Нарисуй заново

      Отношения — это слово, которое должно обдавать теплом, подобно мягкому пледу ощущаться на коже, оседать приятной сладостью на языке, будоражить каждую клеточку организма в блаженной истоме; оно должно спасать утопающего, а не тянуть подводным камнем вниз.       Возможно, так оно и есть в каком-то неизведанном уголке вселенной, где круглый год светит солнце, люди не задыхаются в серой рутине, бездомные имеют дом, и природа не страдает от безмозглого человечества, которое врывается в её нутро по самые гланды, заставляя беспомощно кряхтеть в луже собственной крови.       В этом мире отношения — это чёрный ящик, огромный куб, покрытый мраком и тенями, вселенская загадка, где ответ для всех разный. Кто-то настоящий счастливчик, находящийся в тесном родстве с Фортуной, и может получить безграничный запас белой краски, чтобы прочертить себе путь, обходя тернистые ветви на мрачной тропе. А кто-то всего лишь может испытать удачу и в лучшем случае получить заветный ключ к закрытой двери, за пределами которой можно задохнуться в мягком пледе, жмурясь от сладостной истомы, а в худшем… А в худшем случае ты всплывёшь брюхом кверху, словно умершая гуппи в тесном, никому не нужном аквариуме.       К сожалению, Чон Чонгук был тем человеком, который мог только попытать удачу, испытать на прочность, как казалось на тот момент, свои стальные нервы. Он смог разгадать загадку, когда вода заполнила его лёгкие, просочилась в каждый уголок его организма, смешалась с кровью, текущей по венам; он практически достиг дна, когда смог открыть свой чёрный ящик и вдохнуть аромат бессилия, страданий и предательства.       Мужчина поджал губы, после чего в очередной раз сделал глоток шотландского виски, морщась от жгучего тепла, обжигающего горло. Его тёмный взгляд цвета топлёной карамели бездушно встретился со своим отражением в зеркале, что стояло в самом углу тускло освещенной комнаты. От собственного вида к горлу подкатил ком, щекоча рецепторы кислым привкусом вязкой слюны: когда-то искрящиеся глаза безжизненно пробегались по каждому участку тела, который можно рассмотреть сквозь растянутую домашнюю одежду.       В студенческие годы ему можно было выступать в роли натурщика на факультете изобразительного искусства. Тогда его тело имело здоровый вид: жилистые руки, широкие плечи, виднеющееся через ткань вещей мускулистое тело, упругие бёдра, плавные черты лица с грубоватым очертанием вдоль линии челюсти. Однако это было тогда, до того, как его организм поднял красный флаг, крича о его нестабильном стрессовом состоянии.       Звуки ночного Сеула под окном казались настолько громкими, что каждое скольжение шин по дороге словно проезжалось по его слуховому нерву, и это заставляло Чонгука тихо простонать, откидывая голову на стоящий позади него чистый холст. Он явно нуждался в чём-то большем, нежели бутылка крепкого алкоголя, заменявшая все приёмы пищи. Но для того, чтобы взять «что-то большее» нужно подняться, то есть, встать на дрожащие ноги, найти для себя опору, чтобы случайно не сломать себе шею в комнате с разбросанными кистями и баночками из-под краски, поэтому брюнет обязательно подумает об этой проблеме завтра, а сегодня его поздний ужин скрасит очередной стакан терпкого виски. Когда его рука вновь потянулась за открытой бутылкой Glenlivet, Чон в очередной раз устало пробежался взглядом по чернилам, что брали начало с его кистей и заканчивались на выпирающих ключицах. Как художник он был горд этой работой: каждая капля краски, вбитая под кожу сквозь смех и слёзы когда-то, имела смысл, а сейчас для мужчины это не более чем рукав, набитый его лучшим другом, на которого брюнет благополучно сорвался пару лет назад, решив окончательно захлебнуться в море собственных проблем.       Иронично, что тем, кто наполнил это море, был всего лишь один человек — тот, для которого Чонгук мог пожертвовать многим, тот, с кем Чонгук смог разделить доверие и любовь.       