Думать ни о ком

Уже вечерело, и ветер заунывно бил голыми ветками по плотно закрытым окнам больничной церквушки. Казуха не торопился, отмеряя каждый шаг и нарочно растягивая время. Голова сдавленно ныла, а долгий недосып мешал правильно различать плотно расставленные скамейки. Стандартный мужской размер больничных тапочек совершенно ему не подходил: чтобы не споткнуться, Казуха поджимал большие пальцы и щурился, осматриваясь в царившей полутьме. В углу мелькнул чей-то затылок — аккуратная лысина между редких седых волос. Мужчина даже не обернулся на звук открывшихся дверей. После промозглого больничного коридора церковь встретила его довольно затхлым, но теплым помещением со старыми металлическими ставнями. Ладони продолжало легонько потряхивать, и парень поежился — от резкого перепада температур казалось, что стало лишь холоднее, и он быстро скользнул языком по сухим губам. Постепенно и крошечное помещение, и теплый запах свечей, и витраж на окнах — все смешалось. Парень отчаянно схватился за ближайшую скамейку, ибо тихое, полумертвое помещение с каждой секундой расплывалось все сильнее, теряясь где-то на уровне ладоней. Жилистое и серое лицо появилось внезапно. Перед глазами заплясали блики от съехавших на нос очков священника. — Давай, — протянул руку мужчина, — садись. Вот так, аккуратнее. Не спеши. Тон, с которым тот говорил — спокойный. Немного тягучий, но уверенный. Даже участливый. Казуха посмотрел сквозь него и тихо поблагодарил: — Все в порядке — Он не успел закончить — эхом по церкви пронесся лязг. Казуха растерянно огляделся. Из-за массивной спины священника взволнованно выглядывала девчонка, она переминалась на месте и неловко переводила взгляд с одного на другого. — Помощь? Священник медленно поправил оправу и взглянул на упавшую швабру. Та, скатившись куда-то под скамью, тихо лежала на старой каменной плитке. — Я справлюсь. Можете возвращаться к работе, — прищурился он, — только будьте, пожалуйста, осторожнее. Она выразительно закивала, и, удовлетворенная ответом, вновь исчезла в глубине церкви. — Глухая с рождения, с трудом читает по губам. — Мужчина понимающе пожал плечами. — Недавно здесь, еще только учится, а я стараюсь помочь, чем могу. Краем глаза Казуха заметил, как она перекрестилась, подбирая швабру. Но долго смотреть не хотелось — он незаметно скривился, когда ноги вновь онемели. — Здесь нельзя шуметь? Мужчина тяжело сел рядом, и в тишине церкви хруст его коленей показался неприлично громким. — Можно, конечно. Кто я такой, чтобы запрещать? — Морщины вокруг его глаз стали заметнее. — Люди здесь бывают не совсем обычные, поэтому стоит соблюдать границы — не хочется, чтобы человека прервали на середине, понимаешь? Деревянная скамья врезалась Казухе в позвоночник. — Мне нужно кое-что спросить у вас. Парень поднял голову — старая квадратная оправа священника снова сползла к носу, оголив пустые, глубоко посаженные глаза. Священник ничем не выделялся. Привычная темная сутана, морщинистые складки, белоснежная колоратка. Самой интересной деталью оказалась изрядно потрепанная серебряная цепочка, которую он сжимал в руках. Вместо распяться по всей длине красовались разного размера узелки, напоминающие последовательный ряд четок. — Ты из восьмого отделения, верно? — Нет, из шестого. — Значит, не онкология. — В подтверждение своим словам мужчина кивнул и задумчиво хмыкнул. — Нет. Помедлив еще незначительное время, Казуха бросил последний взгляд на серебряные четки и на одном дыхании выпалил: — Скажите, что в Писании говорили об одиночестве? От дверей потянуло холодом, но священник лишь молча смотрел вперед, не обращая внимания на сквозняк. Казуха напряженно сжал пальцы; в тишине собственное дыхание казалось тяжелым и неуклюжим. — Человек человеку не враг, конечно… Сознание и чувства мы получили не просто так. Именно в любви и сострадании нам открывается истинный покой ума. Он и спасет от грехопадения. Казуха отвернулся. Машинально скользнул взглядом по выцветшим фрескам: в полутьме лица древних божеств казались несоразмерно большими. Прямо из середины по стенам расползалась сцена небесной кары