.       — Оль, мы тебя случайно не будим по утрам? — вдруг спросила Лера.       — Нет, — удивилась Ольга, посчитав, что речь идёт о шуме, который производят люди, собираясь на работу. — Здесь толстые стены, а сплю я крепко.       — Ты извини, если что не так. — Лера смущённо усмехнулась. — Кира любит заниматься этим, когда проснётся — вечером сил нет. А я тупо не умею сдерживаться — кричу, как будто меня режут. Хотя совсем не режут, а вовсе даже наоборот.       — Понятно, — сказала Ольга, отнюдь не понимая, зачем ей ещё и эти интимные подробности.       — Кира переживает, что ты всё слышишь, и поэтому какая-то херня получается, а не секс, — простодушно пожаловалась Лера.       — Я ничего не слышу, — нервно ответила Ольга. «Трахайтесь на здоровье», — хотела сказать она, но, разумеется, не сказала. Вместо этого вздохнула и завела привычную шарманку: — Мешаю я вам всё-таки своим присутствием.       — Ой, да камон, не мешаешь, — Лера отмахнулась, — Кире вообще трудно помешать, если она чего-то хочет. Хотя, знаешь… В последнее время с ней что-то не то творится… — Лера помедлила, словно не решаясь поделиться чем-то сокровенным. — Ладно с сексом, — всё же продолжила она, — устаёт сильно, стрессует, не всегда хочет — я всё понимаю. Просто… Просто иногда мне кажется… Я чувствую, что она несчастлива. Несчастлива со мной, понимаешь? И я не знаю, что делать… Совсем не знаю. Ну, то есть… — Лера всхлипнула и вдруг опять расплакалась, словно решив этим вечером выбрать годовой лимит пьяных до горючести слёз.       «Что уж тут сделаешь?» — вздохнув, подумала Ольга, однако вслух ничего говорить не стала. Вместо этого опять притянула к себе эту девочку и долго, самым монотонным голосом, на какой только была способна, рассказывала о том, как тяжела бывает семейная жизнь, как нелегко порой найти устраивающий всех компромисс, как трудно выкроить время и уделить внимание. И что Кира, разумеется, не несчастлива, а просто задолбалась жить в таком ритме, когда сам себе не принадлежишь. Говорила и сама себе не верила, однако партнёрше госпожи Шмелёвой про это знать необязательно. По крайней мере, сейчас.       — Спасибо, что выслушала, Оля, — успокоившись и промокнув салфеткой слёзы, поблагодарила Лера. — А то ведь мне совершенно некому рассказать… ну, про неё. Друзья ржут: нашла себе милфу, родители тоже не в восторге, хотя они у меня очень-очень либеральные и вообще не против любых ориентаций. Папа говорит: «Главное, ёжика не роди, остальное — переживём». — Лера улыбнулась отцовскому терпению. — Сестра вот только Киру терпеть не может и советует держаться от неё подальше.       — Почему? — рассеянно спросила думающая о своём Ольга.       — Говорит, что Кира меня не любит и что всё это плохо кончится для нас обеих.       — Вот как…       — Да она в нашей семейке главный пессимист: стакан у неё всегда пустой, даже половины там не наблюдается. — Лера махнула рукой.       — С возрастом начинаешь понимать, что в чём-то такие люди правы, — вздохнув, сказала Ольга.       Она чувствовала, что уже превысила свою оптимальную дозу алкоголя, и отчаянно хотела спать, однако из вежливости продолжала сидеть, наблюдая, как более толерантная к алкоголю Валерия уничтожает нехитрую закуску.       «И куда в неё только влезает? — лениво думала госпожа режиссёр. — С виду ведь такая миниатюрная. Запасной карман к желудку, что ли, пришит? Может, и ром у неё стекает в какой-нибудь не предусмотренный человеческой физиологией контейнер, и потому она, приговорив большую часть бутылки, относительно трезва? Или это по молодости обычное состояние, и я просто забыла, что так бывает?»       