Бей, беги, замри

      Пьян. Он чертовски пьян. Хотя, и слава Богу. Или тем черепахам, что держат Землю. Кому-нибудь, не суть. Иначе Хёнджину пришлось бы долго придумывать причины и отговорки, почему он позволил этому случиться. Пальцы Феликса землеройками копают под футболкой ямы, зарываются в самое нутро и копошатся. Копошатся. Раскапывают то, что было припрятано на самом дне. Чужой язык кончиком проходится по небу. Во рту всё шипит и искрится, накаляется до такой степени, что они будто вплавляются друг в друга.

      Намертво.

      Феликс придавливает его к стенке телефонной будки, отчего затылок Хёнджина с глухим стуком ударяется об неё. Остатки здравомыслия пожарным молотком разбивают стекло и прожимают кнопку тревоги до упора. Паника заполняет его до самой макушки, как бутылку вода до горлышка. Тронь, и все расплескается по округе. И Феликс трогает. Нет. Он трясёт, выбивает опору из-под ног, из-за чего все с трудом собранные механизмы и шестерёнки сбиваются и слетают, оставляя Хёнджина открытым нараспашку. Он действует на автомате, видимо, инстинкт самосохранения решил, что вот она — точка невозврата. Руки сами отталкивают Феликса, грубо и резко, чтобы тот не успел ничего предпринять. Язык ноет от разорванного поцелуя. Саднит. Потому что сплавленное только ломать и резать, оставляя рваный край.

Бежать.

      Единственная мысль, что бьётся набатом в голове Хёнджина. Бежать. Спотыкаясь, сбивая колени в кровь и раздирая об асфальт ладони. Как можно быстрее. И как не можно тоже. Со всех сил. Спину пронзает что-то острое, задевая нерв. Чувство, будто вслед кто-то смотрит. Или гонится. К примеру, стая дворовых собак, что хочет разорвать на кусочки. Да, было бы неплохо, если бы это были собаки. Пусть разорвут на мелкие кусочки и разнесут по всей округе. Только бы Феликсу ничего не досталось.       Промозглый ветер шаркает по раскорёженным рёбрам и еле заметному в этом месиве сердцу, которое выглядывает из-под распахнутого настежь пальто. Проходи, не стесняйся, будь как дома и бери что хочешь. Без разницы, всё там с ног на голову перевёрнуто и нагло разграблено. Он ведь оставил себя без присмотра только на один вечер, а Феликс уже успел взломать замок, грязными ботинками пройтись по клапанам и рухнуть на сердце, естественно, спотыкаясь на каждом шагу и давя всё локтями, отчего внутри всё ноет и тянет. Именно поэтому. Хёнджин уверен, что других причин быть не может.

Не может?

      Он жмурит глаза, морщится и трясёт головой из стороны в сторону, гонит Феликса и всё о нём прочь. Перебирает ногами быстрее. Левой. Правой. Пейзаж сменяется тёмным размазанным пятном. Будет чудом, если Хёнджин случайно не пробежит мимо своего дома. Они здесь все одинаковые: обшарпанные, облупленные и забытые. В целом, у них есть что-то общее.       В пятки будто вставили раскалённые прутья, а шипастый морозный воздух инеем осел на розовых щеках и ноющих легких. Всё же пробежать мимо дома сложно, если под конец пути еле перебирать лапы хромой собакой. Дальше действовать по отработанной за последние полгода схеме: медленно приоткрыть ворота так, чтобы хватило аккуратно просочиться, полностью нельзя, ржавые петли тут же Иудой выдадут его на суд; вприсядку пробраться на крохотный задний двор и забраться на хлипкую скамейку; окно всегда приоткрыто, между рамой и створкой небольшой брусок. Поначалу тяжело. Хёнджину понадобилось время, чтобы научиться бесшумно подтягиваться и пролезать в узковатое для его тела окно. Под болтающимися ногами стоит крепкий стол. Он уже много раз успел проверить, правда, и парень не то чтобы много весил. Хёнджин становится на твёрдую поверхность и медленно сползает вниз, оперевшись на стену. Всё вокруг кружится и гудит. Вибрирует. Где-то в горле ком перекрывает воздух, и поезд самообладания сходит с рельс. Хёнджин зажёвывает рукав пальто и воет как можно тише. Закусывает до скрежета зубов. Крошится старой, исчерканной вдоль и поперек бумагой.