Каэнриах. Сотня мертвых глаз неустанно следили за ними, со стен, с потолка — отовсюду. Ослепший от ярости Фонет упирался в тонкую рамку фрески, словно та вдруг стала мешать ему. Казалось, чем дольше он смотрел, тем серьезнее, мрачнее становились застывшие взгляды. Не выдержав, голова опустилась. Нахмурившись, Казуха теребил пальцами длинные рукава больничной рубашки. Стандартная униформа: вот, синие штаны, пятно на коленке, капля крови у локтя. Когда взгляд упал на голое запястье, он испуганно замер. Неужели кулон забрали при поступлении вместе с остальными вещами? — Так ты хотел поговорить об одиночестве? Интересно, сколько еще информации могло вот так просто вылететь у него из головы? Он уже открыл было рот, чтобы спросить, но случайно заметил кривой оскал раненного Фанета — божество пало, разорванное семью Всадниками. И Казуха прикусил язык. Глаза слипались, и голова казалась слишком тяжелой для такой неудобной позы. Он зажмурился. Мутные воспоминания о квартирах, лесах и размытых звездах почему-то никак не прекращали всплывать перед глазами, несмотря на то, что за последнюю неделю интенсивного подбора лекарств память как-то незаметно притупилась. Иногда ему казалось, что это лишь бессмысленный сон, который давно стоило отбросить за ненадобностью. Но что-то держало его покрепче железной хватки медикаментов — самое важное повторялось в каждом случайном воспоминании. Он хотел было спросить, наконец, почему некурящий человек может так тосковать по запаху дешёвого табака. Но вместо этого вышло скомканное: — Чья жизнь важней: того, кто помогает утопающему или самого утопающего? В одном случае они тонут вдвоем, в другом кто-то остается жив. Раньше вопрос казался мне куда проще, потому что обоим было плевать друг на друга. Кто там выживет, кто нет… Этим людям и своя жизнь не дорога. Но что, если ситуация изменилась? И сейчас они друг друга знают. Хотят жить, но не умеют плавать? — С позиции священнослужителя ответ прост: одному лишь Богу известно, когда и как человек умрет. — Задумавшись, он снял очки, покрутил их в руках и, кивнув, водрузил обратно на переносицу. — Однако, чтобы увидеть всю картину в целом, это не столь важно. Как бы тяжело ни было, стоит принять одну простую истину: даже самая искренняя помощь не всегда способна спасти. Но все встанет на свои места, когда и наша жизнь подойдет к концу. Потому что те, кому мы помогали, проложат путь к свету для нас. Священник не спешил продолжать, пристально разглядывая застывшую над горящим городом Астарот. Рисунок при слабом желтоватом свете казался живым, и даже длинные языки пламени словно извивались под босыми ногами женщины. — Видишь, не так важен результат, как принято думать. Казуха оторвал взгляд от фрески и посмотрел на тыльную сторону своих рук. Чуть выше, почти у самого рукава, виднелся сделанный по памяти узор. Маркер почти выцвел, но одна забавная деталь все еще бросалась в глаза: та часть, что выглядывала из-под одежды, стала походить на смайлик. Своими застывшими глазами тот смотрел прямо на парня, и Казуха натянул рукав повыше — Вы хотите сказать, что изначальное желание важнее результата? — Мы все связаны друг с другом. — Он пристально взглянул собеседнику в глаза. — Чувства, мысли и эмоции одного напрямую влияют на другого, этого не получится избежать. Также как плохое связано с хорошим. В этом и состоит наша конечная жизненная цель — стать лучше. Прийти к пониманию бескорыстной любви, отыскать ее в себе. Если человек помогает, сомневаясь в себе и в другом, не видя связи между собой и этим человеком — такая помощь лишь произведет еще больше сомнений, собьет с пути. — Он выдержал небольшую паузу и убрал цепочку во внутренний карман сутаны. — Протягивая другому руку, мы принимаем факт своего бессилия перед волей Бога. Точно также, как принимаем и разрешаем себе действовать: ошибаться, учиться. Замечать других также ясно, как получается видеть себя. Ответ оказался хорош, и Казуха сам не заметил, как под конец подвинулся ближе, удивленно моргая. Складно и грамотно, словно мужчина давно ждал, чтобы сказать это. Но внутри все сдавило сильнее, и он раздраженно