Думать ни о ком

Вместо приветствия Скарамучча выглянул на улицу и быстро осмотрелся. Казуха машинально проследил за его взглядом, но не увидел ничего особенного: частный сектор уныло молчал, а отражение фонарей рябило на мокром асфальте. — Пришел все-таки. Удовлетворенно кивнув, он пропустил гостя вперед. — Адрес есть в справочной. — Казуха небрежно скинул обувь на пол, рядом с кучей каких-то коробок. Когда Казуха вошел, на кухне еще витал запах горелой еды. — А где все? — Какая тебе разница? — Скарамучча вынырнул из-под барной стойки, сжимая в руках полупустую бутылку. В холодном свете кухонной люстры контраст между уставшим взглядом и темным синяком на виске казался особенно ярким. — Нет никого и славно! — Он торжествующе поднял бутылку вверх. Казуха кивнул. Славно. Он скинул рюкзак и нерешительно сел напротив. Барный стул податливо крутанулся, и Казуха сложил руки в замок, перебирая пальцами. Изрезанная стойка оказалась неприятно липкой, а в некоторых местах покрытие совсем слезло, обнажая светлую древесину. Перед ним приземлился стеклянный бокал, до краев наполненный чем-то наподобие спирта. — Гостям — всё самое лучшее, — ехидно хмыкнул Скарамучча, приложившись к бутылке. — Иногда у моих дорогих коллег просыпается чувство вкуса. Очень ненадолго. И, конечно, не в этом случае. — Прямиком из Снежной? — Должно быть. — Он небрежно повел плечами, отмахиваясь. Осушив бокал, Казуха тут же съежился и отвернулся. Горло обожгло, и он машинально схватил со стола ломтик хлеба, откусывая добрую половину. — Отвратно. Если это — лучшее, боюсь представить, что ты обычно пьешь. В ответ Скара громко рассмеялся и завалился на барную стойку. Придвинув бутылку ближе, он бездумно крутил донышком по столешнице, обводя разводы и царапины. — Сказать честно, я тоже не фанат. — Зачем тогда пьешь? — Казуха проглотил последний кусочек хлеба и отряхнул руки. — Не из-за вкуса, уж точно. И, наперекор своим же словам, Скарамучча схватил бутылку за горлышко. Казуха не привык ходить по гостям, и это воскресенье не должно было стать исключением: он не хотел, как полный болван, приходить в дом к безумцу с оружием. Но сейчас тот парень из мужского туалета куда-то испарился, и перед ним сидел обычный человек. Уставший, но вполне адекватный. И это пугало намного больше. — Идем, — Скарамучча махнул рукой, — второй этаж, третья дверь слева. Когда его силуэт полностью растворился в темном коридоре, Казуха в последний раз глянул на входную дверь. Закрыл глаза, быстро сосчитав до десяти, и направился к лестнице. Внутри дом казался еще более старым. Частный сектор на севере Ли Юэ был одним из первых построенных в городе. Здесь еще переселенцы разводили костры и ставили в ряд один соломенный шалаш за другим. — Он всегда так скрипит. Дом построили еще до того, как Цисин пришли к власти, а прежние владельцы, чтоб им не заниматься, просто из поколения в поколение сдавали комнаты всяким идиотам. — Скарамучча кивнул на дверь. — Нам сюда. На пороге Казуха замер. Может, во вторник ему правда показалось? Такое уже бывало: память искажала события до неузнаваемости. Он толкнул дверь и шагнул внутрь. Все-таки в том состоянии он не смог даже вспомнить, кто такая Люмин. Скарамучча как ни в чем ни бывало захлопнул дверь и отбросил кеды к сваленным в углу вещам. Несмотря на большие открытые окна, комната оставалась самой темной в доме. Даже воздух здесь был сухим, холодным и пропитанным хлоркой. Словно не спальня, а заброшенная больничная палата — Казуха сразу заметил на столе кучу пустых блистеров, исписанных бумажек и бутылок. Если бы не этот мусор, ему здесь даже могло понравиться: площадь внушительных размеров, высокие потолки, каменные подоконники. Но всему этому разбросанному хламу, казалось, уже не находилось места ни на тумбочках, ни на полках и шифоньере, что служили в комнате ненужными пылескопителями. В некоторых местах мусор уверенно расползался по полу. — Как я могу быть уверен, что ты просто не застрелишь меня здесь? — Я же сказал — не могу. Скарамучча сел неподалеку. Так, что между ними оставалось больше метра — безопасное расстояние, но Казухе все равно хотелось отодвинуться. — Почему? — он бросил взгляд на открытый учебник химии. — Прежде чем что-то сделать, мне надо узнать тебя