Она не должна знать.

      Никто не должен знать, что произошло этой ночью. Хёнджин сухим рукавом судорожно стирает с лица сырую смесь из слёз и соплей, пока не начало плесневеть. Хотя внутри и так всё в склизкой мутной жиже. Точно заплесневеет, но ничего, он переживёт. Лишь бы не полезло наружу. Хёнджин хлопает себя по щекам, трёт опухшие глаза со всей силы: «Прекрати, размазня. Прекрати», — заедают мысли плёнкой в голове-катушке. Неуклюже слезает со стола, морщась от болезненной пульсации в висках, и сразу ныряет под него. Тянется за потрёпанной коробкой из-под обуви. Она всегда тут стоит на тот случай, если Хван решит не приходить домой. Или наоборот. Захочет уйти подальше. Кеды туда помещаются идеально, с запасом на зиму. Самое то. Хёнджин прячет обувь в коробку и задвигает её подальше в шкаф под цветастую кучу вещей. Туда же вешает пальто. На ходу он стягивает с себя одежду, скидывая на пол, путается в штанах и падает коленями на футон. Хёнджин не пытается встать и раздеться до конца. Просто обессиленно впечатывается лицом в подушку так, что становится нечем дышать. Интересно, сколько он сможет без воздуха? Хван отсчитывает про себя секунды: «Один. Два. Три…». Грудь и горло начинает сдавливать где-то на десяти. Медленно, постепенно, но с каждой секундой всё сильнее. По глазам скребут крошечные иголки, отчего в уголках скапливаются слезы, однако они практически сразу впитываются в подушку. От стен комнаты рикошетит надрывный вздох, а дрожь расходится рябью по телу.

      Змея вновь укусила себя за хвост.