сжал зубы, когда тяжелая дверь скрипуче отворилась. Женщина средних лет ждала его в коридоре, стоя у окна. Увидев парня, она быстро выкинула сигарету за пределы помещения. Укуталась в растянутую шерстяную кофту и подошла ближе. Под тёплым одеянием ее плечи слегка подрагивали, а отросшие желтоватые волосы были убраны в хвост. Казуха прочитал “Чжи Цяо” на потертом бейдже. Она тут же стала спрашивать про его состояние, но он не мог выдавить из себя даже вежливое согласие: горло адски саднило при каждом глотке, и чем дальше они шли, тем больше ему хотелось выдернуть себя за волосы из этого пустого холла. Выдернуть, и, как в пазлах, поменять кусочки, гармонично перебрать и сопоставить так, чтобы картинка оставляла за собой положительное впечатление. Получив в ответ вполне уверенный кивок, она ненадолго затихла, специально отставая на шаг. Хотелось отрезать себя из настоящего и поменяться местами с каким-нибудь случайным прохожим — заменить карты на лучшую комбинацию, словно игра в покер. Ничего вопиющего, всего лишь подделать стол с подачей так, чтобы картина нравилась. Чтобы вспомнить, наконец, какого это — чувствовать удовлетворение. У входа в отделение женщина снова зашептала: — Конечно, это не совсем правильно, но ты хороший мальчик, и мне хочется, чтобы у тебя все было хорошо. Она наклонилась чуть ближе и, вынув из кармана маленькую толстую книжку, протянула ее парню. Твердый переплет помялся и стерся от многократного перечитывания, а на черной обложке тонкими золотистыми буквами красовалось «Библия Тейвата: истинная история человечества». — Я бы очень хотела, чтобы мой сын тоже верил… было бы намного легче, понимаешь? — Она будто извинялась, неловко понизив голос до боязливого полушепота. Только за белой дверью шестого отделения общей психиатрии она совсем притихла, ведя парня к концу длинного коридора в полной тишине. У входа в палату Казуха остановился. Отбой был около десяти минут назад, и слепящий свет потолочных ламп успел смениться тусклым светильником со стола дежурной медсестры. В полутьме ему было сложно рассмотреть выражение лица женщины, но он из принципа постарался прищуриться, нетерпеливо сжимая холодную дверную ручку. Когда пауза слишком затянулась, он выдохнул и, сдавшись, опустил взгляд. — Спасибо. Но вам она, все же, будет важнее. — Казуха протянул ей книгу и, извинившись, захлопнул за собой дверь. Отвечать больше ничего не хотелось. Честно говоря, все разговоры за прошедший день складывались в какую-то несуразную кучу случайных слов и бессвязных мыслей. На соседней кровати самозабвенно храпел сосед, иногда переворачиваясь и скрипя железным днищем койки. Казуха просидел так до тех пор, пока тучи совсем не заслонили луну. Заглянуть в комнату женщина не решилась: слишком велик риск разбудить других пациентов. Он отчетливо слышал, как ее шаги совсем стихли за поворотом. Наверное, это не то, что она так хотела услышать. Но кто он такой, чтобы брать на себя роль чьего-то сына? Его идеальной, несуществующей версии. И кто она такая, чтобы возлагать на него такую ответственность? Он разочарованно скомкал кусочек тонкого одеяла. Черт, поэтому-то и не стоило отвечать — иногда слова все делали слишком сложным и резким. Казуха не был таким человеком, он не стремился, чтобы последнее слово оставалось за ним, но чем больше он старался отдалиться, тем ближе подходили окружающие, словно нарываясь. Он молча скривился, когда боль в голове усилилась. Нет, разговоры должны оставаться для тех, кто умеет их вести. Сам же он не имел права на такую роскошь. Тем более, приняв чужую доброту, придется обязательно ответить тем же, а это создавало уже какую-то совсем ненужную дружескую ответственность. Накрывшись одеялом с головой, он еще раз прокрутил в голове весь сегодняшний день. Делать было привычно нечего, и оставалось только слепо надеяться на то, что утром все забудется, а он сможет придумать, как эффективнее всего молчать. Но четыре часа сна на деле оказались тяжелее вчерашних мыслей. В резком свете потолочных ламп каждый встречный выглядел смертельно бледным. Страшно представить, насколько же измученный видок был и у