поближе. Все слишком расходилось с тем, что он себе представлял, и это начинало раздражать. Эгоист, самовлюбленная мразь, которая не умеет нормально просить — сидящий напротив парень. В дырявой домашней футболке, с растрепанными волосами и в окружении знакомых учебников. — Бессмысленно как-то. Чтобы убивать стало жалко? — Не бери на свой счет. — Он сделал глоток. — Хотя, наверное, бери. Это не связано напрямую с тобой, дело скорее в моем отношении. Понимаешь, во вторник я кое-что решил, и мне нужно понять одну вещь перед тем, как я окончательно все поменяю. — Ты как будто специально что-то недоговариваешь. — Почему как будто? Так и есть. Комнату озарила молния, и ухмылка Скарамуччи стала шире. — Это не входило в наш уговор. — Казуха даже не старался скрыть, что уже в третий раз смотрит на часы. Уходить так рано просто не имело смысла. Задний карман грел прозрачный пакетик, и он, при желании, мог бы просто отдать его собеседнику, после чего встать и выйти на свежий воздух, подальше от сигаретной вони. И это было бы правильно: безопасно во всех смыслах. Но в голове назойливо пульсировал страх исключения. И рассказать эту новость язык не повернется. Беженцам не полагалась школа. Как и работа — их тут вообще не должно было быть, и господин доброта, сидящий напротив, это прекрасно знал. — Ну-у, — Скарамучча выкинул окурок и расслабленно уселся рядом, — ты не читал, что написано мелким шрифтом, да? — Я не хочу, чтобы ты узнавал меня поближе. Так понятно? — Абсолютно, — наклонился он, — но я ведь не настаиваю. Заметь, это ты заваливаешь меня вопросами. Так может, и я имею право что-то у тебя спросить? Раскат грома великодушно напомнил о том, что проторчать на улице до вечера не выйдет, и Казуха снова бросил взгляд на часы. Страх не отпускал, несмотря на то, что угрозы больше не предвиделось. Он сглотнул, задумчиво ковыряя палец. Перспектива вернуться домой, когда там отдыхает мама, казалась совсем уж отчаянным шагом. Выходные она всегда проводила в квартире, и за эти годы у них прекрасно получалось следовать простому расписанию: Казухи нет рядом, когда она дома. Со стороны, может, могло показаться, что они в ссоре, но злость уже давно притупилась. Он громко выдохнул, когда из заусенца пошла кровь. Сейчас все равно не время копаться в своих обидах. — Спрашивай. — Тебе никогда не казалось, что мы были знакомы задолго до школы? — И это твой вопрос? — Казуха разочарованно поднял брови. Он почти физически чувствовал этот зуд недосказанности. — Да. Будешь отвечать или выберешь другую рубрику? — Я очень плохо помню, что было раньше. — Они столкнулись взглядами. — За последние годы все только больше запуталось. Скарамучча не спешил отвечать: потягивался, зевая, и крутил опустевшую бутылку в руках. — К тому же, не думаешь, что это просто глупо? Будь мы знакомы, общались бы явно побольше. — Необязательно. Казуха напряженно мял рукава толстовки. Прикрыв глаза, он откинулся на кровать, и деревянная ножка уперлась в позвоночник. Сделать несколько глубоких вдохов показалось сложнее обычного, и он прервался, когда за окном снова загрохотало. Между ними по-прежнему было чуть больше метра. Удивительно, но время, казалось, не двигалось, нарочно застыв стрелками где-то между пространством. Молния сверкнула ровно через десять секунд. — Ладно, показывай, что там у тебя. — Скарамучча протянул руку и пару раз требовательно сжимал-разжимал ладонь. Казуха поднялся, быстро скользнул в карман и швырнул себе под ноги запечатанный пакетик. — Забирай. Ухмылка расползлась у Скары по лицу так, что почти зажившая губа снова немного треснула. — Я заплачу, не волнуйся. Но без тебя начинать не буду — это невежливо. Зубы заныли, когда он с силой сжал челюсть. — Невежливо? Да ты просто боишься, что я невесть что принес, вот и все. Можешь не ждать. — Он шагнул к ванной и захлопнул за собой дверь. Из-за стены донесся смех Скарамуччи, и Казуха с чувством бессвязного раздражения пнул стоящую рядом корзинку. Давно надо было уйти, но времени еще слишком мало — он не готов смотреть матери в глаза и непринужденно болтать за круглым кухонным столиком. Это осталось в прошлой жизни. Там, где никто еще не заставлял его выбирать между семьей и совестью. Да и что теперь думать, если по итогу выбор