Бей, беги, замри

      В первый раз грохот лавины звучал так же. Оглушающим и морозным: «Ты мне нравишься», что Хёнджин по детской неопытности спутал с приходом жаркого лета; скинул зимнюю куртку, шапку с шарфом закинул на верхнюю полку шкафа, а свитера и брюки сменил на футболки и шорты. Он до этого не знал, как обманчиво тепло бывает перед тем, как замерзнуть насмерть.

      14 февраля

Две зимы до Феликса Ли.

      Хёнджин никогда не умел ни прятаться, ни прятать: во время пряток из-за штор то и дело выглядывали локти, а дневник с секретами вечно оказывался у матери в руках. С возрастом всё стало только хуже. Он выбивался: разницей в росте, длиной ног и будто нарисованным для детской куклы лицом, отчего взгляды к парню липнут приторной сладостью — навязчиво, раздражая кожу.       Однако один взгляд выделяется. Греет затылок остывающей карамелью, стоит им сесть за соседними столами на обеде или во время растяжки задержать руки на чужом теле чуть дольше, чем позволено знакомым. Колючие переглядки, угловатые разговоры и небрежные касания оседали пылью на плечах Хвана. Хёнджин собирался стереть всё смоченной в страхах и сомнениях тряпкой, но после каждого урчащего «привет» оттягивал момент, покрываясь пыльным коконом полностью. Он размеренно дышал и украдкой потирал нос, чтобы не выдать себя.       Вот только прятаться и прятать — он никогда не умел.       Минхо ловит его, словно ручка двери цепляется за одежду: резко, одергивая, сбивая руку, что укладывала на учебники валентинку. Большую, ярко-розовую и с котятами. Такую, что сразу бросается в глаза, застывшему парню. Хёнджину явно стоило ещё тогда вынести один урок — не попадайся и беги со всех ног. Но он только мнёт бумажное сердечко слегка влажными, подрагивающими пальцами и бегает глазами по углам класса.       — Прекрати. — Резко и звонко отлетает разбитым стеклом по комнате, попадая Хёнджину куда-то между ключицами, в основание горла. — Не ломай. — Перехватывает валентинку из пальцев, что нервно колупают объемных котят.       — Про… — Глубокий вдох-выдох. — …сти. — Съёживается и прижимает плечо к шее.       Страх тараканами копошится под белой школьной рубашкой, переползает на шею, щекочет в носу, ушах и глазах. Хёнджин и сам напоминает большую, неказистую букашку, что упала на спину и тянет крошечные лапки в молитве к Человеку-Богу. Если он будет милостив, то Хвану будет позволено и дальше жить своей букашечной жизнью. Лучший из исходов, по мнению парня, потому что в других — его накрывают банкой, перекрывая воздух и оставляя жалко барахтаться на спине; прихлопывают первым, попавшимся под руку журналом или натравливают кошку, чтобы поиграла и съела.       — Она милая. — Улыбка Минхо отражается искристыми лучами во влажных блюдцах-глазах напротив. — Неудивительно, ведь её сделал такой милашка, — протягивая гласные, подмигивает Ли. — Если подождешь меня, то можем сходить в кафе неподалеку. — Берёт в руки рюкзак, что стоял у подножия парты, и вкладывает валентинку в блокнот.       У Бога покрасневшие уши и ответное персиковое сердце с ромашками.       