Казухи. Однако это больше не казалось чем-то странным: от долгого пребывания в этих стенах у людей четче выпирали скулы, тускнел взгляд, а язык присыхал к горлу. Соседи по палате менялись все чаще, и через какое-то время он начал понимать, что сам становился для них чем-то призрачным, неживым. Десять раз замороженная куриная нога, которая никому не лезет в глотку. И бесконечные сутки с самим собой уже не казались таким уж днищем человеческого одиночества. Он все чаще пытался нащупать мятый пакетик в заднем кармане джинс, с каждым разом раздражаясь сильнее, когда приходило понимание. Карманами их обделили, как и тапочками по размеру. Казуха тревожно вытер вспотевшие ладони прежде чем постучать. В нос ударил резкий запах хлорки. Мужчина средних сидел в центре, а его выбеленный колпак слегка съехал. Он внимательно разглядывал Казуху, дожидаясь, пока тот неуверенно займет кожаное кресло напротив. — Ну, что расскажешь сегодня? Огромная рыба присосалась к стенке аквариума, раскрывая свой розоватый рот, шевеля усами и время от времени задевая хвостом покрытый водорослями замок. В крошечном кабинете царила волшебная тишина: из коридора не слышно ни топота, ни громкой болтовни медсестер, ни звона посуды. — Все хорошо. Молчание все еще безопаснее — предугадать, куда может завести очередной бессмысленный разговор просто не хватало сил. А облажаться сейчас хотелось меньше всего. — Хорошо. Хорошо, да нехорошо. Говорю без долгих предисловий, у тебя два предварительных неподтвержденных диагноза, и что-то нам с этим нужно сделать. Таблетки, конечно, неплохо. Я бы даже сказал, что обязательно. Но проблему они не решат, понимаешь? Нам нужно зрить в корень, чтобы тебя подлатать. — У меня правда все в порядке. Не нужно тратить на это время, лучше займитесь теми, кто этого хочет. — Он попытался улыбнуться, чтобы это не звучало так грубо, но, казалось, ситуацию уже не исправить. Психотерапевт постукивал ручкой по столу, повторяя мотив какой-то знакомой рекламы. Казуха нервно сглотнул — как и предполагалось, предугадать его мысли не выходило. Его переведут в другое отделение? Заставят тут сидеть еще год? Два? Просто посадят, в конце концов. Отправят обратно на острова, — он сощурился, вглядываясь в спокойное лицо врача, — мама будет просто в ужасе. В Инадзуме их казнят за предательство родины. — Я работаю здесь уже достаточно, — вместо угроз мужчина лишь невозмутимо продолжал. — Так давно, что могу без тени сомнений сказать: не родился еще человек, у которого все было бы в порядке. Казуха не заметил, как выдохнул. Расправил ладони и прекратил дергать ногой. — Ты не хуже меня знаешь, что чем быстрее мы начнем, тем быстрее сможем разойтись и пойти своей дорогой. Уж поверь, начальству нет резона держать вас здесь дольше положенного. — А хуже не станет? — Кому? — Он удивленно вскинул брови. — Тебе? Бог с тобой, какая глупость. — Я просто не люблю разговаривать. — Знаешь, когда я учился и впервые попал на личную учебно-профессиональную сессию, мне показалось это полнейшим бредом. Я тогда подумал: каким образом абсолютно незнакомый человек может взять и решить мою многолетнюю проблему? И знаешь, что? Он не решил. — Серьезно? — Казуха скептически прищурился. — Он не решил ее, но я смог увидеть ситуацию со стороны. А это оказалось намного эффективнее. Вместо одного конкретного решения я получил универсальный рабочий инструмент. Сом в аквариуме задергался, поднимая со дна залежавшийся корм. Казуха считал секунды. Что нового этот человек может ему предложить? Воспоминания не вырезать, сказанное не вернуть, сделанное не поменять. Ни времени, ни людей — не было больше ничего. И эта мысль внезапно показалась ему слишком тяжелой. — Давай так: расскажи все, что помнишь, начиная с момента, где, по-твоему, была отправная точка. Мы тут не в участке и не перед мамой — мне нужно заполнить бумаги и выпроводить тебя на все четыре. Он глухо рассмеялся, открывая портсигар. — Не против? Казуха мотнул головой. Оказалось, что терять было уже нечего. — Если это безопасно, — он задумчиво глянул на внушительную кипу бумаг. — Думаю, я в силах быстро описать ситуацию.