Всего лишь его бывший парень Чжу Вон. Всего лишь его партнёр, что ураганом снёс все мосты, которые брюнет возводил на протяжении всей жизни.       Чон в отношениях был тем, кто не берёт, а даёт, и рано или поздно это должно было сыграть с ним злую шутку. Невозможно быть только тем, кто отдаёт: нельзя отдать своё сердце, оставив сквозную дыру, через которую спокойно может гулять ветер. Надо уметь принимать; в крайнем случае, надо быть тем, кто начнёт забирать. В мире царит равноценный обмен — если ты взял у человека любовь, то теперь ты должен отдать ему свою.       Если бы мужчина смог понять эту истину до того, как его обчистили дочиста, то, возможно, смог бы спасти частичку себя, пока весь внутренний мир не рассыпался крупицами у его ног.       Чонгук — художник, он человек искусства. В нём нет обыденности, внутри него всегда бурлила тяга к прекрасному, к необычайно красивым вещам, которые позволят задохнуться в нахлынувшем вдохновении, и он сможет вновь наполнить галерею своими картинами, заставляя людей заинтересованно рассматривать холст с инициалами «JK» в разных уголках разрисованного красками полотна.       Их первая встреча произошла на одной из выставок в небольшом помещении на окраине города. Брюнет тогда только начинал искать своё место в круговороте художественного Сеула, его первую выставку помог организовать Мин Юнги — тот самый лучший друг, который, выслушав всё дерьмо в свою сторону, отсалютовал на прощание, грациозно махнув рукой.       Юнги был для Чонгука примером сильного человека, который вытягивал на своих плечах мечту с самых низов: его путь поступления в Национальный Сеульский университет искусств на факультет композиции идентичен покорению горы Эверест в заснеженные будни. Гук всегда взахлёб слушал историю мятноволосого мужчины на очередном сеансе в тату-салоне. Карие глаза горели огнём, когда Мин хвалил нарисованный парнем эскиз; кроличья улыбка озаряла пухлые губы, когда ему первому включали недоработанные наброски битов, и в такие моменты брюнет никогда не скупился на похвалу, потому что Agust D стал для него тем самым нахлынувшим вдохновением, которое всегда расправляло ему крылья.       Черноволосый поджал губы, захватывая маленькое колечко зубами, устало протирая заплывший взгляд. Он устал анализировать, устал копаться в этом клубке мыслей, что с каждым днём закручивался в тугой узел и разносил головную боль с молниеносной скоростью, раз за разом, напоминая, насколько глупым и наивным художник был в прошлом.       Раньше его стиль был нежным, он буквально порхал над холстом, плавно вырисовывал детали, аккуратно обводил контур. Юнги тогда шутил, что Чонгук — колдун, который разговаривает с кистями и красками, дабы понять, какая техника им по нраву, поэтому на выставках его часто могли спутать с девушкой или хрупким парнем. Видимо, высокий широкоплечий мужчина с блестящим кольцом в губе, штангой в брови и забитым рукавом не мог величаться автором таких картин.       Стереотипное общество в стереотипном мире.       В тот день Чон заметил Чжу Вона сразу. У него не было определенного типа парней, но высокий пепельноволосый мужчина с миловидной внешностью выделялся среди толпы. Возможно, из-за громкого и заразительного смеха, а возможно, из-за линз, которые оттеняли глаза зелёным цветом, напоминающим расстилающийся вдоль горизонта луг, тонущий в последних лучах заходящего солнца.       Возможно.       А возможно, художник просто поддался приятному удивлению, несущему за собой маленькую щепотку симпатии, когда Чжу Вон стал первым посетителем его выставки, который подошёл к нему с лёгкой улыбкой и спросил: «Что стало вдохновением для создания Ваших картин?».       Чонгук — птица вольная, прошлые партнёры не задерживались с ним больше месяца: они не разделяли тягу брюнета к искусству; когда их отношения начинались, то обычно главной причиной и желанием был секс с таким красивым мужчиной, как Чон, и чисто визуальное восприятие их как пары, как что-то невероятно эстетичное в стенах их кампуса.       