все равно ни на что не влиял: друзья остались под землей в Инадзуме, а мать посторонним человеком заезжала по выходным. Казуха ненавидел себя за это понимание: кроме сына у нее не осталось ничего, и он просто не мог поступить с ней так — не мог остаться. Если бы все часы, что он провел на коленях, вымаливая прощение, могли вдруг обменять жизнь пустой оболочки на всего один шумный привал в компании ребят. Своих ребят. Там, где ненавистные похабные анекдоты перебивал лишь стук походной посуды. Но мертвые продолжали отмалчиваться. Их глухота злила, он срывал голос так часто, что даже не помнил, что кричал им в эту ночь. Казуха схватил с раковины кусочек мыла и стал медленно растирать его между пальцев. Даже несмотря на ледяную воду, это все равно успокаивало. Отложив полотенце в сторону, он оглянулся. Ящик внизу скрипел при любом движении крана, а выцветший коврик сбился в кучу у соседней двери. Раньше в таких домах было модно делать смежную ванную между спальнями детей. Поэтому, толкнув дверь, Казуха не удивился, когда перед ним оказалась абсолютно идентичная комната. Оглядевшись, он разочарованно простонал. Лучше бы все-таки дома и правда кто-то был, потому что пустой старый матрас не отвечал ни на один из мучивших вопросов. Надо послушно следовать чутью, когда оно еще на пороге подсказывает придушить такого рода идею в зародыше. Он обошел матрас, не обращая внимания на возмущенный скрип половиц. Непонятно, с какой стати здесь вообще могло оказаться что-то, способное ответить на вопрос: почему Казуха продолжал слоняться по этому дому? Оправдания сами собой множились. И, если вначале они еще звучали убедительно, то сейчас его самого коробило от мысли, что любопытство взяло верх. Это опасно, и такая заинтересованность приведет к сокрушительному падению. Он закрыл шкаф, и ручка звонко клацнула по дереву. По сравнению с предыдущей комнатой здесь оказалось значительно чище, хотя это совершенно не шло и без того жуткой пустоте на пользу. Уже у двери брови удивленно поползли вверх: на стене ровной линией висели выцветшие фотографии. Прямо над оставшимися от стола вмятинами. Он наклонился, затаив дыхание. На первом фото разгар одного из ежегодных фестивалей, сзади знакомые аттракционы и очередь за билетами. Но двух девчонок, улыбающихся в камеру, Казуха не знал. Та, что с розовыми волосами, занимала почти весь передний план, пока у второй в кадр попала лишь часть скучающего взгляда. Второй снимок кто-то старательно постарался уничтожить, даже подпись внизу оторвали вместе с частью изображения. Казуха удивленно провел пальцем по каракуле, смазав чернила. Чтобы так изуродовать чье-то лицо, нужно много злости. Еще раз оглянувшись на голые стены, он вышел. Аккуратно прикрыл дверь, — конечно, слабо верилось, что его застрелят за увиденное, но проверять не слишком-то хотелось. Казуха повертел кран. Горячей воды не появилось, и полотенце, предусмотрительно оставленное им на раковине, куда-то запропастилось, поэтому он с удвоенной силой принялся вытирать лицо краем помятой футболки. Почему именно сейчас страх разоблачения вдруг так притупился? Терять хватку было нельзя. Казуха хорошенько промокнул одеждой мокрые кончики. Последний раз он так плохо контролировал эмоции только в первые месяцы переезда. Тогда они ложились спать в девять вечера, чтобы успеть освободить прачечную утром, до прихода постояльцев и персонала. Отель любезно предоставил им несколько раскладушек и двухразовое питание, и Казуха не помнил ни одной своей мысли в те дни: он молчал, пока разносил напитки, молчал, забирая чеки; молчал, даже когда гости хотели узнать про проценты чаевых. За инадзумский акцент их бы уволили в течение часа. И он привык молчать, потому что это безопасно. Скорее всего, дело правда в усталости. Казуха похлопал себя по щекам и выдохнул — в голове крутились безопасные темы и шаблонные ответы. Нужно возвращаться обратно. — Ну, все успел там осмотреть? Когда он вышел, Скарамучча скучающе стоял у стены, разглядывая свои ноги. — Следишь за мной, значит. Так трясешься за сломанную дверцу, что ли? Здесь холоднее. Но именно это почему-то казалось очень кстати, особенно на контрасте с предыдущим помещением. Казуха догадался многим позже, почему вернуться назад хотелось все