Думать ни о ком

Справедливость то что есть у меня и то чего нет даже то, что мне некому дать всегда кому-нибудь нужно. и, если одно приближается к нам, другое от нас всё дальше. неравные нужны друг другу. вместе легче понять, что каждый существует для всех. легче увидеть целое. — Ян Твардовский

Мужчина в кабинете шумно вздыхал, потирая переносицу. В руках у него мелькал старый синий платок, который тот предварительно вынул из верхнего кармашка халата. То и дело он тяжело облокачивался на спинку кресла, протирая этим платком вспотевшую лысину. Щурясь, быстро черкал в медицинской карте что-то очень похожее на очередные каракули. Казуха отсчитал более двух с половиной тысяч минут в этом месте. Восемь недель, трижды в день, полтора часа и около семи тысяч секунд. Не то чтобы он старался просчитать все это с математической точностью — скорее было приятно осознавать, как правильно начинает течь время спустя столько сказанных слов. Воспоминания вырисовывались так внезапно. Как может человек забыть столько важных деталей? Случайный взгляд исподлобья, холод там, где только что была чужая ладонь. Столько важных вещей, для которых просто не оказалось места. Все заменили туманные провалы, с нечеткими лицами и чувством нарастающей тревоги. Нет, все было не так! Он скрупулезно рисовал эту картину столько лет — и только ему решать, как все было. Лишь со временем пришла уверенность. Поменялись роли. Казалось, что он может все — и это «все» заключалось всего в одном крошечном изменений: он здесь не просто наблюдатель. Он творец. Он актер, и он — критик, с балкона наблюдающий за представлением. Единственный гость в кинотеатре. Со стороны он видел и себя, и всё вокруг. Наполненное жизненной силой, существующее, текущее. В неравной борьбе за то, чтобы быть. В заляпанном маслом гараже своего знакомого он с удивлением разглядел крошечные ростки. Они разрезали неровные полосы ржавых стен, и с гордостью буравили засохшие желтые кляксы. Лохматый затылок Итера — того Итера, который никак не затыкался по дороге домой. Но замолчал, склонившись у остановки, ставя контейнер со своим обедом перед какой-то собакой. То, как он трепал чавкающего щенка по загривку, посмеиваясь, и совсем не обращал внимания на брызги проезжающих мимо машин. Взгляд, которым наградил его на прощанье один из новобранцев. Парень усмехнулся и подмигнул ему, поднимая вверх руку. И другие люди, те новобранцы из первого отряда сопротивления — сделали тоже самое. Для него. Как он мог не быть в их глазах трусом? Не остаться в их воспоминаниях предателем. Дезертиром. Он слышал — они разбили несколько новых лагерей. Нашли помощь в лице армии соседних островов и предыдущих повстанцев. Но тогда они этого не знали. В тот день эти люди прощались с ним, как если бы знали его всю жизнь. Как если бы провожали своего друга. Казуха во все глаза смотрел на собственное творение — воспоминания ожили, и краски эмоций в них пульсировали, словно вены на теле. Он настоящий — сидящий сейчас рядом с огромным выпуклым аквариумом — больше не обязан был нести бремя, разъедающее его по частям. Словно с каждым новым воспоминанием многотонная глыба вины медленно растворялась. И чем больше он говорил, тем сложнее было остановиться. Огромное уродливое существо наконец соизволило сдвинуться, убирая с его груди свои скользкие лапы. Его ломало. Крыло. Конечно, всё не могло быть так радужно — он давно видел хитрую полуулыбку в глазах врача, когда тот задавал вопросы. С пугающим знанием своего дела он протягивал пачку открытых салфеток, когда тело вдруг тянуло вниз прямо посреди рассказа. Казалось, замирали даже ленивые рыбы, уставившись на него в немом осуждении. Он невнятным жестом мял салфетки и рассеянно убирал их в карман штанов. Чтобы на обратном пути без раздумий выкинуть в ведро. Лёгкие выкручивало так, что он заходился приступами кашля каждый раз, пытаясь сказать, что все нормально. И каждый подавленный всхлип волнами растекался по пульсирующей голове. Всё сжималось, чтобы потом взорваться. Сжималось в предсмертной агонии, только чтобы в конце концов отступить. Комбинация из трёх утренних и четырёх вечерних таблеток накрывала раскалённое сознание шёлковой простынёй. И, стоя по обыкновению в первом часу дня в фойе своего отделения, ожидая, когда его пригласят в кабинет 215, он внезапно для самого себя улыбнулся. Опираясь на белый больничный подоконник, он улыбался. И пейзаж скудного больничного сада был здесь не причем — он улыбался тому, как мягко солнце лоснилось на сухой коже, как слегка пригревало влажные кончики волос. Пропитывало грубый хлопок застиранной одежды, касаясь, казалось, даже сквозь стекло. Казуха прикрыл глаза, интуитивно наклоняясь ближе. Жмурясь. Первое по-настоящему тёплое весеннее солнце.