Il est fait comme un rat (с фр. вот и попался)

Стены школьных туалетных кабинок делались явно не по регламенту, потому что когда дверь хлопнула, Казуха инстинктивно схватил стоящий на полу рюкзак. Он внимательно задержал дыхание, прислушиваясь, как кто-то до скрипа выкручивает кран. От такой сосредоточенности глаза сохли, и он старался зажмуриться сильнее, чтобы потом резко поморгать и снова повторить маневр. Но, даже несмотря на относительную тишину снаружи, напряжение не отступало. На холодной плитке — раз, два, три — чьи-то кривые надписи красным маркером, смайлик, номер домашнего, а за дверью кто-то с силой ударил по бетонной стене. Казуха вздрогнул, но дальше ничего не происходило. Гудение труб медленно расползалось по помещению, постепенно доходя до самых дальних кабинок. Лишь бы не уснуть здесь — это было бы настоящим позором. Благо, третий корпус школы в основном использовался младшими классами, а они уже пару часов как закончили. Это явно не ученики. Старшие сейчас должны быть на академической ярмарке в спортивном зале. Нужно прислушаться получше, чтобы решить, когда стоит выходить. Но незнакомец притих. Казуха в третий раз перевязал шнурки на левом ботинке. До конца ярмарки оставалось минут двадцать, и около часа занятий до того, как их отпустят домой. Закончив, он удовлетворенно повертел ногой: выцветшие кеды понуро глядели друг на друга — носок к носку. Работа бесполезная, но хорошо отвлекала. Холодная плитка почти не ощущалась, и он мог бы просидеть здесь еще долго, но нужно было идти. Выйти заранее, тогда никто его не хватится. Это достаточно логично для нынешнего состояния? Он пару раз вытер лицо и тщательнее заправил волосы. Вытащил бутылку воды, сделал пару глотков. Так, что добрая половина пролилась на кеды. Надо прийти в себя. Он тяжело поднялся, и рюкзак тут же мертвым грузом оттянул плечо назад. Долгую минуту рука сжимала защелку. Дальше — на повышение — пластмассовую ручку. Скрип открывшейся двери разнесся по пустому помещению. Казуха отсчитал всего два шага и четыре пройденные плитки. — Эй! — Чей-то возглас мгновенно остановил мысленный отсчет. Ему понадобились долгие несколько секунд на то, чтобы вспомнить о незнакомце, который, оказывается, никуда не делся. Зрение сфокусировалось, и глаза широко раскрылись. Пальцы дрожали, когда парень сминал кровавую салфетку. Мокрые, почти черные волосы прилипали к коже, и кровь из рассеченной губы капала на плитку, смешиваясь с грязью. Все его движения были резкими, а в моменты промедления руки колотило, словно от озноба. Слишком дергано. Казуха никак не мог надолго удержать взгляд на чем-то одном. — Да, ты. — Из-за растянутой улыбки губа трескалась снова. — Слушай сюда, — незнакомец шагнул вперед, — торгуешь, значит? Секунда, чтобы прислушаться к шуму вывернутого на максимум крана. — Не знаю, — бестолково выдал Казуха. Две секунды на то, чтобы лужа под ногами стала больше. Когда он сощурился, Казуха невольно отступил. Все сказанное каким-то месивом клубилось в сознании. Если узнает кто-то еще, как минимум, будет скандал. — Как думаешь, как сильно удивится куратор, покажи я ему такое чудо? Пахнет как минимум исключением, а? — В таком виде? — Казуха методично растягивал слова. — Какой куратор в таком виде? В ответ парень рассмеялся. Надрывно, с чувством, будто услышал нечто гениальное. Казуха настороженно следил за тем, как тот сжимал и разжимал салфетку; струя крови на искаженном лице напоминала шрам. — Мне нужно идти. — В таком виде? Какая учеба в таком виде? — передразнил его парень. — Что ты хочешь? Повисло молчание. Незнакомец швырнул салфетку себе в ноги. Казалось, даже вода застыла на несколько долгих секунд. За спиной что-то мимолетно блеснуло. Казуха не поверил даже когда черное дуло по-хозяйски вклинилось между ними, уставившись напротив лба. Он непроизвольно поднял взгляд к потолку. — Прямо здесь? Серьезно? Плененный ситуацией, он лихорадочно оглядывался в поиске отступления. Смутно знакомое лицо оставалось невозмутимым. Где он его видел? Школьные коридоры, столовая, классы, люди, совместные