      1 декабря

Одна зима до Феликса Ли

             Пушистые хлопья, словно в замедленной съемке, опускаются на тёмный асфальт, отражаясь в глазах Хёнджина. Поздно вечером в парке практически нет людей, поэтому он снимает с головы капюшон и подставляет порозовевшее от мороза лицо под снежные перья.       — Хён! — Фонари отражаются бенгальскими огоньками в восторженных лакричных глазах. — Хён, снег идет! — Подрагивающими пальцами, пытается настроить фокус в камере телефона. — Смотри, как красиво. — Звук голоса падает до шепота, что не громче приземляющихся на жесткую ткань пуховика снежинок.       Минхо стоит совсем рядом, так, что пар от его дыхания греет чужие щеки. Тёплый свет фонаря подсвечивает его силуэт сзади, отчего волосы парня обрамляют лицо позолоченным рассеянным венцом. И у Хёнджина он будто появляется тоже: чужое лицо падает тенью на его собственное, а лучи идут дальше и рассыпаются по лбу и чёрным длинным волосам. В этот момент он чувствует, что стал к Богу ближе, чем мог когда-либо себе представить. Будто и в нём самом есть что-то от небесно-божественного и бесконечно вечного. Горстка снега колючим холодом расползается за шиворот. Бог смеётся снежинками, что сделаны из коротких металлических щепок; из тех, которые занозами застревают под кожей, отчего её остается только до крови расковыривать иголкой. Минхо подхватывает под ягодицы парня, что тут же, в страхе упасть, начинает то пихаться от него, то хвататься за. Он кидает его в ближайший сугроб, не ожидая, что Хёнджин потянет Ли за собой.       — Эй! — взвизгивает Минхо, когда слипшийся от теплых рук снег комком прикасается к его шее. Он тут же скукоживается, вдавливая голову в плечи.       — Ты первый начал! — он хохочет: громко и звонко, как лопаются пузыри в бокале шампанского, если поднести их ближе к уху. — Получай. — Хёнджин пытается размазать горстку снега по лицу, на котором морозный румянец растекался кляксами от гранатового сока — с кривым контуром и неравномерным цветом.       Такой растрёпанный, запыхавшийся Минхо всё ещё только отдаленно напоминает человека, и Хван запутывается в нитях тёмно-коричневой радужки. Дрожащая рука устало останавливается в районе груди Ли, оставляя на матовой ткани пуховика влажный след. Хёнджин не надел сегодня шапку и это определенно было ошибкой, потому что волосы на затылке намокли, а голова болезненно гудит, словно он одним укусом съел половину фрутового льда. Но Хван только прикрывает глаза, концентрируясь на тепле, которое идёт от Минхо, отчего он пропускает то, как Ли опускается ближе к его лицу. Хёнджин не видит, как парень нервно покусывает нижнюю губу и оглядывается по сторонам. Однако отчетливо ощущает руку, что приподнимает голову, укладывая её на ладонь; как холодные пальцы вплетаются в черные локоны и выводят круги на коже. И еще… кое-что, чему Хван боится верить. Боги так не делают. Не касаются уголка губ шершавым поцелуем — несмело и невесомо, словно ничего и не было. Так не принято. Это Хёнджин должен в молитве кротко прикасаться к миниатюрной позолоченной иконе, а не наоборот.       — Ты заснул? — на грани слышимости шепчет Минхо.       — Да. — Хван в ответ кивает головой и хнычет, надувая губы, пока Ли тянет его за руку и поднимает на ноги.       Бог своей влюбленностью превращает кровь Хёнджина в вино, что заставляет сердце биться быстрее, а мысли спутываться в между собой в крепкие узлы. Если честно, он не уверен, что сможет их перевязать, когда Бог уйдет. И Хёнджин точно знает, что продолжит исступленно произносить слова молитвы в надежде получить ответ, когда Минхо оставит на его губах последний поцелуй и развяжет переплетённые пальцы.