***

За прошедшие восемь недель количество рыб в кабинете 215 заметно прибавилось: на солнце их разноцветные чешуйки блестели, и они встревоженно кружились, задевая плавниками искусственные водоросли. — Как чувствуешь себя сегодня? Костяшками пальцев мужчина постучал по аквариумному стеклу. — Мне, наверное, лучше. — Ну, в таких вопросах нужно быть увереннее. Кто знает лучше, как не ты сам? — с громким вздохом врач приземлился обратно в кресло. Казуха молча обвел взглядом ладони — теплые и сухие, они мирно покоились на коленях, пока он задумчиво кусал губы. Крошечные царапины, досаждавшие его много лет, здесь затянулись, и редкие синяки совсем пожелтели, почти породнившись с цветом кожи. Мужчина вновь негромко вздохнул, но Казуха продолжил смотреть вниз — жалюзи на окнах второго этажа никогда не опускались до конца, оставляя возможность дневному солнцу нагревать пластмассовые подоконники и рыхлую землю комнатных растений. Даже вены на руках, всегда казавшиеся ему зелеными, в этих беспокойных бликах были какими-то чужими. Голубыми. Благородными. На минуту Казуха даже поверил, что, приглядевшись, сможет разглядеть, как бежит по ним кровь. — Я не знаю, как перестать думать, — выпалил он. — То есть, понимаете, мне не плохо, не больно, нет, все отлично. Просто мысли… Мысли очень мешают заснуть, сосредоточиться на чём-то… чём-то более важном. Казуха выдохнул, поднимая взгляд. Психиатр наблюдал за ним, подперев голову. Из-за бликов на очках невозможно было прочитать выражение его лица, и тон, с которым он говорил, был по-обыкновению невозмутим. — А что для тебя важно? Лишь знакомая хрипота заядлого курильщика. Чтобы не столкнуться с пустыми квадратными бликами, Казуха бесцельно разглядывал знакомые горшки на окне: он давно заметил, что в больницах цветы всегда выглядят как-то насыщеннее, больше. Цветут чаще и растут чуть ли не до потолка. Возможно, дело в прямой близости к солнцу. Или, может, все из-за совестных работников, поливающих согласно четкому расписанию какого-нибудь врача-ботаника. Однажды от одного больного он услышал, что растения питаются сильными человеческими эмоциями. У парня, который рассказал это, была шизофрения — тогда Казуха лишь снисходительно кивнул ему. Но со временем он все чаще стал замечать, что солнце не может больше просвечивать жилки в толстых овальных листьях. — Тебе еще снился тот твой друг? — прервал тишину спокойный голос. Верхушка одного из цветков легонько качнулась, и комнату наполнил свежий воздух. — Казуха, это стоит… — Нет, — отрезал он. — Нет, он больше не снился. Врач понимающе кивнул, записывая. Казуха еще ни разу не видел свою больничную карту, но, стоило предположить, что там ни слова не будет об этом разговоре. Или о том странном сне. Там, должно быть, останутся лишь сухие термины, заключения после сессий, план лечения, предположения и динамика — но ничего о том самом дне. — Знаешь, — не спеша начал мужчина, — человек так устроен. Мы не можем не думать. Если уж сознание вытаскивает на поверхность что-то болезненное, мы не можем заставить себя не думать об этом. И это хорошо, — он откинулся на спинку, аккуратно скрестив на животе руки. — Эта особенность сознания помогает нам прожить травму, испытать все подавленные эмоции. Отпустить. Проблемой становится состояние одержимости прошлым, когда не мы управляем мыслями, а мысли — нами. Казуха ни на секунду не отводил от него глаз. Казалось, он даже не моргнул — лишь молчал несколько мучительно долгих минут. Следил за плавными, уверенными движениями ручки, за ее золотистой окантовкой и блестящим колпачком. Мужчина поднял голову, столкнувшись с ним взглядом, и на его лице читалось то самое, до боли знакомое участливо-понимающее выражение. — Вспомни, ты когда-нибудь думал “ни о ком”? Вопрос, от которого ладони почему-то вспотели, и Казуха машинально вытер их о больничные штаны. За окном птицы подхватывали одна громче другой оживленную трель, и молодой клен, будто возмущаясь, стучал тонкими ветками по окну. — Напомните еще раз, как долго после выписки нужно будет продолжать курс? — он лишь улыбнулся, услышав тяжелое понимающее хмыканье. “...думал ни о ком” Как и любой другой хоть сколько образованный человек, он прекрасно понимал, что его вожделенная свобода останется лишь мечтой. Пока человек жив — он думает, а пока думает — он принимает решения. Время шуршало под ногами, осыпаясь. Он представлял себе тот альтернативный мир, ту манящую вселенную, где господствовал принцип “думать ни о ком”. Где ему не пришлось бы выбирать, о чем сегодня соврать. Никаких пьяных признаний и глупых надежд. Мир, где он никогда больше не просил бы прощения. И желание это обжигало ровно настолько, чтобы холодными ночами греться у его огня — огня ослепляющего. Всё, что влияло на него, всё, что он помнил — смещалось на второй план, и не было в этом проблемы ровно до тех пор, пока он не пожелал освободиться от самого себя. Ведь мир без сожалений — граница, которую человек чертит самостоятельно. Место, откуда