Думать ни о ком

Шелест и пушистый бриз. Яркие лучи просвечивали сквозь налитую соком листву — вокруг тёмная, густая зелень, ореолом обвивающая тело. Он недоверчиво прищурился, откидывая настырную ветку от лица. С этой части острова горные вершины походили на картонную аппликацию — любимцы Инадзумы, они грозным монолитом подпирали чистое бирюзовое небо. Святилище? Ветер, усиливаясь, приносил с моря запах прибитых к берегу водорослей. С каким-то по-детски наивным любопытством Казуха рассматривал свои ладони — чистые, покрытые едва заметным бархатистым загаром, и на запястье — ни следа от жёсткой веревки. Кожа казалась мягкой, слегка влажной от морского воздуха. Он привычным жестом провёл по голове — волосы, пушистые, как после дождя — невесомыми кудряшками выпадали из низкого хвоста. Всё словно заново ожило после долгого, пугающего сна. — Эй, — по спине прошёлся холодок. — Эй, ты! Да! Сердце мгновенно сжалось, в бешеном приступе разбиваясь о грудную клетку. Неужели..? Скарамучча небрежно поднял ладонь, загораживаясь от ярких лучей. Вот он — как на картинке — живой, ухмыляющийся, такой же суетливый. Казуха завороженно смотрел и не мог отвести взгляд. Словно перед ним, протяни руку — призрак. Он смотрел и не видел ничего: ни бордовых гематом, ни потрескавшихся губ, ни следа от кровоподтёков. Лёгкая хлопковая футболка причудливо вздымалась на ветру, создавая вокруг парня совершенно незнакомый ореол непринуждённости. — Меня зовут Куникудзуси. Не Скарамучча, — кончики губ едва заметно поднялись, и, стоило ему убрать от лица ладонь, как непослушные волосы тут же растрепались. Казуха молчал. Потерянно всматривался в смутно знакомое лицо: всё такое же бледное, но на щеках — лёгкий румянец запыхавшегося человека. Деталь, присущая каждому, сейчас вызвала лишь недоумение. И улыбка больше не казалась похожей на оскал. Вовсе нет — в уголках глаз не проглядывались еле заметные морщины, а кончик носа не дёргался каждый раз в брезгливом снисхождении. "...ему словно четырнадцать..." Это умозаключение тут же захотелось поднять на смех — проще поверить в реальность собственных бессвязных галлюцинаций. И внезапно вокруг них зашумело с десяток разных голосов — казалось невозможным, что такая какофония звуков могла все это время оставаться незамеченной. Казуха, сам того не желая, стал незримым наблюдателем бурно кипящей жизни. Вблизи святилища громко хихикали девчонки, наперебой записывая желания на дощечки. Старуха смотрительница спорила о чём-то с хозяином соседней лавки, и голос её — хриплый, словно ото сна — переходил на шепот, стоило зазевавшемуся покупателю пройти рядом. С восторженными криками пробегали от одного берега к другому дети, вылавливая из песка еще заспанных ящериц. Неугомонный морской бриз разносил запахи кунжутного масла, копченой рыбы и крабов по всему острову, притягивая к желтоватым палаткам с едой скучающие взгляды жриц. В своих длинных, ярко-красных платьях они походили на горсти набухшего красноцвета — кучками собирались в тени деревьев, неосознанно прячась от палящего солнца. И впрямь, нежные, прогретые солнцем цветы, излюбленные внимательным, но строгим садовником. За огромным зданием святилища старшая настоятельница увлеченно что-то рассказывала, и полы её одежды после каждого слова подскакивали вверх, тут же падая и вновь поднимаясь над бархатистой травой. Даже до отдаленной поляны, на которой они так и стояли, не смея шелохнуться, доносился легкий запах её духов — жасминовый, похожий на смесь переспелой шелковицы с горьковатой зеленью трав наку. Казуха прикрыл глаза, стараясь полностью сконцентрироваться на этой секунде. В моменте, когда бессмысленный хаос, окружавший его годами, внезапно притих — такой гармоничный, точный, точечный, словно первые побеги по весне, вплетённые в засохший бамбуковый тростник. Спокойно, как в детстве. И