31 декабря

Одна зима до Феликса Ли

      Музыка едва ли доходит до двух парней, что лежат на прохладном дне ванной, прижавшись виском к виску. Кожа Минхо остужает его собственную, горсткой льда обернутой в ткань и прижатой к воспалённому участку. Хёнджин утыкается носом куда-то за ухо, дыша короткими шажками, чтобы не поймали. Ли пахнет первым морозным утром после увядающей осени — разряжено и свежо, тая снежинками в лёгких.       — Я люблю тебя. — Голос кулаками колотит по железным перепонкам-дверям.       Минхо с самой первой встречи оставляет на Хёнджине складки, так, как люди сминают простыни во сне или страницы любимой книги — не нарочно, нежно, отчего жесткое и новое становится мягким и привычным. Вот и ткани, из которых скроено сердце Хвана, мнутся так же. Хван только и делает, что накрахмаливает их влюбленностью, чтобы складки, оставленные Ли, прожили дольше.       Быть влюбленным в Ли Минхо — это красть яблоки со двора соседского дома и наперегонки со склона спускаться до берега; искать на утро подарок под ёлкой и верить в Санта Клауса; Как возвращаться туда, куда вернуться нельзя.       Хёнджин в ответ сминает чужие губы: мягко, неуклюже захватывая верхнюю. Оказывается, целовать Минхо ощущается так, будто он делал это столько же раз, сколько и дышал, сколько билось сердце. Настолько привычно и необходимо, кажется, если остановится, то и всё внутри остановится тоже. Хван кладёт руку на шею, по которой от смущения расползаются розовые пятна, кончиком большого пальца, еле касаясь, поглаживает щеку.       — Джинни. — Смешки слетают с губ Минхо, пока он пытается ненадолго отстраниться. — Хёнд… — слышится между громких чмоков, что отражаются о стенки ванной по всей комнате. — …джин. Стой. — Парень придерживает другого ладонями за алеющие щеки.       — Что-то не так? — Хрустит снегом под чужими глазами.       — Всё хорошо, просто… — обводит пальцем пухлые губы. — Кажется, ты пытаешься меня съесть. — Глухие смешки долетают до Хёнджина смущением и горящими ушами.       Пальцы обводят пухлые губы, которые отражают слабый свет от настенных ламп поблёскиванием слюны. Минхо целует его уверенно, аккуратно и глубоко. Липнет мягким силиконом и собирает на себя тихие вздохи и подрагивающую на чужих губах улыбку.

      И самого Хёнджина Бог забирает себе тоже: искреннее юношеское сердце, первую влюбленность и поцелуй. Тот и не противился вовсе — своими руками вспарывает грудь и вручает единственное, бьющееся и наивное.

Отдаёт в руки такому же до глупости наивному.

20 марта

Одна весна до Феликса Ли

      Встречаться с Минхо странно. Наверное, почти так же, как выйти на улицу в вывернутом свитере с рисунком, отчего все видят перекошенную изнанку: с торчащими нитками и смазанным силуэтом. Минхо по-нежному колючий: пальцы-иголки подцепляют тонкий слой кожи, продевая под ней касаниями нитки мулине, отчего по Хёнджину хаотичными стежками расползаются узоры; глаза-кнопки блуждающими взглядами протыкают короткими уколами его как пробковую доску. Если честно, Хвану кажется, после Минхо на нём не останется ни одного живого места — из него будут торчать красные шапочки гвоздиков, а нитевые рисунки врастут выпуклыми татуировками, нарывая и кровя.

      Ночи в городах особенно тёмные: лишенные созвездий, будто кто-то, спрятавшись в слепой зоне, положил их себе в карман и унёс домой как шоколадный батончик или горстку конфет. В этой пустоте единственный звук, который звёздный вор не забрал с собой — шуршание бумажного пакета, что раздаётся сбоку от Хёнджина.       — Хён, я ни одной не вижу. — Расстроенный голос парня влагой оседает на шарфе, натянутом до самого носа.       — Мы в Пусане. — Минхо смеется искрами, посыпая сердце Хвана блестящей крошкой. — Я подозревал, что ничего не будет видно. — Парень обматывает салфеткой ножку курицы в панировке и подносит к чужому лицу. — Кусай.       Хёнджин спускает шарф до подбородка и тянется к мясу, что аппетитно пахнет специями.       — А «пожалуйста»? — Уводит ножку от губ Хвана. — Скажи волшебное слово! — Минхо весь состоит из дразнилок: из щекотки, что жучками ползет по бокам; из растянутых гласных в словах, обвивающих Хёнджина мигающими гирляндами.       — Пожалуйста. — Склоняет голову набок, так, чтобы снизу вверх смотреть на Ли, и улыбается, отчего щеки надуваются воздушным рисом. — Хён.       По шее и лицу Минхо малиновым расползается туманность. Кажется, Хван читал про такую в книгах о космосе. Сердце переливается розово-красными оттенками на коже Ли, а Хёнджин наконец-то видит звёзды, о которых говорил старший. Они сверкают белыми вкраплениями на щеках и отражением фонарей в чёрных жемчужных глазах.       — Знаешь… — Парень руками обвивает шею Минхо и касается кончиком носа такого же: красноватого и холодного. — Я всё же нашел парочку звёзд.       — Да? — проговаривает в чужие губы Ли. — И где?       — Здесь. — И он позволяет себе вольность: украсть поцелуем сверхновую и поселить её в груди.       Хёнджин знает, что после на него посыпятся целые скопления и туманности, выжигая кожу до костей, которые, в свою очередь, сахарной крошкой рассыпятся по округе.