сильнее. Ведь в этой спальне была жизнь, а там уже нет. Здесь был сквозняк и воняло спиртом, а там так давно не открывали окна, что пыль на подоконнике сбилась в комки и потемнела. — Не ходи туда больше, это не жилая комната. Представь, что второй двери там вообще не было. — Скарамучча беспардонно схватил его за плечи, толкая вперед. — Давай, пошли уже, сколько можно ждать? Я уж думал, может, тебя там приступ хватил, а ты, оказывается, всего-навсего к сестренке зашел. Казуха инстинктивно смахнул его пальцы. — Там жила твоя сестра? — Давно. — Он кивнул и поморщился. — Но уже не живет. — Я заметил. За окном не видно ни уличных фонарей, ни луны. Сейчас помещение освещала лишь прикроватная лампа, чей тусклый блеск медленно переливался с красного на зеленый, с зеленого на синий и с синего на… — Давай, ты первый, — Скарамучча протянул свернутую купюру. Аккурат между ними на полу лежал небольшой осколок зеркала. В отражении между пятью дорожками едва видно, как завивались от влажности волосы. Закончив собирать в линию последние кристальные крошки, Казуха наклонился. Купюра сжалась меж пальцев — резкий вздох — он запрокинул голову и сморщился. Горло саднило. Чувство, будто концентрированная пищевая соль ползла из глотки в легкие, растекаясь теплом по телу к самому сердцу. Скарамучча милосердно протянул ему запечатанную воду. Больше он не улыбался. Казуха пил жадно и быстро, пока слюна снова не стала безвкусной — горечь постепенно сходила на нет, и он медленно дышал, сжимая в руках пустую бутылку. Касаясь земли, всегда боишься, как в первый раз. Скарамучча подался вперед, и Казуха невидяще уставился на растянутый ворот футболки. Застыл, почувствовав чужое дыхание на щеке, глаза удивленно расширились, и руки мгновенно похолодели, цепляясь за паркет. Выхватив мятую купюру у него из рук, Скарамучча молча сел обратно и убрал с лица волосы. Казалось, он даже не заметил повисшего напряжения. На улице самозабвенно чернело, и дождь не останавливался ни на секунду. Но грохота довольно давно не слышно — должно быть, гроза ушла дальше. — Ну что, еще по одной? — Скарамучча шмыгнул, запрокидывая голову. На зеркале остались лишь крошки. — Так пусто же. Какой-то абсурд: чтобы не возвращаться в одну яму, он застрял в другой. Стоило менять капкан на клетку? Казуха фыркнул и прикрыл глаза — голова потяжелела, и он откинулся на кровать. Холодная простынь не помогла прийти в чувства, и, сжавшись, он бесшумно рассмеялся. Когда Скарамучча обернулся, их взгляды встретились. Пьяная улыбка, голова снисходительно наклонена. В руках лишь испачканная купюра: никакого оружия, и пальцы мягко перебирали ткань джинс. Он смотрел с интересом, и Казуха должен отвернуться. Должен замолчать. Должен оторваться от расширенных зрачков. Но вместо этого по лицу растеклась мягкая ответная улыбка — так спокойно, что защемило сердце. Тревога отступила. Угрозы нет, и хотя бы из-за этого можно смеяться дальше. Скарамучча отвернулся первым. Подошел к открытому шкафу и, навалившись на одну из стенок, толкнул мебель ближе к двери, так, что на паркете показалась черная колея. — Зачем? — Казуха лениво прикрыл глаза. Вещи были свалены у подножья кровати специально. Двигать такую орясину вместо со всем содержимым пришлось бы вдвоем, что явно чересчур для этого вечера. Убедившись, что шкаф встал перед дверью, парень театрально отряхнул руки. — Все просто: замок сняли бывшие квартиранты, а так сюда не войти. — Повесь новый. — Да какой смысл? — Он подсел ближе к Казухе. — Я все равно не собираюсь оставаться здесь. Жар внутри чесался, норовя просочиться сквозь кожу. Руки продолжало трясти ознобом, и Казуха, собираясь с мыслями, положил их на колени. — Скажи мне, зачем так рисковать? Зачем брать товар у первого попавшегося, когда есть целый район на выбор? Уж ты-то должен знать. — Вообще, твоя правда. Надо еще уметь оказаться не в том месте и не в то время так профессионально. И у тебя вышло — поздравляю! Каковы шансы встретить в пустом крыле кого-то, кто должен торчать на ярмарке еще минимум полчаса? Все, кто хотел прогулять, сбежали в центр или по домам, а ты вот нет, отсиделся и пошел на занятия. Комната переливалась синим, красным, зеленым, словно облака в кино — самое мягкое и спокойное место во