уроки за партами из бывшей академии. Черная толстовка, застиранные штаны. Ехидный взгляд, тошнотворная ухмылка. И рыжий дылда. Точно! Казуха удивленно открыл глаза — параллельный класс. Пистолет дернулся. Он повернул дуло на себя. — А если так? Раздался хлопок, но Казуха остался стоять на месте. Пригвожденный к мокрой плитке, он даже не вздрогнул: нельзя двигаться, когда стреляют. Выстрелы превращали все остальные звуки в бессмысленный мусор, мешающий выжить. Нельзя отворачиваться. Потеря внимания — размозженный по асфальту череп. — Вот так везение у нас! Скарамучча запрокинул голову, смеясь, и в тусклом свете на секунду показалось, что каждый белый зуб — выточенный клык. Мокрые волосы колтунами падали ему на лицо. Казуха моргнул, и картинка перед глазами прояснилась: просто школьный туалет. Не друг — лишь какой-то парень. — Ты просто Скарамучча. — Он устало закрыл лицо руками. Память продолжала повторять пронзительный щелчок, и тот с каждой секундой приближался. Становился все более неотвратимым. Нельзя так. Как можно было не догадаться, что магазин пуст? Псих смотрел на него, не моргая, пока оружие дохлой тушей висело на подрагивающем пальце. — Я — просто Скарамучча, сегодня — вторник, ты — Каэдэхара Ка-зу-ха. — Он протянул по слогам имя собеседника, непринужденно тыча тому дулом в грудь. — Чего ты хочешь-то от меня? Вода из раковины стекала на многострадальную плитку. Казуха мысленно считал секунды: вдох — задержать дыхание — выдох. Волос навязчиво щекотал шею, но он не мог оторвать руку от скрученной лямки. Тон ведь вышел подходящим? Он незаметно скрестил пальцы. — Хотел бы избавиться, — ухмылка совсем исчезла, когда он нахмурился. — Но не могу. Угостишь меня? — Если отстанешь. Скарамучча небрежно кивнул. Вымотанный, словно марионетка, когда кукловод внезапно отпускает нитки. Пистолет звонко приземлился на кафель, и парень отвернулся, схватившись за переполненную раковину. Как будто она одна помогала ему сейчас держаться на ногах. — В воскресенье у меня. Не придешь — я тебя либо пристрелю, либо сдам. Тревога камнем рухнула в ноги, и Казуха сделал последний рывок. — Больной. Слово эхом отскочило от стен, когда он захлопнул дверь. Только в пустом коридоре колени сами собой подогнулись. Он несколько раз медленно сжал пальцы, касаясь ногтями побледневшей кожи. Усталость новой волной прошлась по телу, и Казуха изо всех сил сдавил голову. Уходя, он, словно параноик, оборачивался через каждые два шага, успокаиваясь лишь тогда, когда видел плотно закрытую дверь мужского туалета. Не пойдет же он за ним, право слово. Не должен? Давно заученный маршрут, как и ожидалось, привел к нужной аудитории. Жалюзи на приоткрытом окне подрагивали от легкого ветра. Казуха устало скинул рюкзак под парту, и несколько мятых тетрадей растеклись по линолеуму. На соседнем ряду группа ребят оживленно обсуждала один из прошедших тестов: громкий мат, девчонки хохотали, и кто-то постоянно раскачивался, скрипя стулом. Поодиночке эти звуки еще не казались катастрофой, но все вместе — Казуха положил голову на руки, незаметно закрывая уши. Кто-то смачно шлепнул скрипящего, и шум немного притих. Парень бесшумно усмехнулся — не ему одному, должно быть, хотелось тишины. Очень быстро редкие пустые парты заполонила толпа, и отовсюду слышалось характерное шуршание тетрадей. Легкий ветерок от чужих перемещений поглаживал растрепавшиеся волосы. Казуха пытался сосредоточиться — честно, пытался. Методично массировал виски, жмурился и часто моргал, но не помогало ничего: ни подергивание ногой, ни размеренное дыхание, ни свежий воздух, ни два выкуренных наспех косяка. И непонятно, куда испарилось все утреннее умиротворение? Раньше такая практика помогала даже больше, чем он рассчитывал. Но сегодня все было не так. Стук справа показался слишком уж громким, и он поднял голову, когда Итер уже садился рядом. — У тебя на подошве кровь. У Итера были густые светлые волосы. Он всегда опаздывал и много говорил. Так много, что Казуха зачастую забывал, с чего начался разговор. — Нет, я серьезно, от самой