      Сегодня он спал до невозможности плохо, словно кто-то щёлкал его как переключатель туда-сюда. Внутри всё иссохло и стало крошиться, зыбучие пески накрыли полностью, до самой макушки, что еле заметно торчит из земли. Раскапывать некому, приходится копошиться и дергаться в попытках выбраться из-под земли. Хотелось бы внушить себе, что это Феликс загнал его в эту яму и подбрасывал горстями песок, однако Хёнджин отчётливо понимал, что был в ней задолго до появления Ли. И камни в того летят лишь по причине того, что подошёл слишком близко, ходит вокруг да около, стоит над душой и никуда не исчезает. Бесит и скрипит на зубах, не песком, чем-то другим. Синтетическим, но таким же въедливым. Сколько бы Хван ни плевался, ни полоскал рот, он по-прежнему где-то «в». Застрял между зубами, осел на корне языка, запал в трещины на обкусанных губах. Тряпичной куклой Хёнджин поднимается с кровати и натягивает штаны, что болтались на уровне колен всю ночь. Возможно, ему стоило бы надеть новые, но сегодня не тот день. Хван уверен, что сегодня всё пойдет не так. Правда после встречи с Феликсом практически любой день шёл кривой строчкой по ткани, словно ангел-похоронитель-хранитель постоянно на что-то отвлекался, когда дело касалось Хёнджина. Разве что иногда подглядывал, как там у него дела. Не развалился ли он конструктором до основания, или задело только верхушку? Вот только кажется, что Феликс снёс всё вплоть до фундамента, оставив очерченный сажей и выжженной землей силуэт.       Чистая рубашка всё же нашлась, а в заляпанном зеркале на него в ответ смотрит практически опрятный ученик. Только на лицо помят немного: глаза в красной паутине сосудов, а под ними синева несколько заметнее, чем обычно. Однако можно сказать «повезло», могло быть хуже. Хёнджин боится, что этим исчерпал всю удачу на сегодняшний день или в целом. Парень выдавливает побольше ядрёно-мятной пасты на зубную щётку в надежде, что она сможет перебить удушающую тошноту, подбирающуюся к горлу. Холод пощипывает щёки изнутри, а в уголках глаз проступает влага. «Переборщил. Зато наверняка», — проносится мимолётом в голове.       Хотелось, чтобы удача сработала сегодня ещё разок и на кухне Хёнджин смог найти что-то, что хотя бы с натяжкой называлось едой. Взяв обувь и накинув пальто, парень выходит из комнаты. Старые половицы под ногами шёпотом отражают шаги по стенам дома. Он встречает всё того же непрошенного гостя. От него несёт спиртом и дешёвым табаком, что въелись за это время в обои и мебель; веет затхлостью и смирением. Лицо его за полгода изменилось до неузнаваемости. Смялось, обвисло, а местами и вовсе запало за кости. Правда, пока незнакомец спит, ещё можно среди дрожащих ресниц, не по возрасту глубоких морщин и двух родинок под левым глазом отыскать родные черты. Хёнджин, пожалуй, впервые соглашается с отцом. Они с матерью действительно очень похожи. Вот только все его несчастья в её жизни умножены надвое. Хван осторожно подцепляет тлеющую между чужих пальцев сигарету. Тихонько, чтобы не потревожить, и затягивается, надувая лёгкие словно шарик. Ещё чуть-чуть и лопнут. Если бы им везло, то сегодня бы всё закончилось. Увы, руки у матери всегда были цепкими. По краснеющим дугам на фиолетовой коже помнит. Вопьётся — не убежишь. «Даже если попытаешься, не получится. Трус», — призрачными губами касается мочки уха. Хёнджин ёжится, обрастает иголками и сворачивается в клубок. Он тушит окурок, закинув его в бокал, на дне которого ещё плещется алкогольное нечто. На носочках переступает через разбросанные по всей кухне бутылки и упаковки готовой еды из ближайшего магазина. Открыв дверцу холодильника, Хван натыкается на очевидное «ничего» в лице нескольких жестяных банок пива, тарелки с заплесневевшим рисом и минералки, которую он смело присваивает себе. Сегодня ему тоже нужно, а мать купит новую, если будет в состоянии. Газ и ледяная вода обжигают горло до онемения. Больно, но ничего, всё же так становится легче. Хёнджин не знает, бывают ли ливни в пустынях, но если да, то, наверное, это ощущается как-то так. Слякотно, грязно и скользко, но хотя бы внутри не расползаются трещины.       Стоило ему выйти за ворота, как запах плесени чуть не сбивает с ног. Такое редко бывает, но Хёнджин пару раз заставал. У Феликса так пахнет страх, смешанный с пузырящейся неуверенностью. Знаете, прям как хлеб, в котором только появились споры. Их не видно, но дышать этим уже опасно. Вот и у Ли так же. Словно он успевает срезать покрытые грибком куски, пока никто не заметил и не просёк, что держаться нужно подальше. Хёнджин всё понял сразу, но выкинуть эту злополучную буханку не поднимается рука. Получается только спрятать куда-нибудь и делать вид, что всё в порядке.       Видок у парня напротив, конечно, сомнительный, впрочем, в глазах Хвана это его привычное состояние: быть сомнительным и мутным, как вода в пруду. Глаза напротив такие же впалые и серые, как иссохшие колодцы. В такой упасть — разломаться и не выкарабкаться. Из мыслей Хёнджина выдёргивает поцелуй в уголок губ, что сделан украдкой, словно беспризорный мальчишка ворует яблоки на рынке.       — Привет, — щенком смотрит из-под бровей и нервно крутит колёсико скейтборда, который одной рукой прижат к груди. Весь перемотанный скотчем, исписанный неприличными словами и рисунками, что местами перекрываются выцветшими потертыми стикерами.       «Привет» истошно воет сиреной. «Внимание! Всем срочно покинуть помещение. Это не учебная тревога», — крутится в голове Хвана заевшей пластинкой. — «Ещё раз повторяю. Это не учебная тревога, Хван Хёнджин, немедленно покиньте помещение!»