К сожалению, столь желанная пташка не заметила, как её крылья слегка подрезали обманчивой внешностью и изумрудными глазами.       До встречи с пепельноволосым Гук любил носить чёрные джинсы, чередуя их с рваными скинни — он с гордостью выставлял напоказ упругие бёдра и округлые ягодицы, над которыми часами работал в зале. Рубашки с v-образным вырезом и закатанными рукавами были для него фаворитами среди верхней одежды, иногда в его стиле проскакивали футболки и худи, а в холодные времена года всё предпочтение уходило свитерам и тёмному кашемировому пальто. Мужчина лепил своё тело усерднее любого скульптора, шаг за шагом, добиваясь тех пропорций, к которым стремился, а после приобретения чернильных мазков на руке он с почётом демонстрировал свой образ горячего парня, заставляя всех захлебываться в нескончаемом потоке слюны. И лишь Юнги мог по-доброму закатить глаза, зажечь сигарету и перед тягой кинуть: «мелкий выпендрёжник».       Однако после начала отношений с Чжу Воном, незаметно для самого Чона уверенность в своём теле начала рассеиваться, забирая с собой часть его свободолюбивой личности.       «Длинная ткань шёлковой рубашки, ассиметрично заправленная в джинсы, качалась в такт крутящимся мужским бёдрам, пока их владелец закручивает резьбу на новой серьге в ухе. Чонгук напевал прицепившуюся мелодию, вертясь возле зеркала в гостиной, и на его губах расцвела нежная улыбка, когда Чжу Вон, наклонившись, слегка прикусил кожу соблазнительно манящей шеи.       — Хён, — хихикнул художник, когда короткими поцелуями мужчина поднялся к мочке, — прекрати, я ведь не смогу застегнуть застёжку.        Он немного повёл плечом, дабы прервать ласку своего парня, который, что-то мыча в самое ухо, прошёлся по нему языком.       — Ты куда-то собираешься? — тихо спросил Вон и поднял взгляд, фокусируясь на тёмных глазах черноволосого.       — Юнги-хён попросил помочь с организацией ужина для Чимина, — ответил тот, в последний раз проворачивая маленькую деталь на резьбе аксессуара.       — И ты пойдёшь так, Гуки? — хрипло шепнул пепельноволосый, тихо выдыхая, — Мой парень настолько восхитительный, что на тебя будут заглядываться все посетители того заведения.       Его разочарованный тон заставил брюнета нахмуриться и вновь окинуть в отражении сегодняшний образ: ничего вызывающего, ничего сверхоткрытого или броского, этот стиль мужчина носит всегда.       — Ты ведь тоже ходишь по улицам как модель по подиуму, — подмигнул Чонгук своему отражению и развернулся лицом к собеседнику.       Когда лицо напротив ожесточилось, а глаза сузились до маленьких щёлочек, Чон был вынужден нервно сглотнуть. Спустя три месяца отношений художник мог легко распознать в играющей мимике своего парня момент, когда начинает зарождаться буря, и, несмотря на разницу в весе, высокий рост Чжу Вона всегда действовал нагнетающе в такие моменты.       — Я ведь хожу так только вместе с тобой, — с нажимом проговорил тот. — А ты взгляни на себя, — его широкие ладони плавно развернули корпус Чонгука к зеркалу. — Такие красивые бёдра, обтянутые тонкой тканью джинсов, даже во мне вызывают желание взять и отодрать, — шепнул он, длинными пальцами очерчивая крепкие ноги. — А этот вырез, милый? — руки оттянули болтающийся воротник и незастёгнутые пуговицы сверху. — Твоё тело разве создано для того, чтобы кто-то мечтал вздрочнуть на тебя в туалете? М? Разве мой малыш достоин этого?       Эти слова свалились как снег на голову, Чонгук никогда не задумывался о таких вещах. Зачем вообще думать о том, что кто-то захочет сексуализировать тебя? Разве прелесть иметь собственный стиль не состоит в том, чтобы полностью раскрыться индивидуально? Показать окружающим характер через палитру цветов и вид одежды?       