нет больше выхода и, решившись однажды, он твердо знал, что не сможет вернуться. Черта между прошлым и будущим. Проведи он ее, и можно попрощаться с воспоминаниями о живых трупах; он никогда не думал, что тело человека такое хрупкое. Что руки могут быть настолько безучастны перед последним ударом. Что память способна пытать. Решись он, и больше никогда не придется отмалчиваться о своих планах. Ощущать себя недостойным этой жизни. Жизни, которая должна была достаться другому. Сколько еще ошибок он совершит, если останется здесь, продолжая отказываться от единственного, что заслужил? Забвения мира думать ни о ком. Его мечта, его свобода — это Ничто. Полная свобода есть бестелесность. Без прошлого, без будущего, без настоящего. Без других. Без самого себя. Ни о ком — это и есть та самая пустота. Состояние, в котором человек перестаёт существовать, перестает быть человеком. Та пустота, что все время пряталась под маской ...свободы? Он пораженно замер посреди коридора. Мимо проходили люди. Врачи, сестры, пациенты — их халаты сливались в одну неровную белую полосу. Они не знали, что Казуха, опустив голову, улыбался. Бесшумно смеялся, прикрыв глаза, и качал головой. Стоя там, посреди оживленного холла — столько лет он, сам того не осознавая, жил в этом мире. Естественная, родная деталь бурлящей картины. Так долго находиться в положении живого трупа, чтобы забыть, каким на вкус бывает человеческое желание. И это, как оказалось, отдаляло его все дальше от всего правильного. От настоящего, от жгучего, от ломающего преграды. От того, чем на самом деле являлась свобода. Свобода распоряжаться собственной жизнью — той, что подобно песку скользила сквозь пальцы с каждым новым шагом. В этот момент стало ясно — так чисто и правильно, что захотелось расхохотаться — он и минуты не сможет больше провести в мире “ни о ком”. То, ради чего он отдал бы все — воспоминания, эмоции, желания — несколько лет было под носом. Было его настоящим — намного ближе, чем в самых смелых мечтах. Но сейчас он неспеша шел по коридору к знакомому отделению. Был обед, и сестры как по команде разошлись проверять палаты перед проветриванием. Казуха слабо улыбнулся одной из них, пока в голове крутилась всего одна назойливая мысль: неужели он имеет право наконец двигаться дальше? дальше? имеет право? свободен идти?

***

Казуха продолжал думать об этом и в день выписки. Солнце сверкало в больничной плитке мягкими, беспокойными лучами, пока он шел по длинному коридору, держа в руках на удивление тяжелый пакет вещей. Собственные когда-то любимые кроссовки казались сейчас незнакомой обувью чужака, которую подкинули ему случайно. Ещё бы — он продолжал автоматически сгибать большие пальцы, как делал это с больничными тапками, чтобы те не спадали при ходьбе. В скором времени одинокое шуршание бахил стали заглушать резвые крики с поста дежурной сестры. Женщина в привычной для себя манере суетилась. Кричала что-то в вдогонку уходящей группе, одной рукой подписывала карту, попутно диктуя вопросы испуганному ординатору. Размахивая покусанной ручкой, она едва ли не заехала парню по носу. Подойдя ближе, Казуха смотрел, как она заполняла бумаги — размашисто и неаккуратно. — Тут всё от нас подписано, тебя там внизу ждут, к регистрации подойдешь, оформите всё, — она скидывает толстую тетрадь ему под нос. — Чтобы больше тебя тут не было! Шутя, она нахмурилась и пригрозила ему, продолжая улыбаться. Казуха сощурился и, быстро пробежав глазами по документам, улыбнулся в ответ. Оба знали — это лишь стандартная фраза поддержки от персонала. Каждый выписанный обязан был еще минимум с полгода приходить на ежемесячный отчет и расписываться в своей же книжке. Из отделения он выходил полностью поглощенный содержанием своей больничной карты — под беглым взглядом пробегающих мимо врачей. Внизу, среди разношерстной толпы, он сразу заметил знакомое шерстяное пальто. Остановившись, Казуха сильнее сжал корешок документов. Входная дверь открывалась каждые пару минут, пока люди продолжали заходить. Сквозняк быстро заставил его слегка передернуться. Легкие заполнил такой манящий свежий воздух — казалось, за все время, что он провел здесь, мир снаружи изменился до неузнаваемости. И этот легкий медовый аромат цветов был вовсе не из его знакомого Ли Юэ — он принадлежал какой-то другой, волшебной, неизведанной реальности. Запах жизни. Любимые духи молодой весны. Он на секунду прикрыл глаза и вздрогнул, когда его внезапно обняли. В нос ударил древесный аромат кориандра, перемешанного с лаком для волос и шерстью старого пальто. Женские руки нежно обхватили его за плечи, разглаживая складки на мятой рубашке и заправляя за ухо волосы. Казуха видел, что она давно не подкрашивала седые корни, а морщины на лбу стали немного глубже. Цвет лица на контрасте с яркой одеждой казался непривычно бледным. Была среда. Около трех часов дня. И мама плакала — впервые за много лет.

***

Я и рана, и меч. И палач, и тот, с кого он снимает кожу.