от этого происходящее вокруг больше не казалось таким неправильным, таким сломанным. Упорядоченный в своей непредсказуемости бардак — никакого пожара не было. Не видно и свежей ямы. Он помнил, как командующий отрядом молчал, вонзая черенок в мокрую землю; как луна, словно из солидарности скорбящая с ними, стыдливо пряталась за густеющие штормовые тучи. За святилищем не видно и намёка на огромный бугор свежевскопанной земли. Как будто услышав эти мысли, Скарамучча схватил его за руку, насильно вытаскивая из воспоминаний. Сам того не замечая, Казуха усилил хватку, стоило им рвануть вперед — сквозь толпу галдящих посетителей, мимо жриц с их волшебными духами, огибая принесенные продавцами ящики переспелых фруктов. Пожилая настоятельница с любопытством проводила их взглядом. Даже кот, мирно спящий на одном из ритуальных камней, встрепенулся, когда они проскочили мимо замшелых красных ворот. Вниз. Вниз по островку, к подножью холма, где нежный песок, щекоча, просачивался сквозь пальцы, нагревая и без того разгоряченное тело. Скарамучча не спешил отпускать руку — и Казуха провёл пальцами по его запястью, невзначай задевая знакомую шероховатую верёвку. По коже тут же прошёлся электрический импульс. Одёрнув ладонь, он так и остался стоять на месте — неверящий взгляд мазнул по лицу напротив. Тёмная радужка поблёскивала, и длинные ресницы забавно путались, почти сплетаясь друг с другом, когда он щурился. — Не смотри на меня так, ты сам его отдал, — верёвка на его запястье дёрнулась, и фиолетовый кулон качнулся из стороны в сторону. — Разве не помнишь? Полушепот тонул в шуме прибывающих волн, и бриз, играясь, перебирал неряшливые кудри. Только сейчас Казуха смог разглядеть в человеке, стоящем так близко — что-то, отдаленно напоминающее Скарамуччу. В хитрой полуулыбке и характерном прищуре был тот, кого он так отчётливо запомнил. Привычные чёрные волосы выгорели от интенсивного солнца летней Инадзумы, и ровно обрезанные концы еле прикрывали уши. — Ты постригся? — только и смог выдавить он в ответ. И тут же по тихой пристани прокатился смех. Скарамучча расслабленно запрокинул голову и отошёл, ведя их, казалось, к самому низу холма — подальше от шума. Сверху зазывала надрывался, расхваливая своё молоко с данго, и голос его становился всё тише, прозрачнее, утопая в шипении волн. Чужой смех по обыкновению заразителен, но сейчас отличие, казалось, было слишком разительным — и смущенное хихиканье девчонок, и наивный детский гомон, и грубый мужской хохот — все они словно разом испарились, стоило хоть раз услышать, как по-наивному глупо смеялся стоящий рядом человек. Улыбнувшись в ответ, Казуха облегчённо выдохнул. Несмотря на абсурдность происходящего, уходить не хотелось. Впервые не хотелось одёргивать себя, возвращаться в реальность, обрывая эту хоть и короткую, но столь волшебную сказку. Ведь никому не будет хуже, оставь он всё как есть? Хотя бы на час. Ведь можно позволить себе улыбнуться, когда чувства внутри сжимаются под многотонным прессом долгожданной разрядки. Допустить это месиво к сердцу — смертеподобно, ведь он почти физически мог ощутить, как близко подбиралось пугающее осознание своей ошибки. Мог, но не хотел. Думать было так больно — особенно сейчас, щурясь под палящим тёплым солнцем, пока мирное шуршание моря заполняло мёртвую тишину мыслей. Море людей, море эмоций, впечатлений. Море, кипящее в чужом хитром взгляде. Сейчас он находился здесь. Так имело ли смысл ждать, когда собственные чувства обернутся против, если можно просто быть — в знойной летней Инадзуме, там, где вдвоем они лениво прятались в тени пологого обрыва, на старом безлюдном пляже. Скарамучча вытянул ноги, позволяя воде вороватыми набегами касаться пальцев. Тонкая, слегка загоревшая кожа, острые колени, синеватые вены и ни одного болезненно большого синяка. Ни одного