вселенной. Казуха с облегчением упал на кровать. Матрас тихонько скрипнул, и приятная прохлада волной прошлась по раскинутым в стороны рукам. — Ты бы тоже сходил на ярмарку, — Он зажмурился, когда от улыбки заболели щеки, — там бывает интересно. Всю свою жизнь он ждал воссоединения с этим моментом. Как можно жалеть, что ты жив, если кровать такая мягкая, и твой собеседник смеется, напевая себе под нос. Если не нужно ждать четырех утра, чтобы выйти из комнаты. Казуха не заметил, когда Скарамучча успел лечь рядом. Пряный запах никотина впитался в его волосы, смешавшись с одеколоном. Знакомый аромат — словно из далекого детства, центральной площади и лавки местного старика, у которого мать покупала духи много лет назад. — Почему ты еще здесь? Их плечи едва касались друг друга; ветер утих, и на лбу выступила испарина. — Мне не хочется… под дождем не хочется гулять, — сглотнул он. — Я уйду, когда он кончится. Воздух, казалось, накалился, словно в песчаных дюнах Сумеру. Казуха забыл о мечтах про путешествия, когда переехал. И сейчас, случайно скользнув по холодной ладони рядом с собой, он мог лишь представлять, как покалывал на коже горячий песок. Всего мгновение, чтобы снова отстраниться. — Любишь музыку? — Приподнявшись, он вопросительно глянул на Казуху. В ярко-красном цвете радужка его глаз двигалась в такт дыханию. Он как будто ничего не заметил — в мутном взгляде читалась жизнь. Вызов, а не отвращение. Казуха отвернулся. Небезопасно — слишком близко, слишком необычно быть рядом с кем-то. Чувство единения грело сильнее любого порошка, и эта сила с легкостью могла вызвать привыкание куда хуже, чем от наркотиков. — Наверное. И если последнее он знал, как найти, то первое — нет. Оно недосягаемо. Сейчас лишь исключение из правил, единичный случай. — Смотри, — Скарамучча подскочил к тумбе и смахнул мусор. Свет переменился на синий, и Казуха прищурился: маленький радиоприемник двоился, и он завороженно смотрел, как Скарамучча крутит колесико. Цифры на экране скакали со скоростью света и, оставив ползунок громкости на полной, он с нетерпением обернулся. — Это новый, недавно только купил. Последний из салона. Звук разносился по комнате, ударяя по ушам. Проникал под ребра, словно призрак. Казуха усилием воли заставил руки сжаться, чтобы унять тремор. Искусанные ногти больно вонзились в кожу, оставляя тонкие розовые следы между другими царапинами, но Казуха продолжал спокойно дышать, когда темная радужка напротив снова окрасилась в красный. Так воодушевленно, так искренне, словно сейчас это самое важное, волнующее настолько, что губы не слушались, расплываясь в улыбке. — Раз торчишь здесь, давай хоть потанцуем? — Снисходительно хмыкнув, Скарамучча протянул ему руку. С кровати не разглядеть ни луны, ни фонарей. Лишь тонкие ветки стучали по стеклу. — Нет, — он дернул запястье на себя. Кровать скрипнула под весом второго тела. Скарамучча не успел среагировать и лишь неловко вытянул руку. Она больно давила на волосы, но Казуха лишь рассмеялся, когда тяжелое дыхание коснулось лица. Откинул голову назад, отпуская холодное запястье. Неловкость, смущение, злость — все это лишь набор бессвязных букв. Таких чувств не должно было существовать. Хотя бы не сейчас. Близость неуловимой искрой растекалась по телу. И редкие порывы ветра, и полутьма, что рябью разрывалась о еле различимые оттенки лампы — все смешалось в чувстве облегчения, заполняющем сердце, как тягучая жижа. И этот пряный запах чистоты мыслей, искренности, которая так боязливо принимала облик любопытства. Наверное, так и ощущалось бы вознесение. Так ощущалась бы Селестия — бежишь без усталости, летишь, и всё существо пропитано нежной легкостью, запахом мая, ароматом беспечной надежды. Когда Скарамучча коснулся его сухими губами, музыка мгновенно стала на десяток единиц громче. Это не страх — но отчего сердце колотилось в самой глотке? Вспотевшие ладони едва касались кожи. Невесомые, но настырные, требовательные, жадные. Влажность онемевших губ превращала кровь в лаву, артерии дышали своими лёгкими. И все стало таким ясным. Почти также просто, как дышать. Казалось, весь мир сейчас помещался в его сердце: вместе с робко восходящим солнцем, с легкой дрожью от утренней прохлады и горячей кровью, от которой