Спустя несколько недель на улице вовсю грело весеннее солнце. Казуха дышал с упоением заключенного, стараясь унять легкую дрожь в руках — пришло время возвращаться, и за поворотом он уже видел главные школьные ворота. Довольно приземистые и косые, недавно их покрасили, и в воздухе все еще летал острый химический запах. Казуха неосознанно замедлился. Заметив рядом с забором мусорный контейнер, он замер. Недоверчиво оглядел грязную коробку у себя в руках и, вздохнув, поставил ее рядом. Солнечные лучи мозаикой складывались под ногами, когда он уходил. Кроны деревьев застилали светлое, голубое небо — это был чудесный день, но Казуха нервно кусал губы. Под теплом мягких бликов, быстро скользящих по коже, он быстро зажмурился и, не оглядываясь на коробку со старыми дырявыми кедами, шагнул на территорию школы. “Чтобы жить настоящим, нужно научиться оставлять прошлое в прошлом”. Этими словами прощался с ним доктор психиатрических наук. Это повторяла мама, пока они регистрировались в порту Ли Юэ. И, что было важнее всего — эту фразу продолжал шептать ему во снах знакомый голос. Чем ближе был главный вход, тем больше он, сам того не замечая, ускорялся. Несмотря на все письма и время, потраченное в телефонной справочной, Казуха до сих пор не получил ответа на простейший вопрос. Который, в свою очередь, заставлял его сейчас на бегу вытирать вспотевшие ладони и хаотично оглядываться по сторонам. У вычурных клумб Казуха сразу заметил две одинаковые макушки. Итер оказался рядом буквально мгновенно, преодолев эти несколько метров каким-то вычурным подобием прыжка. — Каэдэхара Казуха, собственной персоной, — Люмин сощурилась на солнце, прикрыв глаза ладонью. На запястье у нее тут же зазвенели тонкие цветные браслеты. И Казуха не сдержал улыбку, переводя на нее взгляд — девчонка грубо притянула его к себе, обнимая. Русые пряди теперь едва доставали ей до плеч. Когда она отпрянула, также внезапно, Казуха рассеянно отметил, как оба расслабились: Итер перестал крутить тонкое колечко на пальцах, а Люмин, наконец, рассмеялась. Казуха хотел сказать, что у нее прекрасная стрижка. Что с Итером ему действительно легко общаться. Что он скучал по ним обоим. Однако, изо рта вылетело предательское: — Где он? С ближайшего причала ветром доносился соленый бриз пришвартованных утром кораблей. Итер грустно улыбнулся, и Казухе захотелось тут же извиниться — сказать, чтобы не брали в голову. Лишь бы не видеть на их лицах этой потерянной тревоги. Пугающей на удивление сильнее, чем он рассчитывал. Люмин быстро взглянула на брата и тут же понимающе что-то промычала. Должно быть, они и правда могли понимать друг друга без слов. — Да, насчет этого, — Итер постарался улыбнуться. — Слушай, может за обедом и обсудим? Расскажешь заодно обо всем, а? Парень аккуратно забросил руку Казухе на плечо и попытался повернуться ко входу. От него пахло знакомыми женскими духами — очевидно, они делили их с сестрой на двоих. Когда Люмин заговорила, Казуха, казалось, собрал все силы, чтобы не выдохнуть слишком громко. — Никто не знает, куда он пропал после того дня. Школе прислали какую-то отписку про семейные обстоятельства, а Тарталья как попугай заладил со своей командировкой. Внутри все рухнуло. Он застыл на месте, и Итер, явно не ожидавший такого, тут же споткнулся о свою ногу. — Прости, — Люмин улыбнулась одними губами. — Но он должен знать. Ее тон, как обычно, не терпел возражений — но в этот раз она казалась особенно сосредоточенной. Цветные камешки забавно поблескивали на ее запястье, и Казуха краем сознания отметил, что они с братом одинаково хмурятся, когда взволнованы. — Ничего, все в порядке, — он проигнорировал участившееся дыхание. — Правда, столько надо рассказать вам. Это может подождать. Слыша себя словно со стороны, он не стал спрашивать, почему они так быстро догадались, о ком речь. Как забавно складывались обстоятельства — какое-то мазохистское удовольствие стороннего наблюдателя — отмечать, как хорошо тебя все это время знали люди. — Правда? — Итер недоверчиво прищурился. — Мы постараемся что-нибудь найти. Знаешь же, Люми — мастер по части раскопки школьных слухов. Я, кстати, помню… — Слухи — просто пустышка, — отрезала девушка. — Надо искать по старым родственникам и знакомым. Казуха быстро кивнул. Не хотелось, чтобы в его голосе слышались лишние нотки недоверия. И, судя по тому, как смягчилось лицо Итера — ответ их устроил. Наверное, для этого люди и придумали время. Придумали времена года, придумали язык. Что для одного — год, для другого — день. И это нельзя было смешивать, чтобы реальность не вылезла наружу со своими уродливыми шипами правды. — Пойдем, время уже сколько? — рассеянно пробормотал Итер. — Черт, давно надо было купить себе часы. — Напомни мне об этом желании перед новым годом, — Люмин саркастично