кровоподтека. Какое-то время они молчали. Казуха неосознанно разглядывал тонкую, слегка загоревшую кожу — синеватые вены и ни одного старательно спрятанного кровоподтека. Внимание переключилось на волосы — будто вручную отсечённые подручными средствами — и, не сдержавшись, Казуха провёл ладонью по грубому срезу. С интересом нащупав у макушки тонкую, кривую косичку. — Плоды творчества Яэ и Эи, — пояснил парень. — Мне всё равно идет больше, чем им обеим вместе взятым. Ну, скажи же? Это точно тот же Скарамучча. И от этой мысли что-то болезненно кольнуло в области солнечного сплетения. Чувство, разлитое по закупоренным сосудам — бурлило, сжигало каждый сантиметр кожи, секунда за секундой приближаясь обратно к сердцу, чтобы начать заново. В памяти отрывками проскальзывали касания, застывшие во времени, затянувшиеся объятья, влажный, требовательный поцелуй. Концентрация пугающего желания, словно огромная, бетонная стена рухнула, похоронив под собой сознание, дыхание, движение. Казуха рвано щелкнул пальцами, одёргивая руку. Палящее солнце спряталось за тёмным дождевым облаком. Скарамучча, быстро уловив эту перемену в настроении, сел ближе, повернувшись к собеседнику лицом — он хмурился, и морщинка между бровей медленно растворялась, стоило ему задержать взгляд — распахнутый, уставший; в молчании этих минут отчетливо слышалось, как нервно он задерживал дыхание, собираясь с мыслями. — Знаешь, доктор до последнего не мог поверить, что я потрачу свою часть договора на эту встречу. Казалось, что солнце снова причудливо бликует — Скарамучча не мог бояться. Точно не он. Любой другой, каждый, но он — сидящий слишком близко, чтобы так просто оттолкнуть — беспомощно обхватил себя руками; глубоко вздохнул, будто насильно выталкивая из себя каждую сумбурную фразу: — Времени у нас мало — да и не удивительно. Такая тварь, как доктор, не может хоть что-то сделать по доброте душевной. Честно, поработай со мной среди них — начнёшь в собственных мыслях путаться. Хотя, конечно, не все люди ведут себя так, потому что специально хотят задеть — иногда по-другому они просто не умеют. Всегда так жили, и это вошло в привычку — вот и не знают, что как-то по-другому вообще возможно. Я это понимаю, ты это понимаешь. Но это не значит, что мы обязательно должны всё им прощать. На секунду он замешкался, подбирая слова. — Этот мудак думает, что предусмотрел всё, но я и без его брехни знаю, что к чему. Понимаешь, мне всегда казалось, что чем сильнее я буду ненавидеть, тем быстрее смогу забыть. Забыть, как сильно умею чувствовать, умею… любить? Потому что... мне, как бы, — он сморщился, — просто страшно. Это как умереть — в таких чувствах растворяешься. Казуха чувствовал, как к вспотевшим ладоням прилипает песок. — Ты, надеюсь, не думаешь, что я блефую? Всё-таки, такие вещи я в состоянии понять. Да, многое в жизни невозможно простить. Но, послушай, у тебя ведь есть полное право чувствовать! Да, — он кивнул, — чувствуй что угодно, делай что хочешь, только прими случившееся — потому что это то, из чего состоит жизнь — уберёшь одно, и другое просто перестанет существовать. Прерывистое дыхание скользило по коже, цепляя внимание и срезая острые углы восприятия. Казалось, шутка слишком затянулась. Казуха видел, как медленно его ногти расчесывали собственное плечо — до красноты, до озлобленного скрежета зубов — словно насильно пытаясь перекрыть нахлынувшую агрессию. — Что за бред ты несёшь..? — А ты до сих пор не хочешь слушать? Да?! Очнись, Казуха! Тебя ведь никогда по-настоящему не было рядом, потому что ты до сих пор не в состоянии принять то, что изменить не можешь. — Да как ты… Как вообще после всего у тебя язык поворачивается так… — Я не обижаюсь, — казалось, Скарамучча намеренно не замечал назревающее напряжение. — Правда, я просто устал ненавидеть тебя за это — всё ведь уже