Однако когда такое говорит твой партнёр, то почему-то это заставляет шестерёнки в голове крутиться интенсивнее обычного.       — Я, м… Наверное, ты прав, — пробормотал шатен, внезапно замечая, как резко его наряд начал казаться неудобным.»       Он помнит, как в тот день Юнги удивлённо застыл на месте, когда перед ним предстал парень в спортивном костюме без единого намёка на хотя бы один оголённый участок кожи, и на вопрос:       — Ты почему так выглядишь?       Ему сухо ответили:       — Так удобнее.       После того случая Чон и сам не заметил, как из его гардероба начали пропадать привычные ему вещи, а вместо них вырисовывались свободные брюки, штаны, кофты с длинным рукавом или воротником под шею. Он просто не заметил, как запустил процесс истязания собственного «я». Его уверенность в своём теле постепенно тухла, он чувствовал себя неудобно, когда опять пытался вернуться к прежнему стилю, но Чжу Вон с радостью одаривал его комплиментами, когда видел Чонгука в очередном болтающимся балахоне.       Он был таким глупцом: цеплялся за эту возможность любить, словно такого никогда больше не будет. Да, эти отношения отличались, в этот раз никто не зацикливался на его любви к искусству, на круге его общения или его интересах. А Гук, как вольная птица, лишь вдыхал эту свободу, отдавая парню частичку счастья, не замечая, как тот с благодарностью берет в стократ больше.       Изменения не прекратились лишь на одной одежде. Потом Чона упрекнули в том, что тот мало проводит времени дома, постоянно находится в неизвестной Чжу Вону компании, и это очень сильно расстраивало его. Хотя Юнги и Чимина мужчина знал, иногда даже пересекался с ними, когда приходил забрать черноволосого с очередных посиделок в баре, но это не помешало ему взять на себя роль Крысолова из Гамельна и своей чарующей музыкой управлять растерянным Чонгуком, как ему вздумается.       И он управлял, упивался той властью, которая тщательно разбирала на кусочки потерянного художника, что мерк на глазах лучшего друга день за днём. Мятноволосый заметил изменения в своём донсене, когда тот перестал щеголять в открытых вещах, когда тот начал активно перестраиваться, словно ничего не происходит. Позже он взволнованно смотрел, как Гук начинал больше молчать, меньше есть и в какой-то момент больше не появлялся на их встречах, аргументируя свои прогулы «очень много заказов для выставок», но Юнги знал, что это не так. Он не был слеп, и даже его парень заметил, что Чонгук тонет, как шаг за шагом проваливается в серую рутину, пожирающую каждую клеточку молодого юноши, который только начал формироваться как полноценная личность.       Мин очень осторожно намекал своему другу, что следует пересмотреть некоторые моменты, пролить свет на парочку ситуаций, желательно в те, где замешан Чжу Вон. Этот парень рэперу не понравился сразу, и если Чон мог с влюблённой улыбкой сравнить глаза своего бойфренда с изумрудами, то он хотел сказать, что это болото — слизкое, цепляющее за ноги месиво, покрытое тиной с протухшим запахом гнильцы. Когда брюнет перестал вживую встречаться с ним, то образумить мальца было сложнее: сообщения висели в режиме «непрочитанное» буквально неделями, а если ответ и был отправлен, то он ограничивался лишь сухим: «всё в порядке» или «ок».       Настоящая паника поднялась, когда Юнги решил навестить Гука в его мастерской, где тот, полностью измазавшись в краске, творил свои шедевры. Когда он переступил порог небольшого помещения практически в центре Сеула, замер на месте, оглядывая новые работы, которые казались настоящим криком души, облачённый в тёмные оттенки красного и чёрного, создавая на холсте жуткое месиво убитых эмоций. Его взгляд метнулся на сидящего к нему спиной художнику, на сгорбленного мальчишку, который до недавнего времени порхал над очередной картиной, подобно самой красивой бабочке, а сейчас яростно мажет кистями, словно безумное животное, царапающее остатки человеческой плоти.       «— Эй, — скрипящим шёпотом позвал Юнги, — Гуки, это я, — его рука отрезвляюще опустилась на чересчур острое плечо и заставила мужчину испуганно взглянуть на незваного гостя.       Нормально функционирующее до этого сердце рэпера внезапно остановилось. Всё тело напряглось, как натянутые на гитаре струны, и Мин молился, чтобы ему хватило здравого смысла не перевернуть тут всё вверх дном: направленный на него пустой взгляд померкших карих глаз заставлял мятноволосого просто забыть, что такое кислород и как им насыщается организм.       — Т-ты, ч-что… Что происходит, мелкий? — дрожащим голосом спросил Юн, испуганно сканируя своего лучшего друга. — Какого чёрта, Чонгук?!       Несмотря на всю собранную злость, его голос предательски дрогнул, и тату-мастер громко сглотнул подступающий к горлу ком. Этот мелкий засранец был в списке самых солнечных людей — его кроличья улыбка заставляла улыбнуться в ответ, даже если уголки твоих губ зафиксированы вдоль рта, но сейчас… Сейчас на него смотрел измученный, сломанный мальчишка с тёмными, как смола, мешками под глазами, искусанными до крови губами и болезненно бледной кожей, что обтягивало исхудавшее лицо художника.»       В тот день Мин не получил ответа ни на один поставленный вопрос, он смог лишь бережно обнять разрыдавшегося вдрызг парня и осознать, что такое солнышко столкнулось с затмением.       Если бы Чонгук послушался Юнги, вник в слова, которые мужчина аккуратно доносил до безбожно влюблённого придурка, то, возможно, его падение было бы не таким болезненным, возможно, он бы отделался простыми ушибами, может, парочкой переломов, но, к сожалению, он раскрошил свой череп, когда летел головой вниз с высоты птичьего полёта.       «Вдох. Вдох. Вдох. Вдох.       Чонгук старался избавиться от переизбытка кислорода, но у него не получалось. Он только вдыхал, заикавшись, с дрожащими губами, мужчина держал саднящую щеку, загнанным зверьком смотря на разгневанного парня, что уже замахнулся для второго удара, заставляя художника вовсе замереть на месте.       Когда второй кулак со свистом разрезал вздох, Чон случайно оступился и упал бедром на кресло, тем самым спасая себя от очередного синяка. Чжу Вон продолжал брызгать слюной, отчётливо проговаривая каждое слово, но брюнет не слышал — он был словно не в этом мире. Уши пронзил громкий гул, который сдавливал голову, посылая нарастающую боль.       — Ты думаешь, я бы не узнал, что ты шляешься с тем пацаном после выставки?!       Раздутое от гнева лицо склонилось над ним, и теперь два тёмных, как смоль, глаза не отдавали оттенком сияющих изумрудов, сейчас этот взгляд был темнее ночи, своими ручищами затягивал на дно, раздирая когтями бледную кожу.       — Как он тебя брал? — скрипящим шёпотом спросил Чжу Вон. — Сзади? Или выебал твой рот своим членом? — он отстранился, с гадкой ухмылкой расстегнул брюки и подошёл к испуганному художнику ближе, впиваясь пальцами в его шею.       Дрожащими руками Чонгук пытался откинуть от себя навалившееся сверху тело, он так хотел кричать, громко, до надрыва связок, но это липкое чувство страха, осевшее на его языке клеем, скрепило искусанные до крови губы.        Гук был взрослым двадцатипятилетним мужчиной, имевшим за спиной первый разряд по боксу и парочку занятий по единоборствам, он всегда мог дать отпор, несмотря на его любовь к утончённому стилю одежды — раскромсать нос он мог даже в рубашке Gucci. Но сейчас мужчина был истощён после изнуряющих рабочих будней, когда брюнет не смыкал глаз даже тогда, когда солнце пряталось за горизонт; его мышцы потеряли былой блеск и силу, исхудавшее тело при всем желании не сможет справиться со здоровым мужиком, который буквально вдавливал того в мягкое кресло.

XXXTENTACION — Revenge

