Бей, беги, замри

      Хёнджин уверен, что они никогда друг другу не подходили. Как пачка сигарет, лежащая в одной сумке с ингалятором. Один постоянно перекрывал кислород, а второй не давал им задохнуться.       Ранняя весна холодными пальцами пробиралась под чёрное потёртое местами пальто. Лёд только тронулся. Хёнджин в который раз задаётся вопросами «почему?» и «за что?» он встретил на этом обшарпанном мосту Феликса Ли. Взгляд парня блуждает по железным прутам, что торчат из проплешин в бетоне. Интересно, сможет ли он зацепиться за них, когда начнет падать.       В следующую секунду земля действительно уходит из-под ног.

31 октября

      «Кошелёк или жизнь?»       Хёнджин не успевает выбрать ни одно, ни другое перед тем, как в голове раздаётся стальной звон. Боль вспыхивает горящей звездой в районе носа, а спустя несколько ударов по телу он весь звенит колоколом.       Жизнь.       Он бы выбрал жизнь, но почему-то она никогда не прислушивается к тому, что хочет какой-то Хван Хёнджин. Заставляет барахтаться где-то на поверхности воды. Не даёт ни утонуть, ни спастись.       Колокола замолкают постепенно. Не открывая глаз, парень с трудом встаёт на четвереньки и, пошатываясь на полусогнутых ногах, рывками бежит прочь.       Он всегда хорошо убегал.       — Эй! — крепкая рука прижимает за талию к себе под бок, проходясь по всем больным местам. — Шевелись, они недолго валяться будут, — хриплый голос проезжается лезвием по только осевшему на дно страху.       Мутит.       Хёнджин соскрёб по стенкам ослабшего тела остатки сил, оттолкнул незнакомца и рухнул в ближайшие кусты. Его рвёт желчью и чем-то, что он называл обедом, а чужая ладонь похлопывает по содрогающейся холмистой спине. Парень аккуратно берёт в руки лицо Хёнджина и вытирает рукавом пухлые губы.       — Смотри, — на маленькой ладошке лежит окровавленный зуб. — Можно оставить? Загадывай любое желание!       Псих. Сумасшедший. Если бы жизнь любила Хёнджина, то оставила бы его на мосту.       — Что? — хрипит Хван. — Ты кто?        Незнакомец пихает его в плечо, надувается рыбой фугу. Окажись чуть ближе и всё. Его бездыханное тело, может быть, нашли бы какие-то дети по пути в школу.       — Мы в одном классе! — раздражённо шепчет. — Феликс.       Понятно. Чувство самосохранения почти никогда его не подводило. Стоило ему взять выходной на один вечер и, считай, пропало.       Хёнджин выбирает жизнь, но видит перед собой лицо в веснушках и пятнах крови.       Феликс Ли, — путь на дно, в самую глубокую пропасть. Видимо, ему всё же позволили хотя бы утонуть.       — Можешь себе оставить, — кивает на раскрытую ладонь. — Только исчезни.       Смертный приговор.