кружилась голова. Казуха бездумно подался вперед. Ближе некуда: он чувствовал, как давит вес чужого тела. Пальцы осторожно скользнули вверх по руке Скарамуччи, растягивая момент, смакуя каждую секунду. Запечатлеть то, сколько жизни еще в нем осталось, чувств, которые бьются в висках и сводят желудок. Губы двигались медленно. Жар учащенного дыхания обжигал, и случайные касания к шее словно оставляли следы. Сверкающие, как симбиоз начала и окончания. Оживления и смерти в новом витке бесконечной спирали. Липкое желание опускалось к легким, заставляло тянуться выше, напирая. Во рту пересохло. Зубами Скарамучча цепанул опухшую губу, оттягивая ее, углубляя поцелуй, так, что напряженная рука дрогнула. И Казуха отстранился. Откинул голову на скомканное одеяло, глубоко дыша. Ночь становилась утром, луна — солнцем, а темнота уступила предрассветной серости. Он не переживет нового падения в эту пропасть. Не сможет оттуда вылезти: чувства должны доставаться живым, тем, кто готов с ними остаться. Но Казуха отдал их все утоптанному полю. Туда, где оторванной рукой прижало молодые ростки мяты — он должен лежать там, но, покорно закрывая глаза, сердце лишь бешено стучало по ребрам. Время, доставшееся ему по ошибке, слишком давило. Он отодвинулся к стене. — Ты простил бы меня? Внезапно серьезный тон вопроса подействовал отрезвляюще. — За что? Я тебя едва знаю. — Но ты же многое не помнишь. Может, мы дружили когда-то. Будь мы друзьями, ты простил бы меня? Если бы я сделал что-то плохое? Если бы убил кого-то? Свет от лампы разливался по комнате: душистый красный, солнечно желтый, белый, как самый свежий снег. Казалось, он мигал в унисон со словами песни. Цвета и мелодии пронизывали друг друга насквозь — музыка задышала самостоятельно, стоило времени великодушно двинуться дальше. — Знаешь, я читал однажды, что люди, как потомки Кэнри’ах, прокляты Селестией. Из-за этого натура человека всегда стремится к плохому: в мыслях и в чувствах. Даже с самим собой. Поэтому, нужно быть мягче к другим, простить их за то, чего они еще не понимают. Тогда небесный порядок увидит наше милосердие и избавит от проклятья. — То есть, да? — Почему тебя так волнует мое мнение? Повисло молчание. Скарамучча лег рядом так, что их бедра едва ощутимо соприкоснулись сквозь ткань джинс. Краем глаза Казуха видел выражение его лица: понурый взгляд приклеился к потолку и, несмотря на редкий сквозняк, щеки оставались красными. — Этот вопрос мешает мне сдвинуться с места. Представь, я начинаю заново — все другое, перед тобой новый человек, прошлое исчезает и… — Нет, не простил бы. Ветер столкнул со стола пару мятых бумажек. — Ненавидел бы? — Нет. — А я бы ненавидел. Как там говорится? — Он приподнялся, разминая шею. — Без любви нет человека, а без ненависти нет изменений. Казуха поднял руки, разглядывая, как медленно оранжевые полосы света ползут по коже. — Никто так не говорит. — Так ты любишь музыку? Скарамучча повернулся почти вплотную, когда очередная песня прервалась голосом ведущей. Его дыхание смешивалось с холодным ветром — Казуха только заметил, как от холода дрожали пальцы. И почти исчезнувший аромат снова заполнил легкие. Ностальгически родной, настолько, что сердце защемило: первый игрушечный меч, цветы опавшей сакуры и переспелой дыни. Деревянные полы дедушкиной хижины, скошенная поутру трава и океан, омывающий рыболовные сети. Никто не смел двинуться вперед. Застыв, они не сводили друг с друга взгляда вплоть до финальных аккордов. — Нет, не люблю. Правильная ложь. Казуха поджал губы и отвернулся первым. Какое-то время они лежали молча, растянувшись на кровати. Свет лампы совсем поблек на фоне утра, и где-то вдалеке заголосила первая птица. Когда Скарамучча решился продолжить, в его тоне снова появилась эта непробиваемая нота чрезмерной самоуверенности. Показательный, свойственный только глубокому упрямцу напор. — Сложно с тобой. Обычно людям хоть что-то нравится, а тут даже зацепиться не за что. — Хорошо, если так. — А я вот музыку люблю. Ты бы тоже попробовал, это бывает интересно. Вопреки сарказму, с которым Скарамучча передразнивал его же слова, Казуха улыбнулся. Устало и коротко, но щеки заныли — слишком искренне. Что было удивительно, ведь от тяжести гудения в голове хотелось лишь