      Чон был напуган, впервые в жизни он был напуган так, что не в силах постоять за себя.       Шестерёнки в голове крутились со скоростью света, скрипя от набранного темпа, брюнет начал брыкаться, извиваться в этом захвате, как пойманный в сети речной угорь. Когда Чжу Вон чуть приподнялся, тенью нависая над художником и опять начал громко что-то доказывать, изредка брызжа вязкой слюной, Чонгук ударил ребром ладони ходящий ходуном кадык. Охватившие пепельноволосого чувство удушения дало брюнету фору в несколько минут, за которые он успел забрать бумажник и телефон, вылететь из квартиры в домашних тапочках с плюшевым сердечком и бежать до тех пор, пока холодный осенний воздух не пробрался в бронхиальное дерево, обдувая веточки леденящим дыханием.       Он лавировал по переулкам, ветер ластился к его коже, покрывая мурашками истощенное тело, яркие огни города сменялись более тусклыми, горящими через раз миганием на тёмных улицах. Таким же приветливым мерцанием его встретила вывеска мотеля, куда Чон едва попал, пытаясь безопасно открыть дряхлую входную дверь. Его встретил запах сырости, тухлый интерьер и дремлющая старушка за стойкой регистрации, которая позже отдала поржавевший ключ от номера, сверкая своими оставшимися тремя зубами во рту.       Комната была маленькая, холодная, со скрипящей кроватью и облезлыми жёлтыми обоями с огромными пятнами плесени. Чонгук прошёл в ванную, в которую вряд ли бы он поместился год назад, когда обладал грудой мышц. Налив себе воды, художник задержал дыхание, прежде чем проглотить жидкость, и поджал губы, встречаясь со своим побитым отражением в затёртом зеркале.       Смотрящие на него стеклянные глаза были не его. Они ведь такие безжизненные, такие холодные, пустые, разве у него всегда был такой взгляд? Чёрные мешки под глазами, впалые скулы — он был таким потухшим, чувствовал себя разбитым.       Будто что-то произошло.       Произошло.       Дрожащие пальцы коснулись стёртой кожи на щеке, и Чон ощутил, как кувыркнулся желудок от осознания того, что его ударили.       Ударил мужчина. Его мужчина. А он просто убежал, как трус, маленький мальчик испугался дать сдачи. Услышал бы отец эту историю — засмеял бы. Это ведь нормально, когда парни дерутся, что в этом плохого? Выяснять отношения кулаками ведь будничное дело.       Он улыбнулся своим мыслям, не заметив, как плечи начали подрагивать, а солёные капли скатываться по скривившимся в рыданиях щеках.       Это ненормально. Думать о таком ненормально, оправдывать плохие поступки неправильно, жить по таким принципам просто нельзя.       Телефон в кармане завибрировал, и Чонгук, быстро утерев слёзы, взглянул на дисплей, где высветилось уже позабытое «Юнги-хён».       — Чонгуки? — шепелявый голос на том конце трубки заставил до крови закусить щеку, чтобы не расплакаться вновь. — Эй, Гуки, ты здесь?       Художник поднял глаза к грязному потолку и сделал глубокий вдох, прежде чем натянуть улыбку.

— Привет, хён, разве старики в такое время не спят?

      — Айщ, этот мелкий, — возмущённо прошипел Мин, — Слуш…       — Боже, вы такие дети, — пропыхтел знакомый голос.       Когда в динамике послышался Чимин, губы Чона задрожали, и он должен был прикрыть их рукой, чтобы заглушить растущую истерику.       — Мы должны поделиться с тобой тем, что… Юнги сделал мне предложение! — пропищал Пак под смех Юнги на заднем фоне.       Он должен был что-то сказать, если он хороший друг, он должен порадоваться за них, он знал, как эти двое так долго к этому шли. Но брюнет лишь громко всхлипнул и закрыл глаза ладонью, чувствуя себя побитым котёнком.       — Гук? — обеспокоенно спросил рэпер. — Эй, малыш, ты плачешь? Ты должен прекратить, потому что Чимин собрался делать то же, что и ты. Не смей, Мини! — крикнул он, отодвинув динамик. — Я поставлю на громкую, чтобы вы поддержали свою ментальную связь и успокоились.       Истерика набирала обороты, хватала куда больше, чем просто минутное помутнение. Зажав нос пальцами, он вновь припал к смартфону.

— Поздравляю, я рад, что хён наконец решился это сделать: давно пора, — гнусаво пролепетал брюнет.