25 декабря

      Чудовище 01:23       пвет       Чудовище 01:25       проивект       Чудовище 01:33       хён       Чудовище 01:47       вйди пожлайста       Чудовище 01:50       хёнджин       Чудовище 01:52       1 фото       Подрагивающий палец Хёнджина замирает над кнопкой «заблокировать контакт», когда на прогрузившейся фотографии он видит очертания своего дома. Обув первые попавшиеся тапочки возле двери, он выходит на улицу и задыхается. Раскалённое железо западает в поры, заливает глаза и нос. От Феликса постоянно пахнет кровью. Но такое бывает только на побоище. Или в операционной, когда врач задевает артерию. Хёнджину положили ладонь на макушку и со всей силы давят, пытаясь утопить в этом металлическом море. Так от Ли, конечно, ещё не несло. Видимо, Хёнджин был в этом году плохим ребёнком, раз в ночь Рождества на его пороге Феликс сидит на грязном снегу у бетонной стены, сжавшись в комок спутавшихся блеклых ниток. Трясётся, пытается согреть босые ноги в ледяных ладонях. То же самое, что пытаться готовую еду сделать обратно сырой. Воздух вокруг в миг стал заряженным: кололся, щипал, попав в лёгкие и кровь.       — Эй, — на грани слышимого произносит Хёнджин и присаживается на корточки перед парнем, — что?.. — «случилось», хотелось ему спросить, однако Феликс поднимает голову, и всё становится понятно. Хотя бы на крупицу.       Феликс щенком тупит лакричные глаза где-то на переносице Хвана. Зрачки сужаются и расширяются туда-сюда, теряя фокус. Если честно, он ещё не видел чего-то настолько пугающе-изломанного и вывороченного наизнанку, словно ребенок захотел посмотреть, что находится внутри его любимой плюшевой игрушки. Ли смотрит на него, не отрываясь, наверное, потому что обледеневшие ресницы не дают векам до конца закрыться. А может, потому что он сам боится их закрывать. Клацанье зубов отзвуком проходится по костям. Феликс пытается что-то сказать, но только издаёт булькающие, квакающие звуки не в силах справится с заклинившей челюстью. Хёнджин тянется рукой то к его лицу в попытке стереть кровь и слёзы, то к ступням, чтобы хоть немного согреть, но каждый раз одергивает себя в паре сантиметров.       — М… мож… н… м... — звуки падающим водопадом бисера высыпаются с разбитых губ. Оглушающе и еле слышно одновременно. Разбросанно, отчего собрать в слова практически невозможно. Особенно когда их начинает заливать слезами, которые из-за мороза застывают хрустальными бусинами на щеках и в уголках рта.       Хёнджину до подрагивающих пальцев и мокрой соли в глазах страшно, отчего он жмурится и осторожно поднимает Феликса на руки. Если остаться на месте, то оба от ужаса замёрзнут насмерть. Хван старается идти плавно, держать крепко, не давить, но со стороны Ли всё равно доносятся судорожные, болезненные стоны. Хёнджину будто выдёргивают по одному волоски на коже. Он не особо понимает, что нужно делать при переохлаждении, однако ванную обходит стороной, направляясь сразу в свою комнату. Хоть что-то всё же помнил. Правда, в ней тоже будет сложно согреться. Чуть тёплых полов не хватает даже на то, чтобы нормально обогреть помещение, отчего там всегда прохладно.       — Подожди здесь, — бережно укладывает Феликса на кровать.       Хорошо, что Хёнджин уже приспособился к этому холоду. В шкафу стопкой лежат толстое одеяло и парочка цветастых пледов; на другой полке свитера, сваленные в кучку, из которой он достаёт сразу несколько. Даже было на выбор три пары вязанных носков. Цветастых, нелепых и уродливых. Совершенно не в его стиле, но у Феликса, кажется, появляются искры на дне зрачков от восторга. Вечно с ним так. Из крайности в крайность. От безутешной печали до сияющей фейерверками радости. И Хёнджин, добровольно-принудительно пришитый, то зависает с ним вниз головой в мёртвой петле, то прижимается коленями к коленям, сгорбившись в карете детской карусели.       Хван боится выходить из комнаты, словно если дверь их разделит, то случится что-то. Что-то, что он усиленно загоняет подальше в углы головы. Вот только Феликсу надо выпить горячего чая, но Хёнджин не уверен, что на кухне он ещё есть. Хотя мать вряд ли его заметила, ведь за соджу или вино не сойдёт. Он роется в полках, которые никто не открывал, наверное, несколько недель, и чудом находит парочку пакетиков чёрного чая со вкусом корицы и апельсина. Достаёт самую большую чашку больше похожую на супницу, кладёт кубиков пять сахара и заливает кипятком до краёв.       За минут десять отсутствия Хёнджина рядом с Феликсом абсолютно ничего не происходит. Абсолютно. Его поза ни накренилась, ни сдвинулась. Она такая же, какой и была вплоть до миллиметра. Только грудь обрывистой кривой вздымается: вверх-вниз, вверх-вниз, — а веки сонно слипаются, отчего парень попеременно ими моргает и еле держит открытыми.       — Держи, — Хёнджин говорит тихо, будто звук громче может разбить их, как оперные певцы разбивают хрустальные бокалы. Пальцы у Феликса всё ещё словно только что вынутый лёд из морозилки. Одному обжигающе холодно, а второму до волдырей горячо. Хван неуклюже расцепляет соединённые в замок на уровне груди руки, чтобы обвить их вокруг тёплых боков кружки. — Пей. Осторожно.       Кровоточащие ранки на губах начинает щипать, но Феликс будто не замечает эти незначительные вспышки на фоне боли, что словно вытягивала из него по ниточкам мышцы и по кусочкам кости. Он залпом выпивает чай, обжигая до красноты горло. Саднит. Но Феликс почти никогда не ждал, пока что-то остынет. Ошпаривался, обжигался. До лёгкого раздражения и надувшихся волдырей. Так что Хёнджин не удивлён. Возмущён, взволнован, но не удивлён. На автомате ладонь тянется к плечу, чтобы толкнуть, говоря: «Идиот». Она замирает возле окровавленного воротника клетчатой рубашки. Хван выдыхает весь воздух из лёгких, сминая их как больше не нужную фольгу.              — Сможешь сам всё снять?       — Нет. — не шелохнувшись. Статично, словно никакого Феликса и вовсе не существует. Будто слепленная из самого твёрдого камня скульптура.       Хёнджин забирает из ослабленных рук чашку, что чудом из них не вывалилась, и тянется к расстёгнутой рубашке. Стоило ему дотронутся до дрожащего тела, как Ли весь сжимается. Втягивает руки, голову и прячется в черепашьем панцире.       — Нет. — затушенной сигаретой звучит где-то внутри. — Вед… ро. — слова, что натыкаются на прижатую ко рту ладонь, еле можно разобрать.       Хорошо, что под письменным столом стояла небольшая урна, поэтому Хёнджин успевает дать её парню напротив. Феликса тошнит. Выворачивает и перекрывает воздух, отчего практически невозможно дышать. Вздох застревает где-то в горле, так и не доходя до легких. Надломанные всхлипы и стоны вырываются из груди Ли и прилетают валуном в окно-грудь Хёнджина, выбивая деревянную раму с стеклом. Хван убирает с чужого лба влажные от пота и крови волосы, приглаживает, держит, чтобы не мешались.       — Надо в больницу. — тревога испуганным зайцем спрыгивает с губ.              Если бы у Феликса были силы, то Хёнджин услышал бы однозначное: «Нет. Ни за что. Ни в коем случае.», однако он только дёргано мотает головой из стороны в сторону, сжимает челюсть и шумно дышит носом. Забавно, как они поменялись местами. Вывернулись шиворот на выворот и спутали одёжки. У Феликса Хёнджиново «нет», а у того наоборот — Феликсова причастность.       После Феликса всё же удаётся переодеть. Смачивая засохшую кровь и снимая рубашку с футболкой по миллиметру, чтобы ссадины горели как можно меньше. Хёнджин старается не вглядываться. Пытается расфокусировать взгляд до смазанных нечетких пятен, лишь бы не смотреть на расплывающиеся по коже сине-лиловые острова. Почти как прятки: закрой глаза и не подглядывай, пока остальные прячутся. Вот он и не подглядывает. Пусть синяки и ужасы прячутся. Хёнджин их точно не пойдёт искать. Чтобы наверняка, закроет дверь и спрячется в потайном отсеке в шкафу. Может тогда они не найдут его тоже.       — Больно. — шипит Феликс, пока парень напротив влажной салфеткой стирает засохшую кровь с его лица. Всё ещё прохладные пальцы хватают Хёнджина за руку, когда салфетка сменяется ватным диском смоченным в перекиси. Ранки скворчат от неё, как яичница на сковороде. Никогда воспоминание о завтраке так не зудило между рёбер.       — Прости. — кривит уголок губ в улыбке. Она выглядит словно аварийный дом, в котором Феликс зачем-то пытается жить. И Хёнджин правда старается сделать всё, лишь бы Ли не завалило развалинами. Берёт чистый новогодний свитер и надевает через голову на парня. У Феликса волосы пушатся чёрным одуванчиком.       — Холодно. — прислоняет лоб к чужому плечу и прикрывает глаза. — И голова кружится. — дёргается от неожиданности, когда Хёнджин невесомо опускает руки на его спину, отчего парень тут же пытается их убрать. — Пожалуйста… — Феликс цепляется за локоть Хвана и тянет обратно.       Всё это напоминает Хёнджину двадцать пятый кадр, что мелькнул в выкручено-абсурдной и наивной комедии, которой казался Феликс. А оно вот как. Хван укладывает Ли на подушки, стараясь не разрывать объятья, и накидывает плед, что лежал рядом.       — Расскажешь, что случилось? — практически невесомо поглаживая по спине.       — Мне нравятся парни. — Хёнджин ждёт, пока парень скажет что-то ещё, но Феликс только сильнее зарывается в одеяло, будто бабочкой прячется обратно в кокон.       — Понятно. — И он дествительно понял, отчего задирает голову повыше, чтобы Феликс не почувствовал, как под щекой становится влажной подушка. — Она на работе, наверное. Можешь остаться.       Хёнджин уверен, что это был шанс сбежать, но он зачем-то приковал себя к батарее.