Но пока Бог милостив — после не существует.

***

      Феликс выводит круги на раскрытой ладони кончиками пальцев, практически невесомо, но Хёнджину кажется, что он скребёт наждачкой. Ощущается почти так же, как содрать кожу об асфальт. До крови, потому что ржавый запах въедается в нос и режет глаза. Ли будто не замечает притихшего парня, переплетает руки и придвигается ближе.       Хёнджин по-прежнему боится сделать вдох, ведь прут, что торчал у него из груди, сейчас в цепких пальцах Феликса. Полный провал. Хван надеется, что после такой нелепой смерти хотя бы станет святым. Или, на худой конец, призраком, что будет преследовать Ли надписями на стенах: «Я знаю, что ты сделал»; шепотом на ухо: «Ты заплатишь», — когда парень на грани сна. Да, Хёнджин точно таскался бы за ним до самой смерти. В наказание, конечно.       — Просто… — Ли шепчет в основание шеи. — Не прогоняй меня. — Крутит словами металл в разные стороны, вгоняя его глубже. — Пожалуйста. — Он словно ребёнок, обнявший хомячка слишком крепко, отчего у того остановилось сердце.       Вот и у Хёнджина оно, кажется, останавливается. Или скоро остановится, потому что последний вдох он делал секунд 20 назад, и горло ощутимо сдавливает, будто придавило несколькими метрами воды. Хван старается медленно вдохнуть, но это только заставляет нечто копошится внутри жучками, что цепкими лапками и зубами царапают его изнутри. Хёнджин резко садится, поджимая ноги к груди, и крутит в голове-дисководе молитву-диск: «Это нереально. нереально.» В один момент фраза теряет смысл, превращаясь в липкую пожеванную жвачку, но это всё равно помогает. Всегда помогает.       — Ты веришь в проклятия? — Взгляд, что он кидает на Феликса, грузный и въедливый. Если напугать его сильнее, чем Хёнджин боится сам… Это может сработать.       Феликс вытягивает руки над головой и ехидно смотрит в глаза, будто знает, что задумал Хёнджин. Дует утёнком губы и тянет время за волосы. У Хвана начинает ныть затылок.       — Это типа… В призраков? — насмешливо изгибает бровь.       — И в них тоже.       — Почему ты спрашиваешь? — Феликс оказывается за пару секунд перед его лицом, практически нос к носу.       — Вдруг я твое проклятье, а ты в меня не веришь? — Хёнджин прислоняется открытым лбом к чужому.       — А может я — твое. — Феликс зарывается красными от холода пальцами в волосы Хвана, не замечая зеркальных осколков, из которых он скроен с ног до головы. Хёнджину думается, что семь лет несчастий — невыносимо долго. Феликс уверен, что зима будет до смерти холодной, потому что кончики пальцев горят багровой рябиной.       Хёнджина штормит, когда чужие губы соприкасаются с его. Не в поцелуе, больше похоже на то, как астрономы тонкой линией соединяют в созвездия звезды, что находятся друг от друга в десятках и сотнях световых лет. Его нутро от прикосновения издает металлический лязг и заводится мясорубкой, готовится перемолоть сердце, желудок и другие органы в кашу, прихватив с собой Феликса. Ему достанется в первую очередь. Хван затолкает в неё мальчишку, начиная с глупой веснушчатой головы, которая ему нужна только, чтобы походить на человека; следом пойдёт ловушка-грудь, что раскрывает костяную челюсть с острыми рёберными зубами и пытается заглотить Хёнджина целиком; напоследок железное нутро поглотит худые, обтянутые черной джинсой ноги, следующие за Хваном по пятам. Но Феликс на самом деле догадливый, успевает проскочить мимо наточенных лезвий на мягкую поверхность щеки.       — Нарываешься, — царапается Хёнджин, поставив руки за спину и облокотившись на них. Отстраняется.       — Нарываю. — И улыбается так, как тает последний снег на улице: тихой, но уверенной, подступью. — Мама просила передать.       