случилось, верно? Значит, так должно было быть. Сейчас мне хватает смелости принять тот факт, что я такой же. Что просто хочу жить, понимаешь? Он продолжал, и с каждым произнесенным словом его речь всё больше походила на разгоряченные, бессвязные мольбы сумасшедшего. — А как еще понять, что ты правда жив? Что ты настоящий человек с реальными чувствами? Только по реакции других людей. Правильно? Остальные существуют, пока существуешь ты. Пока думаешь о них, вызываешь у них какие-то эмоции, пока приходишь на их тусовки, даёшь им в долг, выручаешь на запаре, прикрываешь их задницу. Многие вещи мы делаем, просто потому что хотим что-то значить, хотим быть частью чего-то бóльшего. Я имею в виду — это ведь не просто так? Ветер сгущался, и море перестало казаться таким ленивым, подкидывая пену к самому острию нахлынувших волн — словно еще чуть-чуть, и она выпрыгнет из воды, полностью затопив притихший остров. — Господи, тебе самому-то не надоело? Все эти игры в загадочность… Зачем ты это рассказываешь? — собственный голос звучал пугающе незнакомым; спокойный, холодный и сухой. — Так нравится чувствовать себя нужным, да? И неважно, что для этого потребуется сделать? Скарамучча поднялся, отряхивая песок с одежды. Так, будто этим все сказано. — Мне нравилось проводить с тобой время. Я всегда плачу по счетам — а это, можно сказать, мой долг перед тобой. Последняя капля — случайное подобие смешка комом застряло в горле — и Казуха подорвался следом. — Да хватит, а?! Как же ты заебал со своими бредовыми речами! Серьезно? Долг? Почему бы просто не поговорить нормально, как делают все остальные люди? — Потому что ты ссыкло, Казуха, — Скарамучча рявкнул, стряхивая с себя чужие руки. — Ты боишься жить! Обрезаешь со всеми связь, убегаешь, прячешься — потому что боишься. Тебе не страшно потерять кого-то, тебя пугают только собственные воспоминания и чувства. Да посмотри на себя, только об этом и можешь думать! От холодного морского ветра руки покрывались мурашками; Казуха машинально сжимал кулаки — так, что на костяшках отчетливо виднелись набухшие вены. Сильнее. Так, чтобы нащупать сквозь прилипший песок кости собственной ладони. — То, что ты закроешься в своем коконе, не отменит одного простого факта — ты живой человек. Такой же, как я. Чёрт, да неужели сам не понимаешь? Ты ведь не от жизни бежишь, не от людей — нет, ты бежишь от самого себя. И проигрыш в этой дурацкой гонке — всего лишь вопрос времени. Хотелось проткнуть собственную руку. И, видел Бог, он почти сделал это — свежие царапины защипало, стоило чуть ослабить хватку. Очередная бессмысленная манипуляция. Надо дышать — раз, два, — глубоко — три, четыре, — Господи!.. Он старался купировать раздражающий тремор, остановить своё желание замахнуться и — лживая подмена понятий — лишь шагнул вперед, вопреки знакомому, очевидному импульсу оттолкнуть, он наступал, продавливая и хватаясь за мятую футболку. — Думаешь, самый умный? Видишь меня насквозь? Так много говорил о ненависти, хотя единственный, кто здесь умеет по-настоящему ненавидеть — это я. Я! Всегда был я! Прекрасно всё понимаешь, да? Блять, ну так смотри внимательнее! — он скривился, и голос дрогнул. — Я не знаю, как жить дальше! Доволен? Это ты так хотел услышать? Словно обречённый, смиренно ждущий своего часа, Скарамучча бездумно разглядывал сверкающий кулон. — Я не буду извиняться за свои слова. Ты злишься, потому что больше не можешь отрицать очевидное — я подарил тебе эти чувства. Чувства, в которых ты себе отказывал. — Толку мне от этих чувств? Я никогда не смогу вернуться к тем, кого люблю. Ты уйдешь, так же, как делал это я — и что тогда? Что, если мне просто некуда возвращаться? Слова доносились откуда-то извне — кровь прилила к вискам, и надломившийся голос лёгким эхом продолжал повторять одно и тоже. Раз за разом. Оба они стояли так, не смея двинуться; и