***

      Феликс протягивает розовый плюшевый рюкзак, на который Хёнджин недоуменно смотрит, но всё равно протягивает руку. Увесистый.       — Ты забыл. — Хван щелкунчиком открывает и закрывает рот, не зная, что ответить. — А второго рюкзака у меня нет, пришлось у сестры взять. — колёсико, которым Ли гремит без остановки, звучит словно машина, что вот-вот собьёт их вдвоём на огромной скорости. — Учебники и телефон. — он ещё не слышал, чтобы Феликс тараторил так. Нервно, дрожа металлическим листом, по которому только ударили. — Но он разряжен, у меня нет такой зарядки. — улыбается и щурит глаза лучами.       — Мы опаздываем. — Хёнджин не знал этого наверняка, но боялся, что если Феликс продолжит что-то застенчиво лепетать себе под нос, то споры плесени, которые поселились в чужой груди, перекочуют в его собственную. А ему такое не нужно: врачи, анализы, куча лекарств. Хван никогда не любил больницы. И он широкими быстрыми шагами устремляется вперёд. На грани бега.       — Подожди! — грохот колёс эхом разносится по округе. Звук чем-то схож с поездом, что вот-вот придёт на станцию. Хёнджин точно успел бы перебежать эти рельсы, пока шёл с одного пути на другой, но почему-то только замедляет шаг, позволяя Феликсу с ним поравняться. Тот стоит на доске до странности неуверенно, будто еле держит равновесие. Шатается из стороны в сторону, запинается и чуть не валится носом в обшарпанный асфальт.       Хван дергает парня за тоненькую, явно негреющую в такую погоду, куртку, чтобы закинуть его руку себе на плечо. Небольшая ладонь крепко сжимает колючее пальто и тихонько подталкивает правой ногой время от времени доску. Пальцы сквозь ткань жгутся, словно сковородка на только выключенной плите. Хочется одернуть руку и сунуть под ледяную воду, но Хёнджин терпит, не подавая виду. Ему ведь тоже холодно, а это все-таки тепло.       — Может, прогуляем? — Ли заговорческим тоном шепчет на ухо, наклонившись так близко, что кончиком носа касается розоватой от морозного ветра щеки. — Всё равно уже не успеем. — тянет гласные, заманивает, Хёнджин даже согласен в этот раз поддаться. Хотя, он в любом случае сдаётся. Однако жестяная банка, прилетевшая в затылок, сегодня оказалась быстрее его способности формулировать и озвучивать мысли. Парень дёргается на автопилоте, отбирая у Феликса опору, отчего он валится на асфальт, раздирая ладони и школьные светлые брюки.