тыкнула ему в грудь, и парень рассмеялся. Казуха никогда не считал их своими друзьями. Но сейчас, аккуратно придерживая за собой дверь, он вдруг ощутил, как липкие ладони сами собой расслабились. Воздух в школе казался удушающим после блаженной свежести весны, но он продолжал дышать полной грудью — так, чтобы на каждый вдох приходилось четыре секунды. Прикрыв глаза, медленно подстроился под неторопливые шаги близнецов. И, когда вдруг разобрал каждое сказанное ими слово — понял, что способ работает. С костылями, но все же — больше не тянуло сорваться на бег. Бездумно обыскивать шкафчики. Повторять один единственный вопрос. Потому что мозг всегда любил завершенность. Даже там, где её нет, он скрупулезно выискивал ее в мельчайших детальках: секунды, шорохи, едва уловимые кивки и мельком брошенные взгляды. И всё только ради какой-то одной, зачастую совершенно бессмысленной картинки. Неправильной, но законченной. Но Казуха был готов поверить всему, что тот предложит — лишь бы не оставаться один на один с этой холодящей душу неизвестностью. В шумном холле пахло химией, кисловатой, но на удивление не противной. Итэр положил руку ему на плечо, обращая на себя внимание. Его речь сбивчивая и эмоциональная — он быстро пересказывал информацию от Люмин. Про приближающийся выпускной: недавние скандалы и истерики, с ним связанные. И Казуха слушал. С вниманием подмечал детали, задавал вопросы. Хмурился и, оборачиваясь, удивленно качал головой. Машинально поднимая взгляд, он скользнул по знакомым кабинетам с черными пластмассовыми номерам и — застыл. Снисходительным прищуром из толпы прямо на него смотрели пронзительные, холодные глаза. Легкие веснушки по всей коже и небрежно зачесанные рыжие волосы. Замолчав, он несколько раз тяжело сглотнул — сердце дернулось, больно вписавшись в барьер грудной клетки. Итэр быстро проследил за его взглядом и, увидев Тарталью, лишь едва заметно сжал руку, прежде чем совсем убрать ее с плеча. Казуха первым прервал зрительный контакт, моргнув. Кто-то задел его плечо, протискиваясь вперед, но этого едва заметного толчка хватило, чтобы очнуться. Он быстро глянул вниз, на свои кроссовки — новая обувь не оставляла на плитке ни влажных разводов, ни пыли — и это заставило его немного расслабиться. Реальность казалась сейчас как никогда живой. Настолько, что пришлось зажмуриться. Бросив близнецам “догоню”, он на автомате поднял руку — простейший жест благодарности, но ребята ответили без промедления, и Казуха вдруг подумал, что никогда не смог бы отличить искренность от обычной, ничего не значащей привычки. Все-таки, живой не в силах нести бремя мертвеца — бешеный стук сердца был тому подтверждением. Страх услышать правду казался таким же сильным, как страх ее не услышать. Но в этот раз он хотел выбрать. Хотел чего-то, что обязательно размажет его по стенке — и впервые этот вариант казался ему единственно верным. Толпа в своем темпе обходила его, задевая за рюкзак, пока он не задергался, снимая его. Пока не протиснулся плечами вперед, толкая особо наглых. Пока не устремился прямо к ответу на вопрос, который стал важнее благоговейного покоя. Тарталья со скучающим взглядом следил за светлой макушкой. Он прекрасно видел, как долго тот сверлил взглядом свои кеды, прежде чем развернуться и твёрдым, уверенным шагом двинуться навстречу. Извиняясь, Чайлд быстро кивнул стоящим рядом — они поняли без слов. Ловким движением подцепил с пола рюкзак и в который раз усмехнулся про себя. — Думал, ты уже и не решишься, — хмыкнул он. Нарочито аккуратно прошелся по пуговицам на белой рубашке, разглаживая складки, и снова заговорил: — Давай отойдем, а то здесь такой галдеж, что я мыслей своих не слышу. Очевидно, Тарталья прекрасно ощущал висящий в воздухе вопрос. И это почти забавляло, если бы не пришлось ради него тащиться в другое крыло. Стоя почти вплотную к грязным дверям запасного выхода, он слегка подпирал их. И лишь хорошенько приглядевшись, можно было заметить, как напряжены его плечи. Будто секунду назад не он мечтательно вздыхал и устало прикрывал глаза. — Что с ним? — Казуха начал первым. Что ж, Тарталья и рад был — не нужно разыгрывать спектакль и самому разжевывать очевидное. — Не знаю, — он пожал плечами. — Ты, наверное, решил, что я должен быть в курсе, раз мы ошивались вместе? Ну, спешу тебя огорчить — всё немного сложнее. На лестнице постепенно утих гул шагов. Тишину разрезал лишь доносившийся со стадиона свист — подготовка к полуфиналу шла полным ходом. — Не в курсе, да? — Казуха проследил за его взглядом. — Хочешь сказать, никто во всей школе не знает, куда пропал один из учеников? Собеседник лишь скривился, увидев, как радуется одна из команд. — Да, именно это я и хочу сказать, — Тарталья медлил, пока со стадиона во всю гремели чьи-то возгласы. — Он уехал по работе. Это