      — Спасибо, Гуки, — радостно прощебетал Пак и тут же тревожно добавил: — Но, ты в порядке? Вы ведь не поссорились с Чжу Воном? Он ничего тебе не сделал?       Мужчина в очередной раз взглянул на себя: опухшее от слёз лицо, покрасневшие глаза с лопнувшими капиллярами, безжизненный взгляд и убитый вид.       — Я в порядке, Чжу Вон лежит рядом, — спазмы скрутили желудок, и он почувствовал подступающую к горлу тошноту. — Просто очень рад за вас. Я отключусь первым, телефон разряжается.       На том конце кто-то хотел ещё что-то сказать, но сброшенный вызов оборвал связь. Его следующей остановкой была кровать, пахнущая дешевым лавандовым порошком для белья. Через пару дней этот запах не так бил по обонянию, а через неделю не чувствовался вовсе.       Все эти дни он размышлял, как ему вернуться. Желудок нещадно болел после семидневной голодовки, в голове стоял ужасный гул, мысли путались, как и дрожащие ноги. Если парень не с первой попытки доходит до ванны, то какова вероятность, что он живым доберется до квартиры?       Телефон разряжен, ключей нет, сил нет, желания жить также нет.       Дома его встретили голые стены, отсутствие всей мебели и признаков какой-либо жизни. Чонгук шмыгнул носом, ощущая вновь собравшуюся влагу в уголках глаз, и прошёл в спальню, где посреди комнаты лежала истерзанная картина красной розы с тоненьким стеблем без шипов, которая когда-то была их символом настоящей невинной любви.       В эту секунду огонёк внутри художника потух, и опустившийся мрак стал его подводным камнем.»       Острая боль стрелой пронзила затылок, и черноволосый поморщился, отставляя от себя недопитую бутылку виски с надеждой забыть про алкоголь совсем. Он не любил прокручивать эту пыльную плёнку воспоминаний в голове, потому что за этим идёт череда других. Удерживающая своими худыми длинными руками депрессия, внезапный удар творческого кризиса и самый ужасный поступок, о котором сейчас Чон жалеет больше всего и готов отдать сотни своих жизней, лишь бы предотвратить это.       Чонгук кинул взгляд на стоящую вдалеке от всех картину, написанную масляными красками в нежных тонах его знаменитой порхающей техникой, что сейчас давно вычеркнута из его художественной жизни. Покрытый лаком холст, так и не доехавший до своих хозяев, должен был служить сюрпризом на свадьбе лучших друзей. На нём изображены два парня на фоне белых лепестков с розовым оттенком, на котором смешались белоснежные костюмы мужчин. Направленный друг на друга взгляд, полный любви, и растянутые в счастливой улыбке губы были главным штрихом этой работы, которую художник писал с особым трепетом, подчёркивая каждую особенность их мимики и лиц.       Это была его последняя работа перед творческим кризисом и началом новой эры.       Ни Юнги, ни Чимин не знали, через что проходит брюнет — они спрашивали, переживали, но никто даже подумать не мог, что Чонгук держится только на дешёвом канцелярском клее. Сначала ему не хотелось наваливать на двух счастливых молодожёнов проблемы болезненного расставания, он думал, что решит всё сам — люди ведь справляются, чем он хуже? А позже было поздно, Чон не разрушился. Он взорвался громко, с сильной отдачей, и все его эмоции градом обрушились на Юнги именно в тот день, когда Мин предложил быть его свидетелем и вместо такой привычной кроличьей улыбки он стал тем, кто принял на себя весь удар.       Гук не смог. Он слабый, жалкий, лицемерный человек, который не смог справиться в одиночку, похудел до критической цифры, прикрывал головными уборами образовавшуюся залысину и, в конце концов, до хрипоты в голосе кричал на единственного лучшего друга.       Он помнит по сей день фразу, которую Юнги произнёс холодным тоном перед тем, как уйти из его никчёмной жизни.       «Если ты появишься в нашей с Чимином жизни хоть раз, даже если просто тенью промелькнёшь, я с чистой совестью набью тебе морду.»       Тогда осознание пришло поздно, резкое нежелание рисовать сковало руки кандалами, одиночество укоренилось, а жизнь превратилась в скрипящую детскую карусель. Если бы не Чон Хосок, директор его галереи, который потерял ключи от здания и решил заглянуть в гости к своему лучшему художнику, обнаружив того в бессознательном состоянии, то, наверное, Чонгук не смог бы пройти курс лечения и вновь встать на ноги.       Его лечащий врач Ким Хён И — пожилая женщина, что помогла преодолеть мужчине пять стадий принятия, лелея содрогавшееся в рыданиях тело, помогая заново дышать, научив жить самостоятельно, существовать в симбиозе со своим одиночеством и вновь начинать доверять людям.       Хён И — грамотный специалист с разветвлённой сетью связей в медицине и целой библиотекой знаний в своей голове. Этот человек стал роднее матери и, хотя мама Чонгука безумно любит своего сына, никто из родственников понятия не имел, через какой дремучий лес проходит всеми любимый Гуки.       Подобные дни случаются, брюнет копошится в себе, когда его воротит от самого себя, но, на самом деле, раньше было хуже. Чон знает, что идёт на поправку: у него вновь здоровые волосы, он начинает набирать вес, и его картины с радостью покупают известные люди.       Возведение внутренних мостов — дело кропотливое, и Чонгук сделает это. Просто надо немного подождать или найти нужного помощника.

Если бы боль не следовала за удовольствием, кто бы терпел ее? Сэмюэл Джонсон