свернуться калачиком, плотнее прижав к груди колени. — Дождь кончился. Мне пора. От внезапного стука в дверь оба резко дернулись. — Я дома. — И требовательный тон, и шуршание, и скрип — все это из другого измерения, из какой-то параллельной реальности. — Тише сделай. Скарамучча тут же сел ровно, с опаской глядя на дверь. — Теперь точно пора. Он быстро схватил с пола первую попавшуюся кофту и подошел вплотную к подоконнику. Казалось, он колебался лишь мгновение, но Казуха заметил, как нерешительно тот сжимал ставни. — Я через дверь могу. — Казуха так и стоял, переминаясь на холодном полу. Но в ответ парень лишь нахмурился и постучал по нижнему краю оконной рамы. — Не можешь — он уже дома. — И что? — Теперь только так. Идем. — Он протянул руку. — Прыгай на ноги и отталкивайся как можно дальше. — У тебя паранойя. За дверью послышалось какое-то шуршание. Протянутая ладонь дрожала от ветра, и Казуха подошел ближе. — Мой портфель еще внизу. Половицы в коридоре натужно скрипели. — И что там? — Тетради, вещи… Обувь. — Мою возьми. — Он уцепился за внутреннюю сторону подрамника и развернулся. От напряжения пальцы побелели. Когда вторая нога кое-как залезла в ботинок, из-за стены раздался приглушенный стук — хлопнула дверь в пустую комнату. Перед глазами двоилось, и окно то приближалось, то отдалялось. Скарамучча внизу резво махал руками, и Казуха сел на ледяной подоконник. Ноги не слушались. Шаги уже в ванной. Он задержал дыхание, когда холодная от росы трава коснулась щиколоток. Царапина на ладони вся испачкана в мокрой земле, колено ныло — Скарамучча не дал ему подняться, хватая за плечи и толкая вперед. За стеной старого дома плескалась вода, стекая по трубам, и сердце выжидающе замерло. Холодные пальцы сжали запястье, но одергивать руку не хотелось. Казуха едва заметно наклонился ближе, касаясь его плечом. Скарамучча сидел в старых домашних кроссовках — на одном подошва отошла настолько, что виднелся носок, и это зрелище заставило поежиться, плотнее засовывая в рукава одеревеневшие пальцы. Как в замедленной съемке, он прильнул к стене, прижимая палец к губам, и хватка на запястье совсем ослабла. Его волосы запутались, и концы торчали в разные стороны, но взгляд — холодный, напряженный — лишь скользнул по напарнику. И Казуха сполна ощутил реальность, перепрыгивая через мокрую траву, когда они бежали дальше по дороге от дома. Редкие выдохи. Бесконечные заборы, лай собак, серое небо. Темный асфальт хлюпал все громче. Очередная машина проехала мимо, и Скарамучча медленно остановился рядом. Пока Казуха, оперевшись на колени, пытался отдышаться, он отрывисто посмеивался. — В первый раз? — ухмыльнувшись, хлопнул по плечу. — Пошли, надо взбодриться. Казуха переводил растерянный взгляд с его дрожащих зубов на собственные поцарапанные руки. Деревьев по бокам прибавилось, и они тихонько шуршали над головой, сбрасывая с листьев капли прошедшего дождя. — Что это было? — Маленькое семейное недопонимание. Он прижал локти к телу, стараясь идти в ногу с собеседником. Ноги послушно шлепали по лужам, несмотря на то, что от каждого шага сводило икры, и дыхание никак не могло выровняться. Казалось, кожу все еще жгло там, где Скарамучча ее касался. Казуха насупился, ускоряясь и растирая запястье. Сейчас он смог распознать, что пряталось за недосказанностью. Но облегчения не последовало — лишь очередная волна тревожного понимания. Меньше всего иметь похожий опыт хотелось именно в такой ситуации. За гаражом одного из домиков трасса расширялась, и они молча свернули к заправке; в лучах солнца здание приобретало нежный рыжеватый оттенок. Выделяясь на фоне редкого пролеска, оно, как назойливая ловушка, завлекало своей мигающей вывеской и яркими бликами на стеклах. — Посмотри, со мной все в порядке? Казуха уже заметил, что когда Скарамучча сосредоточен, он морщится и слегка наклоняет голову. Это незначительная деталь. Просто беглое наблюдение, такое же, как сотня других, и память сотрет его за ненадобностью через пару недель. Но что-то в том, как внимательно Скарамучча изучал его лицо, до боли сдавливало легкие; как беспокойно он перебирал при этом пальцами и как сдерживал уголки рта, чтобы те не выдали улыбку — от этого дыхание сбивалось. — Если учесть, что ты из всей