двери к нашей парте следы тянутся. — От размашистых движений пластмассовая крышка на его стаканчике опасно накренилась. — Но не парься, там незаметно, я увидел только потому, что подошел. На картонке с его кофе красовалось аккуратное сердечко. Казуха наклонился и быстро прошелся взглядом по испачканной обуви — Итер был прав, не так уж заметно. Значит, неважно. — Привет, — выдавил он. — Ты как всегда — оплот вежливости и — Двери распахнулись, и Итер замолчал, все еще держа рот полуоткрытым. Профессор, вбежав в класс, не глядя скинула тетради и обернулась было назад, но лишь беспомощно замерла и охнула. На доске, по краям — голые человечки и каракули, а прямо между ними, как в учебнике — парочка старательно прорисованных членов. Она одернула задравшийся жилет и снова надавила на доску, соскребая присохший мел. Сухая тряпка надрывно шуршала, грозясь вот-вот рассыпаться, и лишь редкие выкрики с улицы перебивали воцарившуюся тишину. Казуха вертел потертую ручку в руках. Пока профессор Жо Синь стряхивала тряпку, раскладывала тетради и суетливо бегала от одного шкафчика к другому, он смог немного расслабиться. Настолько, что ручка сама собой стала выводить на полях небрежные линии: расширенные, почти бешеные глаза с темными синяками и мокрыми ресницами; кровь на щеке и незнакомый узор футболки, и… — В следующий раз художники отправятся к куратору. — Она выудила из сумки стопку бумаг. — Десять минут вам на заполнение анкет. Время пошло. По классу мгновенно прошлась волна расслабления, ребята осторожно повышали голос, передавая листы назад. У особо любопытных не было шансов: когда кто-то задерживался дольше положенного, и очередь останавливалась, Жо Синь отрывалась от бумаг и оценивающе обводила класс фирменным взглядом из-под спущенных очков. После такого анкеты молча отправлялись дальше по рядам. — После того, как заполнили, подписываем и кладем сюда, — похлопала по столу она. Лист приземлился на парту, и Казуха с трудом поднял голову. Стоило ему двинуться, как палец соседа тут же настырно уткнулся в рисунок, сам собой появившийся в тетради. От этой находки Итэр вдруг заметно приободрился. — Это же этот, — нетерпеливо щелкнул пальцами, — этот, из параллели, как его? Да он еще с Тартальей вечно, ты его знаешь? Казуха поморщился. То ли от вопроса, то ли от непонимания, каким образом каракули стали похожи на лицо. — Хотя, конечно, такого трудно не знать. Итер задумался, разглядывая свою анкету. Но не прошло и минуты, как из него с еще большим энтузиазмом посыпалась новая волна информации: — Люмин мне про них иногда рассказывает. Странные ребята, один вечно прогуливает, другой как будто живет в школе. — Наклоняясь ниже, чтобы спрятаться за спинами сидящих впереди, он воодушевленно улыбнулся. — Пару раз видели, как их со школы забирает какая-то фифа на крутой тачке. Нет, прикинь? Этих-то придурков. — Точно, — довольно кивнул Казуха, — рыжего зовут Тарталья. Итер уже полностью лег на парту, опасно толкая стаканчик с кофе к самому краю. — Ага, противные ребята. Как будто что-то не так, а понять не можешь что. Знаешь, вот смотришь просто, и аж передергивает. К тому же, они еще и эгоисты страшные. Недавно, например, восьмой дополнительный шел, все домой хотят, а эти начинают свои бесконечные споры, друг другу орут что-то, преподы в бешенстве, Тарталью за похабные шуточки сразу за дверь, а второго… — Итэр, — Казуха раздраженно сморщился, — мне это не нужно, я… — Мальчики, — оба машинально дернулись, — анкеты сдаем, если закончили. Узкие накрашенные глаза сверлили даже через толстую оправу. Казуха громко вздохнул и вырвал из тетради испорченный лист. Скомкав, бросил его на дно портфеля. Какое-то время они сидели молча, черкая галочки в нужных местах. Постепенно в помещении снова становилось шумно: с последних парт потянулись разговоры и приглушенные смешки. — Слушай, — прошептал Казуха, не отрываясь от очередного вопроса, — а Люмин — это?… Итер возмущенно выдернул лист у него из-под носа. Бросил укоризненный взгляд и толкнул их анкеты в руку сидящего спереди. — Это сестра. Моя.