все, чем могу похвастаться. — Мне тоже не по душе твоя компания, — спокойно ответил Казуха. — Я уже слышал все это, и про работу, и про то, что связаться с ним больше нельзя, — он прищурился, — но, знаешь, если бы все и правда было так просто, мы бы не стояли сейчас здесь. Нехотя Тарталья отвлекся от игры и поправил сползающий рюкзак. — Думаю, тебе есть что мне рассказать, — закончил Казуха. С не присущей ему серьезностью, Чайлд наклонил голову и, скрестив руки, плотно сжал губы. — Вообще, да, — он медленно кивнул. — Я давно хотел сказать тебе… искреннее человеческое спасибо, — и в его глазах вновь мелькнула усмешка. — После твоего появления с этим говнюком хотя бы общаться не тошно. Да что там, я впервые увидел, что он умеет выдавливать из себя что-то кроме отвращения… В общем, можно сказать, лишь благодаря тебе эти несколько лет мне не хотелось удавиться каждую общую смену. Столкнувшись с глухим молчанием, он вновь перевел взгляд на баскетбольное поле. — А я, между прочим, еще хорошо с людьми лажу, — небрежно продолжил он. — Страшно представить, будь на моем месте кто другой… Что с беднягой было бы, представляешь? Выражение лица Казухи, по обыкновению спокойное и безразличное, вдруг изменилось — он не отмахнулся, не разозлился — но едва заметно болезненно сморщился. — Ладно, — ободряюще подмигнув, Тарталья оттолкнулся от дверей и поправил рюкзак, — пойду я. Всё равно от этой старой карги не отвертеться. — Что значит — несколько лет? — выдохнул Казуха. Впервые за разговор Тарталья взглянул на собеседника с интересом. Прикусив щеку, он хмыкнул, пряча в этом звуке рвущийся наружу смех. — Господи, да ты и правда не в курсе… — Можешь кого-то другого этой чушью кормить, — Казуха устало потер глаза. — Мне всегда казалось, что он не похож на того, кто бросит все так легко. Солнце по-прежнему заливало испачканный подошвами пол, причудливо растягивая две одинокие тени. — Может, я ошибался, — едва слышно добавил он. С улицы послышался свисток, и игроки, ругаясь, разбрелись в разные стороны. Щурясь на свету, Тарталья кусал себя за язык — пока Казуха уходил, он мысленно считал, на какой секунде ощутит знакомый привкус крови. — Он с тебя глаз не спускал с тех пор, как ты впервые перевелся, — как ни в чем не бывало бросил он. С удовольствием отметив, как быстро Казуха замер. — По выходным на ночных сеансах смотрел твои любимые боевики, или что ты там любишь-то? — казалось, он вошел во вкус — свободно развалился по стене, слегка наклонив голову. — А еще к шнырю твоему наведывался стабильно. Как там его звали? Тот автомеханик, нелегал. Ну, помнишь такого? Он невинно улыбнулся. — Когда ты один остался на исправительных, он каждый вечер допоздна ошивался в курилке — по доброте душевной я его, конечно, прикрыл. Все-таки, сам понимаешь, у нас не бывает больничных. — Врёшь, — глухо парировал Казуха. На секунду Чайлду показалось, что он не расслышал — собеседник продолжал стоять, словно двигать ему сейчас было едва ли не так же сложно, как переварить сказанное. — Чёрт, узнай он, что я это говорю, — Тарталья, перестав сдерживаться, рассмеялся. — Хорошо, давай так — как ты думаешь, новичков много где жалуют? Слишком глупо было продолжать прятать козырь этого представления, и он тут же продолжил, следя, как команды разбегаются по разные стороны поля. — Вот именно — нет. Особенно здесь, знаешь ли. Ну-ка, может, тебе приходилось сидеть на полу в классе? Или, скажем, в столовой все внезапно замолкали, когда ты к ним подходил? Нет, не было такого? Когда молчание затянулось, Тарталья нетерпеливо вздохнул. Команда проигрывала, и он напряженно подергивал ногой. — Знаешь, когда мне сказали, что ты одному из наших нос сломал — я думал, это шутка такая. Ну, с юмором проблемы, да и вообще, слухами земля полнится, уж мне ли не знать. Но, чтобы ты? — он, старательно отыгрывая удивленное поражение, поднял вверх руки. — А я всегда говорил, что стычки со здешними гиенами идут людям на пользу — никто не умер еще от попыток за себя постоять. Казалось, за весь свой монолог Чайлд впервые искренне улыбнулся. — Да, это мало кому приятно, но с чего бы вдруг тебя выделять? Всё равно вечно сам по себе ходишь, ни с кем не общаешься, — казалось, он нарочно растягивал паузы. — Как преданный коллега, я попытался сначала вправить ему мозги. Однако, сам знаешь, если уж он что-то вбил себе в голову, то просто так не отпустит. Я, честно, могу позволить себе предположение, что вы, возможно, раньше уже встречались — но это лишь мое скромное мнение. — Мне не нужна помощь, о которой я не просил, — наконец ответил Казуха. И Тарталья прыснул. — А вот он так не думал. Таких и просить не надо — он придумал себе историю о том, что вы в детстве виделись, дружили, учились вместе при местном храме или что-то такое. Он ублюдок, который