      

      — Хён! — недовольно шипит Феликс и раздраженно в упор смотрит на невысокого черноволосого парня, игнорируя протянутую руку. — Я же просил… — обида пропитывает голос, кровью, что проступает на тонкой ткани в районе коленок.       Хёнджин хочет бросить в спину парня что-то колко-едкое, но вовремя прикусывает губу. Феликс постоянно крутится возле странных и сомнительных личностей. Однако Чанбин среди всех был к нему агрессивнее, чем кто-либо. Он болото, в котором Хван, видимо, наступил куда-то не туда, отчего от него, как от непрошенного гостя, пытаются быстрее избавиться. Если за остальных друзей Ли он просто не может ухватиться, то Со толкается и отпинывает его подальше намеренно. Во взгляде парня читается вечное: «Катись от сюда». Он может и не против, но Феликс крючком впился под кожу, не давая сорваться. Дышать воздухом всё же приятнее, чем захлёбываться тиной, вот Хёнджин особо и не дергается. Только если ради приличия и возможности сказать совести с разумом: «Смотрите, я пытался». Хван косится в сторону парней: Феликс надутым шариком, что вот-вот лопнет, сидит на спине Чанбина; тот в свою очередь игнорирует их обоих, только по-разному. У Ли — недовольство и раздражение, а у Хёнджина — Хёнджина. Специально идёт как можно быстрее, чтобы Хван остался где-то позади, как можно дальше. Хёнджину даже становится интересно, какую ужасную историю придумал Со про него. Или какую рассказал Ли.       Честно говоря, у Чанбина была причина беситься и раздражаться. Всё же он был хорошим другом, а Феликс до глупостей влюбленным. В Хван Хёнджина, который только строил вокруг себя стены из колкостей и отрешенности, что липли к Ли репейником, а он продолжает лезть всё дальше и дальше. Наверное, он бы тоже не был бы в восторге от самого себя в таком случае. Под ногами хлюпает почти полностью растаявший снег, а чуть впереди, уже забывший все обиды Феликс, щебечет болтливой пташкой.       Всё-таки опоздали.       Заходить в школу сейчас — абсолютная бессмыслица. Их только раньше поймают и начнут отчитывать перед всем классом, поэтому Хёнджин проходит мимо и идёт в сторону спортивной площадки. Там рядом с мусорными баками ученики обустроили своеобразную курилку, о которой все работники, конечно, знают, но старательно обходят стороной. Хёнджину тоже стоило это сделать. По крайне мере сегодня. Он понимает это, когда сзади на плечо грузно падает чужая рука.       — Джинни! — неестественно радостный голос раздается возле уха. — Ты как раз кстати… — второй рукой поворачивает к себе за подбородок. — Я забыл сегодня кошелёк, представляешь? Мог бы ты… — на щеке от крепкой хватки, остаются следы от пальцев. — Одолжить немного? — Чон Джехён.       В списке наказаний, видимо, за прошлую жизнь у Хёнджина этот парень записан, наверное, сразу после Феликса и матери. Чёрные, слегка вьющиеся волосы щекочат лицо Хвана, а чужой с небольшой горбинкой нос едва касается его собственного. Чертовски красивый и до невозможности уродливый. Хёнджин молча протягивает смятую купюру в пять тысяч вон. Практически единственные деньги, которые остались у него на месяц. Придётся найти подработку, чтобы не волновать бабушку лишний раз.       — Это маловато, малыш. — разочарованно произносит сквозь зубы. — Черт с тобой. — будто устало выдыхает и настойчиво тычет сигаретой в сомкнутые губы Хёнджина. — Держи, пока я добрый. — Хван приоткрывает рот, чтобы ухватить фильтр зубами. Лучше не брыкаться. Не сейчас, когда они одни на всю округу. — Умница. — грубая ладонь похлопывает по щеке, а второй рукой подносит зажигалку, давая прикурить. Джехён исчезает также быстро, как и появляется. Хёнджин затягивается. Глубоко, до кашля и головокружения. Тошнота дрожью проходит по телу. Ошибаться нормально. Бояться тоже. Вот только Хёнджину кажется, что он, в целом, родился на каком-то несуразном пересечении ошибки и страха.       Каждый раз, когда он заходит в школу, то чувствует, как на голову льётся горячий мёд, который обволакивает его с макушки и до самых пяток. Обжигает до ожогов, только почему-то, когда подходишь к зеркалу на коже ни следа. Взгляды одноклассников и других учеников липнут перьями и жалятся пчёлами. Здесь всегда так. И даже при этом Хёнджин может сказать, что повезло. За полгода его голова ни разу не оказалась в унитазе; ни один кулак или ботинок не прилетел по лицу и остальным частям тела; парта и шкафчик девственно чистые, на сколько это возможно, конечно. Его даже никак не обзывали. Только иногда снисходительно из-за смазливого личика называли: «лапуля» и «красавица». Будь тихим, но не выбивайся. Не заступайся, не помогай, не возражай. Он сразу усвоил эти заповеди. Чьи это заповеди, и в какого Бога они здесь все верят, Хёнджин так и не понял.       Самое сложное, хоть он и привык, дойти до парты, пока в полуметре, в углу кого-то в очередной раз зажали. Главное, продолжать делать вид, что ничего не происходит.       — Клянусь, вы не правильно поняли, пожал… — чужой лепет прерывается звонкой пощечиной, что тупой спицей ткнулась в районе сердца.       — Педик. — громкий гогот разносится стаей чаек по классу.       Спица сменяется толстым, ржавым прутом, который пробивает грудь насквозь. Про такое врачи разводят руками и говорят: «Мы сделали всё, что могли». Вытащить — умереть от потери крови за минуты; оставить — тоже самое, только растянутое и размазанное. Выбирай, Хван Хёнджин.       Так и не сев за парту, парень разворачивается и выходит из класса.       Он знал, что найдёт Феликса здесь. Как ему удалось достать ключи на крышу, Хван никогда не спрашивал и, если честно, его не особо это волновало, если у них было место, где можно спрятаться. Хёнджин ложится рядом с парнем и подкладывает детский рюкзак под голову. Здесь хорошо.       — Ненавижу такую погоду. — раздаётся сбоку. — Наверное, дождь будет. Всё небо серое. — придвигается ближе и кладёт голову на плечо.       — Да. — Хван смотрит в затянутое облаками небо. — Наверное.

      Солнечно.

      Прежде чем сказать это, Феликс мигает желтым светом светофора, не зная какой цвет показать следом. Указательным пальцем водит по чужой раскрытой ладони. И до невозможного пахнет переспевшими, начинающими подгнивать, яблоками, которые лежат у корней дерева. Хёнджин прекрасно понимает, что это значит, отчего прут в груди ноет сильнее, будто кто-то крутит его по кругу.       — Ты мне нравишься, хён.       Почему-то прут теперь у Феликса в руках.