***

Казуха посчитал правильно: чтобы отсидеть урок, спуститься, одеться и выйти из школы понадобилось чуть меньше часа — не то, чтобы они спешили, но задерживаться не хотелось. Итер терпеливо ждал, когда Казуха закончит со шнурками. Левый ботинок снова подводил, как будто нарочно поджидая самый неподходящий момент. — Почему ты меня ждешь? — Казуха поднялся, отряхивая испачканное колено. — А не должен? — Как хочешь, — пожал плечами. Болтал он много, но это не было такой уж проблемой. В конце концов, Итер не давил на него и не требовал в ответ какой-то отдачи. И сейчас они молча стояли за территорией школы. Итер щурился, смакуя тонкую сигарету, а Казуха прижался спиной к забору, обессиленно прикрыв глаза. Холодный металл помогал ненадолго унять стук в висках. — У тебя бабские сигареты. — Полегчало ровно настолько, чтобы усмехнуться. Не больше. — Ну, чем богаты, друг. Он задумчиво стряхнул пепел. Голоса со стороны школьного двора становились громче, приближаясь к ним, и Итер быстро потушил окурок о стоящую рядом мусорку. — Люмин сейчас придет, — зачем-то пояснил он. Казуха проследил за его взглядом, и внутри застучала тревога. Что, если он снова встретит того психа? Отряды сопротивления убивали тех, кто мог в них стрелять — это нормально. Это вопрос жизни и смерти. Вопрос удачи и невезения. Подготовки и невнимательности. Но как следует вести себя сейчас? Обороняться нечем, защищать нечего — тот, кто хотел пристрелить его пару часов назад, всего лишь мальчишка: нервный, высокомерный, язвительный. Он уже было дернулся в сторону остановки, но из-за угла показалась светлая макушка. Люмин ругалась с какой-то девчонкой, и от злости никак не могла сосредоточиться, чтобы собрать волосы в хвост. Это раздражало ее даже больше ссоры, и она в конце концов плюнула, поворачивая прямо к парням. Теперь придется ее дождаться: Итер ведь подождал его. Казуха неуверенно переминался с ноги на ногу, пока толпа не подошла достаточно близко. Облегчение накрыло с головой, когда он обнаружил, что шантажиста среди ребят нет. — Пойдем быстрее, я устала. — Не здороваясь, она тут же принялась подгонять их вперед, жалуясь на испорченный день и беззлобно оттягивая брата за волосы. Они уже отошли от школы, когда Казуха почувствовал на себе чей-то взгляд. Он обернулся, и облегчение мгновенно испарилось: хитрый взгляд провожал их спины. От недавнего пугающего зрелища осталась только опухшая губа. Скарамучча поднес сигарету ко рту. Зажигалка никак не могла продержаться на ветру дольше секунды, но этого хватило, чтобы слегка подпалить кончики грязных волос. Подумаешь, миллиметром больше, миллиметром меньше. Парень ухмыльнулся, когда рыжий, прощаясь, поднял руку в неприличном жесте. Его высокий силуэт быстро затерялся в уходящей толпе, и Казуха поджал губы. Минутный неразрывный зрительный контакт. Между ними было как минимум десять метров, но липкий страх подсказывал, что это расстояние подобно зыбучему песку, засасывало, притягивая все ближе. Где-то сбоку рассмеялся Итер, и громкий женский возглас привлек внимание — Казуха машинально обернулся, когда Люмин требовательно подхватила его под локоть. — Пошли уже! Если мы еще хотя бы минуту тут простоим, я просто умру с голода. — Она раздраженно вздохнула, снова поправляя непослушные волосы. У главных ворот самой крупной в Ли Юэ школы, Казуха растерянно отвел от близнецов взгляд. Несколько раз щелкнул старой зажигалкой в кармане. Она давно закончилась, и теперь служит только как своеобразный способ сосредоточиться на приглушенном чирканье липкого колесика. На углу он обернулся в последний раз. Однако никто из редеющей толпы больше не обращал на них внимания, громко гогоча и размахивая лениво догорающими сигаретами. Там, где стоял Скарамучча — никого. Вторник еще никогда не был таким долгим.