Феликс меняется с каждым взмахом колибри. Достает из сумки небольшую коробочку с желтыми, мультяшными цыплятами.       — Я не голоден. — Живот громко урчит. В последнее время Хёнджин слишком часто себя предаёт. Он горбится и жмурится. — Мне неловко, — тянет по слогами и неуверенно берёт бенто в руки. — Передай ей спасибо. — Он пытается открыть обед аккуратно, не торопясь, чтобы Феликс не понял, насколько Хван голоден.       — Сам сказать можешь. — Ли достаёт такую же коробочку, только на ней нарисованы планеты и космонавты. — Иногда мне кажется, что она ждёт домой тебя больше, чем меня, — бубнит, набив рот рисом.       — Сегодня не могу, — укалывает, тщательно прожевав кусочек курицы. — Мы прогуляли, будет отработка после уроков, — щурится и закусывает нижнюю губу. — Будешь мыть доску.       — Не хочу доску. — Звуки вылетают изо рта скомкано вместе с несколькими зернышками риса. — Руки потом будто в меловых перчатках, — насупливается сильнее, сводя брови на переносице.       — Ладно. — Хенджин пытается смотреть парню в глаза, но взгляд цепляется за пятнышко соуса на уголке губ.       «Противно», — думается ему. Однако он сам весь изнутри перепачкивается в сладком чили, что зудит остротой в районе диафрагмы.       — Будешь отдирать жвачку. — Хван елозит палочками в рисе, выбирая кусочки курицы. Вот бы кто-нибудь и из него выловил колючий репейник, оставленный Феликсом.       — Гадость. — Ли морщится и дожевывает последний кусочек курицы, отставляя в сторону пустой контейнер. Феликс всегда быстро ел, торопился изо всех сил — молчание для него равносильно тому, что черной дыре перестать поглощать небесные тела.       Феликс укладывает голову на чужие колени, по-собачьи преданно смотрит снизу-вверх на Хёнджина и прикусывает губу слишком сильно, отчего кровавая бусина божьей коровкой слетает на светлые брюки Хвана. Когда дело касается этого парня, то воздух вокруг Ли будто начинается греться и выпускать стайки мелких пузырей. Если бы у него была температура кипения, то она бы равнялась температуре тела Хёнджина. Вот и сейчас пузыри поднимаются от низа живота, ударяя в голову. Они лопаются оглушительно, передутыми шарами с гелием, выпуская смазанные воспоминания о вчерашнем вечере.       — В голове до сих пор звенит, — зарывается носом в ткань, отчего Хван чувствует небольшую вибрацию на бедре, пока Ли говорит, отчего мурашки инеем намерзают на коже. — А у тебя? — пытается поймать взглядом лицо парня, что маячит на периферии зрения.       — Тошнит. — Хёнджин цепляется на «удачу» и звезды на носках собственных кед, отчего ком в горле разрастается игрушечным динозавром, яйцо которого ребенок положил в тесный стакан.       На Феликса он старается смотреть сквозь и мимолетно, иначе полимерное тело грозится заменить его настоящее. Даже краем глаза Хван улавливает виновато поджатые уши и нервно подрагивающий хвост.       — Я помню, — голос Хёнджина черствеет забытым на столе куском хлеба. — Не целуй меня больше. — Он надеется, что парень в ответ послушно покачает взъерошенной голой и спрячется в свою будку быстрее, чем Хван начнет крошиться.       — Не буду. — Улыбка отблескивает искрой на металлическом острие распарывателя и неуклюже соскальзывает с губ, полоснув по предательски человеческому сердцу, отчего оно потрепанной плюшевой игрушкой грозится расползтись по сосудам-швам.       «Вот и не будь.» — ответно кидает мысль-иглу в Феликса, пока тот складывает контейнеры в рюкзак, поднимается на ноги и мешкает, прежде чем подать сидящему парню руку. Хёнджин отворачивается к портфелю, некогда лежащему у него под головой, делая вид, что не заметил протянутую ладонь.