Казуха чувствовал, как дерганно Скарамучча пытался отвести взгляд — казалось, даже его дыхание застыло, пока ветер самозабвенно игрался с тёмными волосами. Постепенно волны начали дотягиваться до босых ног. Забытое чувство. — Тогда ты продолжаешь обманывать себя, — тон кардинально изменился: так, что хриплый голос, казалось, прошелся волной сквозь перепонки, напрямую к мозгу, заставив инстинктивно застыть. Ветер вновь забирался под рубашку, и по телу волнами пробегали мурашки — ступни сводило от парализующего холода. Песок, бережно нагретый на солнце, казавшийся прежде мягким и пуховым, сейчас остро впивался в голую кожу — человек, стоящий рядом, делал тоже самое. Поразительное сходство — две абсолютно противоположные детали одного инструмента. Однако, с каждой секундой вязкого безвременья, Казуха лишь сильнее ощущал, как сжималось сердце. Как болезненно отдавалось в груди, пробиваясь даже сквозь шум запоздалых волн. Билось в ушах, нагревая лицо до наивного, глупого румянца. Собственные руки дрожали, держась за ткань уже не в качестве угрозы, но как за спасительный остров; за единственное живое, трепещущее, что позволяло вцепиться в себя, позволяло оставаться на плаву, позволяло отчаянно хвататься за собственное разгоряченное тело, позволяло прижиматься к себе в бреду, позволяло быть уязвимым, быть сломанным, позволяло быть настоящим. — Оглянись вокруг. Глухой, осторожный голос. Незнакомая интонация, интонация — не будь они знакомы — показалась бы ему расстроенной. И эта мысль заставила что-то внутри с холодом сжаться, когда он поднял взгляд. Туча неповоротливо уплывала прочь, и робкий, размытый луч скользнул по руке, просачиваясь сквозь тонкую кожу, втираясь в неё, словно лёгкий, едва уловимый слой песка. Напряженные вены стали светлее. Где-то наверху люди продолжали громко переговариваться: свистящий смех, топот, детские визги. Он сделал глубокий рваный вдох. Запахи свежей еды врезались в реальность, как пощечина. Кипящая жизнь. Жизнь, которая не останавливалась ни на секунду. Казуха бездумно обводил взглядом заброшенный пляж. Машинально облизнул пересохшие губы. Руки обмякли, и тело, как чужое, никак не могло сдвинуться с места; отреагировать на все бесчисленные импульсы, так внезапно окружившие его. Вот он — режущий лёгкие глоток свежего воздуха. Мгновение, навсегда отсёкшее возможность вернуться. Мгновение — и мир, казалось, только и ждавший этого момента — взбудораженный, шумный; нахлынул, сбивая с ног и поглаживая по щеке, будто извиняясь. Мгновение, чтобы упустить из виду внимательный взгляд Скарамуччи. Чтобы не заметить, как безбожно долго искал он в этом лице понимания. Как глупо подался вперёд — пробуждающий импульс осел вместе с глубоко рухнувшим сердцем — и Казуха вздрогнул, когда его ладони сжались на спине. Ветер, заигрывая, редкими порывами переплетал их волосы. Ледяные пальцы скользнули по оголенной шее — страх быть привязанным к кому-то разлетелся в прах, не оставив после себя даже шрамов — этот озлобленный, грубый психопат так отчаянно, так неумело пытался оказаться рядом, что сейчас даже эфирный запах его одежды заставлял сердце бездумно учащаться, подпрыгивать и ухать глубоко в желудке. Тот, кто был рядом, сколько не отталкивай — в своей извращенной, больной манере — оставался здесь, позволяя проклинать себя, позволяя совершать ошибки. Ложь самому себе внезапно потеряла всякое иллюзорное благо — он мог уйти давным давно, но оставался здесь — цельная, осмысленная часть этого мира — притягивал к себе, ругался, умирал, корчился от боли, плакал, но приходил обратно, туда, где ему никогда не были рады. Туда, где он никогда не был особенным. Туда, где жизнь шла своим чередом — та жизнь, о которой так восторженно говорил этот безумец — казалось, стоила каждого учащенного вздоха. За каждой пролитой мимо каплей пряталась