головы решил покрасить только одну прядь, то с тобой явно что-то не в порядке. Ноги мгновенно подкосились, стоило Скарамучче исчезнуть за прозрачными дверями заправки. — Я серьезно. Но он лишь отмахнулся, огибая стеллажи и сваленные в кучу шины, пока Казуха плелся следом. — Нормально все. Зайдя внутрь, плитка под носом расплывалась, если моргать слишком часто, поэтому Казуха сосредоточенно закрывал и открывал глаза в такт пульсирующей голове. От медитативной сосредоточенности нудные, монотонные гудения холодильников и кондиционера как-то притупились и отошли на второй план — он и представить не мог, что обычные звуки способны настолько раздражать одним своим присутствием. Разноцветные полки двоились до тошноты, и Казуха перевел взгляд на девчонку за прилавком. Машины в такое раннее утро не спешили останавливаться у окраины города, предпочитая отъехать подальше и заправиться где-нибудь между полями долины Гуйли и заповедником Заоблачного предела. Поэтому кроме них ни в магазинчике, ни в кафетерии посетителей не видно, и девушка не торопилась, методично помешивая зерна. Обслуживающая их Аи Мин протянула Скарамучче два картонных стаканчика и неуверенно поправила бейджик. — Оплата с рабочего счета. — Горячий пар изогнулся. — Запиши на Тяньхэн донг Лу, 32. Когда они заняли самый отдаленный столик, пара капель кофе тут же упала на бумажную салфетку. Казуха размял кисти, но озноб не проходил. Даже с учетом того, что спина в этой духоте вспотела за считанные минуты, пальцы все равно сводило от волнения. Солнце стремительно поднималось, бликуя на металлической салфетнице, освещая пыль на искусственных цветах, и придавая коричневым гематомам более глубокие оттенки. Глаза машинально расширились, и Казуха сглотнул, хотя слюны не было: в утренних лучах проявлялись его синяки — обычные тени в темноте и хорошо спрятанные за толстовкой днем. Стоило Скарамучче засучить рукава, как тяжесть в желудке стала невыносимой. Слишком ярко, слишком красочно. Слишком давяще. Он вздохнул и отодвинул нетронутый кофе. — Спасибо, конечно... — Холодная обивка диванчиков впивалась в копчик, и за узким столом некуда спрятаться от острого взгляда. Всего было слишком. — Но? — У нас был договор, и я выполнил свою часть. — Язык, как после анестезии, не поворачивался. — Теперь уходи. Оставь меня в покое. — Мило, что ты считаешь, будто я тут из-за тебя. — Тогда пойду я, — он поднялся. Если хоть на минуту представить, что бред, который нес Скарамучча дома, был правдой? Они знакомы. Остался бы он в таком случае? Ноги никак не могли сдвинуться с места и выйти из душной заправки, подальше от въедливого, любопытного взгляда. — Только ответь на последний вопрос. — Ноготь разодрал заусенец до крови. — Языком трепать я еще в состоянии. «Как мне остаться?» — Когда вернуть кеды? Скарамучча внезапно прекратил мучительно жевать батончик — бросил его на стол открытым, практически целым. — Сейчас, — Он кисло улыбнулся, — мы же держим уговор в силе. Мешки под глазами, толстовка с потертыми рукавами, дергающаяся нога — будь все это чем-то привычным, остался бы он? Будь они друзьями, сел бы он обратно, рассмеявшись? Будь они в одном строю, шагая по вязкой после ливня земле, придержал бы он чужой рюкзак? — Оставлю их себе в качестве оплаты. На улице сердце еще отчетливее забилось в висках. Казуха натянул рукава до самых пальцев, переходя пустынную дорогу, и на фоне монолитных спящих домов он казался себе неуклюжим и медленным: тело еле двигалось, словно и не шел вовсе — так, топтался на месте. Грязные капли под ногами разлетелись в стороны; Скарамучча ему не друг, он бы не выдернул его за шкирняк из-под обстрела. Не отдал бы своего жилета в морозное утро на посту. Не вернулся бы на поле, чтобы забрать расторопный труп. Чем этот эгоист лучше его старого знакомого, любителя вяленой рыбы — в своей прошлой школе Казуха сидел с ним за одной партой и перед обедом обменивал мамины овощи на толстые рыбные дольки. На последнем штурме ему оторвало руку. Часть пули застряла в предплечье, и кровь все текла и текла, не останавливаясь, словно в замедленной съемке. Пузырилась на пыльной земле и хлюпала под тяжелой подошвой армейских берцев. — Не друг, — При этой мысли кулаки в карманах сжались, — просто Скарамучча.