очень выборочно причиняет добро тем, кому должен. — Возвращает долги. — Чего? — Тарталья на секунду подумал, что ослышался — до того тихим показался ответ. — А, да… Наверное, можно и так сказать. Ты же вроде охренительно помог ему когда-то? В общем, не горю желанием углубляться в эту историю. — Но вдруг так любезно делишься? Несколько секунд они обменивались испытывающим взглядом. Это привычная, можно сказать, излюбленная практика — Чайлд четко видел грань, переступая через которую собеседник сдавался. Он давно выучил, как у жертв скрипят зубы перед нападением. Момент, когда они взрывались — был одним из самых напряженных. Но сейчас никто не спешил говорить. Оба молчали. Из принципа дольше, чем требовала ситуация. А Тарталья ненавидел ждать. — Обращай ты внимания на то, что происходит вокруг — давно сам бы все заметил. В его полномочия никогда не входило преследование бывших друзей, — холодно отчеканил он. Когда руки стали ныть от напряжения, он, вовремя спохватившись, снова прикусил язык. — Можешь избить меня, если хочешь, — начал вдруг Казуха. — Можешь делать все, что ваши ребята обычно делают с новенькими. Если я правильно тебя понял, этого ты и добиваешься, да? — он слегка наклонил голову. — Так я готов это дать. Все, что хочешь — только дай мне намек. Тарталья нахмурился — едва заметно — в глазах мгновенно исчезла предыдущая усмешка. Вызов в голосе всегда ассоциировался у него с бешеной эйфорией последующей победы. То, что он любил и то, к чему он привык — видеть, как весь запал исчезает, стоит человеку понять кое-что о стоящем напротив: Тарталья никогда не сражался за жизнь. Нет, он с удовольствием спускал курок ради чувства внутреннего удовлетворения. Гармонии, которой можно добиться лишь повышая ставки, выбирая только тех, кто мог бы с успехом проломить ему череп. Позволить сопернику поверить, что у него есть на это шанс — всегда было своего рода благородным жестом, который Чайлд из раза в раз совершал для будущих смертников. И поэтому, стоя сейчас в тихом, нагретом солнцем коридоре, Тарталья никак не мог понять, почему Казуха продолжал спокойно стоять и смотреть на него. Долго мариноваться в чужих сантиментах он не любил, но умел. Все-таки, от качества проделанной работы зависела не только его жизнь, но и жизнь его семьи. Однако, никому об этом не стоило знать. Он бессознательно сжал место на поясе, где обычно крепилась кобура — и тут же замер, ощутив непривычную пустоту. На секунду его глаза удивленно расширились. Драки не будет. Должно быть, Казуха всё еще задерживал дыхание. Потому что, когда Тарталья наконец усмехнулся, послышался вздох облегчения. — Такой ты упертый баран, конечно, — прозвучало скорее как факт. — Сказал же, что не знаю. Я — не он, мне нет резона с тобой возиться. Казалось, диалог изжил себя. На мгновенье Чайлд даже пожалел, что столько простоял здесь впустую — вся подноготная была вскрыта, а добиться нужного эффекта все равно не вышло. Он хотел было уйти — подтянул рюкзак, размяв попутно и затекшую шею. Машинально провел вспотевшей ладонью по джинсам. Шагнул вперед, но отвлекся, услышав, как загалдела победившая команда. Он почти забыл о стоящем в коридоре парне — и, когда тот внезапно подал голос, Тарталья обернулся мгновенно. — Знаешь, — спокойно начал Казуха, — думаю, я могу тебя понять. Ты тоже дорожишь чем-то — как и он. Вы не неуязвимы, как бы вам не хотелось в это верить. Ты честный и внимательный работник, и я прекрасно уловил твой посыл. Обещаю, что больше тебя не потревожу. Солнце придавало грязным школьным полам темный оранжевый оттенок. — Вместо этого я пойду напрямую к Синьоре, — бросил напоследок Казуха. Прощаясь, встретился с ним взглядом — всего несколько секунд — обычное дело, но улыбка медленно сползла с лица. Казуха не хмурился, не злился. Не кривился от отвращения, не пытался выбить правду силой — просто, до тошноты. Бесхитростно. Тарталья быстро моргнул, не поверив, что тот действительно улыбался. — Да она сожрет тебя с потрохами, — очнулся он наконец. Приглушенный стук уходящих шагов казался громче из-за общей тишины коридора. Даже случайное гудение стадиона стихло — и было в этом что-то сакральное. Что-то, с чем Тарталья никогда работать не мог — как легко может проскользнуть мимо любых изощренных защит и тактик простая человеческая глупость. Глупость, граничащая с настоящей искренностью. Совершенно не его профиль. “Напрашивается поощрение за доработки” — ненароком проскользнуло в мыслях. Настолько просто, что хотелось тут же провалиться сквозь землю — очередное напоминание, как сильно его мир отличался от реального положения дел. — Совсем забыл, — крик эхом отскочил от стен пустого коридора. — Задний карман рюкзака. Он мог бы промолчать, дав парню шанс найти послание самому, но тогда эта потраченная на пустой спектакль