чистая, бьющая фонтаном жилка. Брошенный украдкой взгляд. Тепло чужих ладоней. Глупый, заразительный хохот. Может, то, чего он так боялся на самом деле всегда ходило по пятам. Пряталось, стоило слегка зазеваться и нежно ласкало ночью, накрывая одеялом. Мир ни на секунду не забывал о его существовании — словно терпеливый родитель, он нарочито медленно двигался вперёд, не спуская с ребёнка глаз. Скарамучча показательно попытался отодвинуться, быстро метнув взгляд за спину. Неловко кашлянув, он первым нарушил затянувшееся молчание: — Доктор должен прийти с минуты на минуты — увы, время… — …останься. Казуха почувствовал, как тот поперхнулся на полуслове. — Хотя бы ненадолго. Пожалуйста. Отвечая на затянувшийся монолог объятий, он взволнованно притянул его ближе — наспех провёл пальцами по грубому срезу волос, неумело копируя такие пугающие, почти забытые движения. Впервые оставаясь собой. Оставаясь уязвимым. Раненым, испуганным, безнадёжно искренним. Потерявшим всё, чтобы, стоя посреди долгожданного праздника, лишь отчаянно жмуриться. Стискивать взъерошенные пряди. Ощущать, как ветер приносит к пляжу давно забытые ароматы уличной еды. Слышать, как шумят раскидистые клёны. Знать, что вокруг — протяни руку — родина, сны о которой месяцами заставляли его вскакивать посреди ночи. Места, которые он видел ежедневно — тускнели перед настоящим. Люди, которых он жаждал вернуть — проходили мимо, словно тени. Тёмные волосы путались, украдкой щекотали кожу; запах крови с табаком — прямиком из прошлого — полностью испарился, уступив место пленительной свежести. Одежда с мятным ополаскивателем и еле уловимые сладкие духи, казалось, навечно отпечатались в памяти. — Ты можешь уйти. Но, Куникудзуси — я хочу, чтобы ты остался. Он уйдёт. Непременно уйдёт, ведь сам неоднократно повторял это. И пережить такое можно. «Ведь из этого и состоит жизнь» Но, впервые по-настоящему находясь здесь — он чувствовал, как неоправданно быстро летели минуты. — Ты серьёзно?.. Учащённое сердцебиение ощущалось даже сквозь одежду — Казуха не решался открыть глаза, смиренно опираясь лбом на застывшее плечо — горький ком мешал произнести ещё хоть слово, позволяя лишь беспомощно молчать. — Ты просишь об этом… меня? — едва слышно раздалось над ухом. — Господи, ты правда… Это ведь всё меняет… Если так — меня не должно быть здесь. До последнего стараясь зацепиться за глоток свежего воздуха, за тепло чужого тела, Казуха попытался притянуть его ближе — не ощущая под ладонями ничего. Солнце ненавязчиво освещало пустой берег. И размытые следы, там, где минуту назад стоял самый ненавистный и самый нужный человек — лениво слизывали прозрачные волны.

***

Секунда — и яркий свет плиточного потолка врезался в распахнутые глаза. У ближайшего окна о чем-то галдели соседи. Казуха с силой надавил на веки, пряча лицо в холодных ладонях. Пролежал, замерев так — добрый десяток минут, пока в голове крутилось лишь одно имя. Сложное и незнакомое, но почему-то от одной мысли о нем руки взволнованно потели. Дыхание учащалось с каждой секундой, и, не желая больше растягивать тревожное послевкусие, он рывком сел на постели. Потянулся к железной кружке и сделал несколько жадных глотков. Тяжело дыша, он слепо обводил глазами пустое, набело очищенное дно. Приторно белое — как пододеяльник, как гудящие лампы, как цвет собственной кожи. Больничный послеобеденный сон тупой болью отдавался в висках; сказывался на теле ноющей шеей и неприятно дразнящим предчувствием. Еще немного повертев пустую кружку в руках, он устало выдохнул и со звоном водрузил её на тумбу. — Казуха, иди сюда! — тут же, словно отвечая на неожиданный грохот, один из ребят окликнул его, подзывая к себе. Всё это время соседи по палате ни на минуту не прекращала взбудоражено спорить о вчерашнем прогнозе. Лязг, казалось, ненадолго отвлёк их, и две пары