***

      Боль от затылка металлическими спицами пронизывает всю голову, а чужие руки объятием-капканом намертво схлопываются на его теле. Тепло и пахнет кровью. Этот шлейф тянется за Хёнджином проклятьем или благословением, он пока не решил. На коже иголками прорастают мурашки, когда Феликс, касаясь губами мочки, болезненно гудит. Прямо как вечно холодная батарея в его комнате.              Ему следовало больше никогда сюда не приходить, никогда не отвечать на звонки и никогда не открывать дверь. Однако в барабане всегда почему-то заряжены все пули. Хёнджин даже не обращает внимание на пальцы, которые лезут ему в рот. Они нагло проходятся по губам, зубам и языку, царапая короткими ногтями дёсны.       — Все на месте, — как-то разочарованно выдыхает Феликс. Он будто не замечает кровь, текущую из разбитого носа, и ожог от мазнувшей по руке сигареты. — Я же просил ещё один! — ладони продолжают лежать на щеках Хёнджина.       — А я и прошлый отдавать не хотел, — Хван набирает в руку немного снега и осторожно прикладывает к разбухшему носу. Размазывает по веснушкам, стирая кровь. Без толку.       — Ты загадал не то желание, — гнусавит, — нужен ещё один.       — Нет, — ещё одно ледяное падает за шиворот пёстрой толстовки.       Хёнджин не хотел, чтобы Феликс появлялся в его жизни, но тот никогда не спрашивал разрешения. Врывается звоном, неестественным теплом и кровоподтеками. Каждая встреча как первая, где он, сцепив кисти в замок, прикрывал голову от ударов. На этом мосту ему не повезло нарваться на хулиганов. Или Феликса.       Однако последний был определённо уверен — удача.       — У меня сюрприз, — и вот снова Феликс широко улыбается так, что видно все зубы-фары. Ослепляет. И Хёнджину кажется, что его вот-вот собьют насмерть.       Когда ставни гаража со скрежетом поднялись, Хёнджину в глаза бросились небрежно накинутые на металлические стеллажи гирлянды. Они попеременно мигали, потухая и загораясь: почти так же, как рождаются и гаснут звёзды. Только разница в том, что светила у Феликса были человеческими, ручными и одомашненными, будто бы некогда дикий зверёк. В груди же Хёнджина в ответ огонькам болезненно свербит нечто небесное и ему не принадлежащее.       Разноцветные вспышки мелких звёзд освещали комнату и отражались выжженными белёсыми пятнами в сверкающих глазах Феликса, ожидающе глядящих на Хёнджина. Затёртый травянистый диван, на который прыжком рухнул Феликс, небрежно выдвинут в самый центр. Ножка мебели зажевала синий пушистый ковёр, как и следующая фраза зажевала сердце Хвана.       — Он умер сегодня ночью, — невзначай роняет Феликс. Будто мимоходом выкидывает фантик от конфеты в ближайшую урну. — Как тебе? — указывает на связанные между собой простыни над головой.       — Мило, — Хёнджин валится на скомканную кучку пледов у подножья дивана, так и не определив, про что спрашивал Феликс. «Как тебе, что мой отец умер?» или «Как тебе его переделанный гараж?». В целом, и то, и то неплохо.       По заговорщическому прищуру Ли становится понятно, что у него заготовлен ещё один фейерверк, который в любой момент оглушит Хёнджина хлопком. Он ненавидит фейерверки. Сюрпризы, если честно, тоже. Над грудью тонкие пальцы крутили увесистую бутылку с чем-то алкогольным.       — Ты не пьёшь, — Хёнджин перехватывает бутыль из рук Феликса, скользя по этикетке, как оказалось, джина, прямо за горлышко. Так безопаснее. Из рук Феликса она бы рухнула ему на солнечное сплетение. Как это обычно с ним и бывает.       — Интересно, что в этом такого, — ногтем подковыривает этикетку, — раз он упился до смерти.       — Как мама? — Хёнджину правда не стоило этого спрашивать, но слова вылетают раньше, чем он снова успевает стать равнодушным.       — Нормально, — слабо дёргает плечами, после чего сваливается с дивана прямо на парня снизу. Отдавливает руками живот, проезжается локтем по подбородку. — У меня ещё кое-что есть, — На коленках доползает до изношенного портфеля, который усыпан разношёрстными заплатками. Если бы Хёнджин не клеил их вместе с Феликсом, то не знал бы, что под ними когда-то была малиновая ткань.       С первой встречи Феликс не поменялся. Всё те же чёрные короткие волосы и россыпь веснушек под запёкшейся кровью. Все ёе же пластыри с космонавтами и планетами на пальцах, щеках и, он уверен, коленях, закрытых тёмными джинсами. Феликс купил этот набор пластырей в круглосуточном магазине в паре кварталов отсюда. В тот вечер Хёнджин, усевшись на тротуар, попеременно давился кровью и лапшой, которую Ли пытался в него запихнуть.       Он всегда один и тот же, но почему-то Хёнджину кажется, что каждый раз видит его впервые.       — Вот! — Феликс скалится, держа в руках косяк, — Чанбин дал, — приваливается к Хвану плечом к плечу, зажимает самокрутку в зубах и поджигает.       Хёнджину стоит это остановить, однако в этот раз подобное не кажется неправильным. Он только неуклюже отпивает из бутылки, проливая часть алкоголя на себя. Закашливается. Морщится. Феликс под боком переливается смехом и дымом и широким мазком слизывает дорожки джина с шеи Хвана. Горчит.       Они не замечают момент, когда всё вокруг резко смазывается, словно кто-то ладонью провел по свежим масляным мазкам. Феликса не особо это волнует, поэтому он увлеченно что-то выводит маркером на подошве кед Хёнджина. Тот бы даже возмущался в любом другом случае.       В любом другом, но не в этом.       Он только нависает над Феликсом и всматривается в буквы, что вырисовывает парень.       «Удача». Врезается Хёнджину куда-то рядом с зажёванным сердцем. Феликс отчего-то уверен, что в этот раз ему повезло.       — Что ты хочешь? — продолжая выводить кривые звезды на резине.       — О чем ты? — вопрос выпадает, словно ребенок бухается в лужу в надежде прогулять школу.       — О звезде, — таким тоном выносят обвинительный приговор.       — Я не… — возмущение вылетает искрой, что тут же гаснет, — понимаю, — усталость витает в воздухе дымкой, — ничего у меня нет.       Феликсу хочется, чтобы Хёнджин наконец-то вспомнил и обманул его как тех дворовых детей.       — Есть, — гладит красную звёздочку кончиком пальца. — Вот же, — и улыбается.       