тренировка вышла бы просто до безобразия унылой. Да, он обязательно бы остался, подарив себе напоследок хоть пару минут на неподдельные саркастичные комментарии, не будь внезапные воспоминания такими тяжелыми. В конце концов, поглощенный содержанием мятой бумажки, Казуха даже не заметил, как рыжая макушка совсем скрылась из поля зрения. Оставшись, наконец, один, Тарталья обессиленно привалился к холодной стене. Неужели Скарамучча нашел-таки причину все бросить? Ради какого-то там старого знакомого решился просрать все шансы своей нерадивой семейки выбраться из долговой ямы. Нет, Чайлд бы понял, затрагивай последствия нарушения контракта лишь самого виновника — но в большинстве случаев все работало сложнее, тут он не врал. Что мог предложить этот несуразный парнишка такого, чтобы один из лучших нишевых специалистов намеренно запорол операцию и вышел из игры? “Сам бы на такое согласился?” — против воли возникло в мыслях. В сердцах Тарталья сдавил кожу на переносице — нет, нельзя об этом думать. Зажмурившись, почувствовал, как скрипнули зубы. В конце концов, раз его так свободно вводила в ступор эта банальщина, что он вообще забыл в Фатуи? Но… Шлепок от пощечины громче положенного прогремел в пустом холле. Сам же он, сколько не рылся бессонными ночами в воспоминаниях — не мог вспомнить и раза, когда был столь же безрассуден в своих привязанностях. Вдох — выдох. Вдох — вся его жизнь сейчас — капающие на счет проценты. Это то, что всегда было важно. Сколько удастся заработать до того, как его спишут в профнепригодность? Два года без единой жалобы — почему же именно сейчас злость прожигала в груди дыру, не сравнимую ни с одним поражением? Кого он так ненавидел? — Кого ты так ненавидишь? Кого? Впрочем, это неважно. Он раздраженно потряс головой. Вся его жизнь — это семья, которая не будет ни в чём нуждаться. Задний карман джинс неприятно тянул похоронный бланк — листок, подписанный каждым младшим Фатуи с отказом от претензий и завещанием для родных. Если такие, конечно, имелись. В графе получателей у него было лишь одно имя. И сейчас оно казалось единственным по-настоящему осязаемым в мире словом. Самым тяжелым из всех произносимых — в таком контексте он бы предпочел оставить после двоеточия прочерк, потому что те, кто учил его писать, не заслуживали в итоге прочитать свои имена среди скупого перечня родственников. Вся его жизнь — это обратный отсчет до того, как матери придут официальные соболезнования. Он бы не хотел этого. Никто кроме него самого не виноват, что дрожь пальцев на холодном металле исчезала только перед лицом смерти. Он горько усмехнулся. В голове пронеслась нервная мысль о том, что ещё одно такое непрофильное задание, и у Доктора на приеме прибавится пациентов. В кабинете напротив женщина бормотала что-то про одну из многолетних войн. Уставший голос монотонно зачитывал параграфы о тактиках, применяемых на поле боя. Сложные, смутно знакомые фамилии и о сухие числа погибших казались легкой минутной передышкой между долгими словесными марафонами. До коридора, где стоял Тарталья, время от времени долетали обрывки бесконечного монолога, пока кто-то в классе вдруг не вскрикнул: — Пчела! Да вот же… Господи, ты слепой, что ли? …левее смотри. Парень машинально повернулся к двери. Монолог стих, в кабинете зашуршали голоса. Под всеобщие возгласы женщина, должно быть, открыла окно — дети задержали дыхание. Тарталья непроизвольно расслабился, услышав в ее голосе улыбку: она ожидаемо отказалась прятать несчастное насекомое в банку. Чайлд простоял там еще пару минут, скорее в попытках собраться с силами, чем из интереса. Когда военные термины зазвучали вновь, он рассеянно выдохнул, растирая лицо ладонями. Заправил выбившиеся пряди назад. Ухмыльнувшись, подумал, как отпросится у Синьоры буквально на пару дней. Как показушно Тоня расстроится, что не успела подготовить подарок, а Тевкр обязательно упадет, пока будет бежать ему навстречу. И мама станет искать лохматую рыжую макушку, с тревогой вглядываясь в толпу уже на самом подъезде к аэропорту. И в этот раз им хватит денег на такси. Поправив портфель, он и не заметил, как уверенно ускоряется шаг. — Не было бы счастья… — пробормотал себе под нос, с громким стуком толкая дверь физкультурного зала. Нет, этим летом он обязательно попросит себе недельку, чтобы съездить домой.

***

Казуха, широко раскрыв глаза, смотрел на собственный рисунок ручкой: скомканный и брошенный в портфель, казалось, несколько столетий назад. Едва касаясь, он провел пальцем по тонкой бумаге — и точно, знакомый безумный взгляд широко распахнутых глаз, небрежная стрижка и черная каракуля вместо дула пистолета. Липкий комок сковал дыхание, когда он переворачивал лист. «Если сможешь жить также, как любишь — не нужно будет притворяться. П.С. в рисунке ошибка — я правша»