любопытных глаз метнулись в сторону Казухи. Он не стал спорить. Опустил босые ноги вниз, неторопливо заползая в тапочки. Оттолкнувшись от изрядно помятого матраса, вновь поймал себя на мысли о странном имени. У окна отчётливо ощущался сквозняк, на который один из парней так жаловался в последний раз, и Казуха непроизвольно обнял руками плечи. Перед глазами открывался просторный внутренний двор: брусчатая дорожка и с десяток скучающих фонарей по периметру. С непривычки картина казалась настолько неправильной, неродной, что он сам не заметил, как начал хмуриться, разглядывая зашторенные окна корпуса напротив. Почти все были захлопнуты намертво — словно ещё немного, и их заколотят досками для большей убедительности. Внимание неторопливо ползло от одного проёма к другому, пока в глаза не бросилась торчащая с первого этажа макушка. Расстояние не позволяло разглядеть подробнее, кто это, но невесомый сигаретный дым, быстро исчезающий в морозном воздухе, заставлял что-то внутри с предвкушением сжиматься. — Первый снег! Прикинь, ну? Пару лет уже не было, а этот олух всё чешет про вчерашний прогноз… Ты глаза-то разуй, сам же видишь! — высокий и по-дурацки побритый парнишка бесцеремонно ткнул в запотевшее стекло пальцем. Казуха, увлёкшись, пропустил сказанное мимо ушей. Взволнованно он сжимал плечи, провожая взглядом дым. Крошечные снежинки друг за другом расстилались по сухой, мёрзлой земле. Сейчас, должно быть, середина января? Или начало февраля? С деревьев в такт им вторили разношёрстные листья — буйство ярких осенних пятен постепенно тонуло в таком робком и нежном слое первого снега. Завтра он растает и впитается в землю. В поникшую траву, в корни спящих деревьев. Смешается с брошенными под окна окурками. — Мы, кстати, уже думали тебя будить, — второй спорщик, наконец, обратил на молчащего парня внимание. — Ты кричал что-то, а потом как-то сам успокоился. Вовремя ты, такую красоту грех пропускать, — он усмехнулся, проследив за немигающим взглядом. Усиливающийся снегопад, казалось, проскальзывал сквозь стекло, напрямую в его человеческое существо. Казуха не спешил что-то отвечать, жадно всматриваясь в блёклый свет распахнутого окна. Организм, привыкший к отрезвляющей прохладе, сам собой расслабился, и он облокотился всем корпусом на подоконник, с каким-то маниакальным интересом следя за курящим. Тот, выжав всё из второй сигареты, беспечно выкинул окурок, мгновенно гаснущий на снегу. Его окно оставалось открытым, и желтые больничные жалюзи остервенело бились о пластиковые ставни. — Мне тоже кошмары снятся, там раз на раз не приходится, че поделаешь, — парнишка провел по лысине, по привычке пытаясь убрать с лица волосы. — Ты скажи этим, — он небрежно кивнул в сторону полуоткрытой двери, — может, че покрепче дадут. И Казуха машинально обернулся, будто впервые за день расслышав в коридоре приглушенные шаги и невнятное бормотание медсестёр. Пальцы на ногах тут же нервно поджались, и он медленно сполз вниз, оперевшись о железную батарею. Убрал ещё растрепанные ото сна волосы. От вдоха полной грудью колющей болью откликнулся пустой желудок, и он обессиленно сложил потяжелевшую голову на колени. И во всей трахее — от носа до легких — противная, удушающая спёртость — будто бы вдыхал он и не кислород вовсе, а пыль. Проморгавшись, запустил пальцы глубже в волосы. В палате — тихо. Четыре кровати в крошечной перспективе вели к двери с грубо выдранной ручкой, и у стены одиноко пряталась надутая капельница. Нечеловеческая тоска была похожа на нефть, на чёрную грязь из книг по истории. Липкая жижа и острые уколы внезапно вспыхнувшей тревоги — по всему телу, по всей области сердца. И единственным воспоминанием о волшебном сне было имя, свербящее в мозгу надоедливым бельмом. Сдавленно прокашлявшись, он нехотя разрушил ленивое молчание: — У кого-нибудь есть сигареты?