у л ы б а е т с я.

      Хёнджин плескает себе на ладонь остатки джина и стирает потрескавшиеся кровавые дорожки с лица.       — В рюкзаке салфетки были, — спирт попадает в мелкие царапины на носу, отчего парень едко шипит. — Идём на улицу, — хватает за руку и тянет на выход.       За ставнями гаража темнота. Хёнджин бы посмотрел время, но ни один из них не брал телефон. В таком районе с приходом темноты на улице не гуляют. Наоборот, бегут домой со всех ног, прячутся. От одних кошмаров в другие. Им следовало тоже, но Феликс только достает фонарик и гремит колесами скейтборда на всю округу. Радует одно — брать с них нечего.       Может, в этот раз Ли действительно повезёт, и он получит парочку зубов Хвана в копилку. Тогда даже будет шанс выклянчить ещё одно желание, только которое понравится обоим.       Феликс соскакивает со скейтборда, спотыкаясь и проезжаясь коленками по асфальту, и забегает в телефонную будку. В обычном состоянии Хёнджин бы встал где-то в углу, подальше, возможно, даже вышел бы на улицу, чтобы не стоять слишком близко. Но не когда опьянение щекочет рыбьими хвостами кожу. Феликс одной рукой водит по солнечному сплетению под распахнутым пальто, а второй клацает по кнопкам в хаотичном порядке.       — Алло. Алло! — Хвану совсем не жалко беднягу на другом конце провода. — Я стану счастливым, слышишь? Без тебя стану, старый мудак, — он всегда такой. Звенящий, искрящийся и невпопад. — И мама тоже.       Хёнджин терпеть не может, когда кто-то плачет. Даже если это Феликс Ли.       Особенно если это Феликс Ли, который невзначай въелся в его повседневность, как гранатовый сок въедается в ткань.       Хван стирает подпалёнными рукавами пальто с порозовевших щёк слёзы. Неправильно. От него должно пахнуть солнцем и кровью, а сейчас за версту несёт горем и солью. В этот раз Хёнджин не пытался увернуться, когда Феликс нерешительно прикусил его губу и утянул в поцелуй. Это «Да» пролетело по косой, застревая где-то в районе солнечного сплетения.