Сама-то она, конечно, никогда не упивалась до беспамятства, однако по студенческим тусовкам помнила, что многие сокурсники были довольно крепки на это дело. Встречались даже индивидуумы, способные вполне адекватно функционировать и мыслить до той поры, пока держались на ногах. Потом у этих железных людей щёлкал некий тумблер внутрях — неонка выключалась, и они падали спать в том месте, где заставала их внезапная слабость. Лера, похоже, тоже из таких: вон как спокойно читает мелкий текст с экрана телефона, и только едва заметная неуверенность движений да странно-сосредоточенное выражение лица говорят о некоторой нетверезости натуры.       «Везёт же некоторым», — вздохнула госпожа режиссёр, однако мысль развивать не стала, а то ведь опять позавидует чужой красоте и молодости, а это дело такое — гнилое. Гадко потом на душе.       — Можно с тобой посоветоваться? — оторвавшись от телефона, спросила Лера. — Пока Кира не слышит и пока я ещё более-менее соображаю.       — Да, конечно, — удивлённо встрепенулась Ольга. Она немного напряглась из-за факта, что Кира чего-то не должна слышать, однако виду не подала. — О чём?       — Понимаешь, — Лера озабоченно наморщила лоб, — у неё через две недели день рождения. Сорок лет. Она, конечно, праздновать не хочет — не любит, не принято, и всё такое.       — Так, — терпеливо, памятуя о синдроме, который, очевидно, не давал её собеседнице внятно излагать мысли с первого раза, сказала Ольга. — А я-то что могу посоветовать?       — Подарок, — вздохнула Лера. — Я совершенно не знаю, что ей подарить. Вот скажи, что дарить человеку, которому ничего не нужно? А если и нужно, то давно есть. Вот что?       — Впечатления, может быть? — не слишком уверенно предположила Ольга.       — Вот тоже думаю… — Лера покивала. — Может, прыжок с парашютом? Или полёт на вертолёте? Как считаешь?       — Она боится высоты, насколько я знаю.       — Разве? — удивилась Лера. — Это она тебе сказала?       — Да, — отводя взгляд, сказала Ольга. — Как-то случайно зашёл разговор. В интервью.       — Ну блядь, — расстроилась Лера. — Тогда я просто не знаю, что дарить. Новый айфон она не хочет, говорит: «Старый ещё работает, зачем менять?» Ну так затем, наверное, что на него без слёз не взглянешь — весь коцаный-перекоцаный. Ну вот что ещё можно подарить?       — Билеты на какое-то мероприятие? — начала перечислять Ольга варианты подарков. — Духи? Редкую книгу? Что-то ваше профессиональное? Не знаю, альбомы какие-то, масло, инструменты или что-то такое?       — Не, — покачала головой Лера. — Это каждый сам выбирает, под себя.       — Ладно. — Ольга помолчала и шутя предложила: — Тайский массаж с блэкджеком и шлюхами? То есть, простите, я хотела сказать — с тайками и анашой?       — А это мысль, — не выкупила прикола Лера. — У нас в Питере есть классный салон тайского массажа. И можно же заказать парный, верно?       — Наверное, — вяло согласилась Ольга, жалея, что подала партнёрше госпожи Шмелёвой такую классную идею. Глядишь, освежат эротическим приключением свои заветрившиеся отношения, оставив одну госпожу режиссёра не у дел. — А мне что подарить, как думаешь? — спросила она, не давая Лере возможности спокойно залезть на сайт салона и хорошенько изучить предлагаемые варианты массажа. — Мы ведь не так давно знакомы. Да и вообще…       — Подари семейники с каким-нибудь всратым рисунком, — глуповато хихикнула Лера, не отрываясь от телефона, на экране которого мелькали пресловутые тайки разной степени обнажённости. — Чем всратее, тем лучше. Кира их коллекционирует. Хотя нет, — тут же посерьёзнела она, — не нужно. Это только для близких.       Ольгу неприятно царапнуло, что она госпоже Шмелёвой не близкая и вообще по большому счёту никто — так, случайная знакомая по работе, — однако она не стала заострять на этом внимания, чтобы не загоняться. В конце концов, однажды они с Кирой были достаточно близки, и если бы эта девочка знала, до какой степени, то, верно, убила бы.       Зато внезапно и довольно забавно объяснилась страсть Киры Андреевны Шмелёвой к семейным трусам с дурацкими принтами. Коллекционирует, надо же. Надо будет подарить ей экземпляр с каким-нибудь филологическим мемом на самом интересном месте. Она оценит.       — Ну как тебе ром? — внезапно спросила Лера тем неестественным голосом, каким говорят пьяные люди, пытаясь казаться трезвее. — Хочешь ещё?       — Нет-нет, спасибо, — поспешно отказалась Ольга, мысленно прикидывая, не пора ли уложить партнёршу госпожи Шмелёвой спать. Судя по речи и движениям, её, наконец, накрыло, и финал их странных посиделок не за горами.       — Вот Кира крепкое почти не пьёт, — расстроенно вздохнула Лера, — её сразу уносит. Особенно с виски или коньяка — пробку понюхает, и в сопли. Смешная такая становится. — Лера нетрезво улыбнулась, однако в голосе её прозвучала такая отчаянная нежность, что Ольге стало сильно не по себе. Зачем она влезает в эти отношения? Там и без неё непросто. — Знаешь, говорят, по пьяни истинное нутро лезет, — продолжала разглагольствовать Лера, подкрепляя каждую фразу взмахом руки. Слова при этом она выговаривала излишне отчётливо, однако не всегда понятно. — Кто-то, блядь, говниться начинает, кого-то в пляс уносит, а кто-то спать укладывается.       — Ну да, — кивнула Ольга, вспомнив своего муженька, который в подпитии становится совершенно невыносим и выплёскивает накопленное дерьмецо на окружающих жиденьким таким фонтанчиком. — Есть такое.       — А Кира, знаешь, что делает? — пьяно ухмыльнувшись, спросила Лера.       — Что?       — Начинает всех спрашивать: «Чем помочь?» Докапывается, прям пиздец.       — Мне кажется, она и в трезвом виде такое любит проворачивать, — улыбнулась Ольга.       — Это да, — икнув, согласилась Лера.       — Может, хватит? — спросила госпожа режиссёр, увидев, что её собеседница тянется к бутылке с явным намерением приговорить остатки рома. — Пойдём спать.       — Я нормально, — заплетающимся языком заверила её Валерия. — Нормально.       — Ну как знаешь. — Ольга поднялась с дивана. — Я пойду.       — Нет, Оля, не уходи. — Лера схватила гостью за руку и чуть ли не силком усадила обратно. — Давай посидим ещё. Так… ик!.. душевно общаемся.       — Лера, — строго сказала Ольга, — пойдём спать. Надо, понимаешь?       — Не понимаю, — мотнула головой Лера, и госпожа режиссёр поняла, что ещё немного — и её начнут хватать за ворот футболки, требуя ответить, уважает ли она присутствующих.       — Пойдём. — Ольга встала и аккуратно потянула партнёршу госпожи Шмелёвой за собой. Поставила на ноги, обняла за талию и медленно, приноравливаясь к походке перебравшего человека, повела в хозяйскую спальню. Там, не обращая внимания на слабое сопротивление, уложила на нерасправленную постель, укрыла пледом и даже зачем-то посидела рядом, дожидаясь, пока та уснёт.       Вернулась к себе и долго лежала без сна, размышляя о небесном сценаристе, который нынче постарался на славу: генерируемая героями дичь уже вообще ни в какие ворота не лезет. И надо бы ему, болезному, отдохнуть. Ох, надо.