***

      Хёнджин в очередной раз споласкивает в мутной воде потрепанную тряпку, которой стирает с доски мел, скопившийся за день. Парень изо всех сил старается не морщиться от запаха затхлости, идущего от грязно-серой ткани, однако полностью на нем концентрируется. Задыхаться от вонючей школьной тряпки безопаснее, чем от витающей в воздухе стекловаты, что осела на всём в радиусе нескольких метров. В эпицентре колючего облака сидит Феликс, отколупывающий металлической линейкой приклееные под партой жвачки. На него Хван тоже старается не смотреть, но то и дело взгляд рикошетом отлетает в сторону поникшего парня, он бы даже сказал подгнившего, потому что между стеклянных песчинок просачиваются шлейфом переспелые яблоки. Феликс снова нервно пожевывает нижнюю губу, отчего на них заметны небольшие ранки, а глаза круглее, чем обычно. Как у брошенного на улице щенка, что жалостливо глядит на всех прохожих из-под бровей.       Ладонь медленно скользит с центра доски к её основанию, к месту, где лежит горстка разноцветных мелков. На этом небольшом выступе Хёнджин оставляет влажную тряпку и глубоким вдохом запасает побольше воздуха, прежде чем неуверенно пойти в сторону Ли. Чем ближе он подходил, тем сильнее становилась резь в глазах и легких. Стеклянный песок затекал ручьями, впадая в него словно в реку и перемешиваясь с кровью и воздухом внутри.              — У тебя… — Бережно укутанные целлофаном легкие сминаются под неаккуратными действиями Хёнджина и хрустят, кажется, слишком громко. — Жвачка в волосах. — Подцепляет пальцами небольшую прядь на макушке и оглядывает внимательнее.       — Где? — тянется руками к месту, где Хван натянул волосы, и осторожно ощупывает липкий комок. — Можешь убрать? — выпячивает нижнюю губу, взглянув на парня снизу-вверх. — Пожалуйста?       — Она сильно запуталась. — Он достает из кармана брюк небольшую черную резинку, после чего завязывает пострадавшую прядь в хвостик. — Попроси маму. — уголки губ дергаются в улыбке, которую Хёнджин тут же пытается скрыть, сжав губы в тонкую полоску.       — Не смейся! — Феликс покрывается розоватыми пятнами, а его голос выше и тоньше, чем обычно.       — Ты похож на Дайно. — Хёнджин размякает как хлебный мякиш, становится похожим на что-то молочное и сладкое. — Ну, который с челкой такой черной и рогом. — Он кладет кисть куда-то в район лба и вытягивает палец, пародируя покемона.       Ли подозрительно щурится, прежде чем наклониться ближе к парню и укусить его за плечо.       — Фу, прекрати! — морщится, наклоняя голову к плечу и сводя руки перед грудью, чтобы отодвинуть Феликса, который продолжал прикусывать всё, что находилось в зоне досигаемости зубов. — Оставь свои слюни при себе. — Хёнджин немного понижает голос, пытаясь звучать грозно, однако звонкий смех продолжает стрекозами вылетать из груди.       — Сам сказал, что я на него похож, — скалится заигравшимся псом. — Я подыграл.       — Дурак. — Хёнджину бы хотелось, чтобы вся их схожесть сводилась к нелепо-смешной прическе и желанием пробовать всех близких на зуб, однако отчетливо видит, что из нутра младшего разрастаются бесконечно кровоточащие раны. — Я правда не могу пойти к вам сегодня, скоро должна приехать комиссия из университета, — понуро опускает плечи. — Нельзя пропускать репетиции.       — В следующий раз? — теребит подол рубашки.       — В следующий раз, обещаю, — впервые за день улыбается Феликсу расслабленно, совсем немного приподняв уголки губ.       Покидая классную комнату, Хван замечает, что режущий запах стекловаты полностью уступает переспелым яблокам.       Пространство вокруг Хёнджина ускоряется, смешиваются люди и предметы, которых будто поместили в огромную стиральную машину, а парень слишком сильно прижался лбом к прозрачной дверце. Виски и щеки начинают предательски неметь, прежде чем содержимое техники окрашивается в черный.       — Такие болванчики, Хван, продаются в сувенирных магазинах, а не выступают на сцене. — Рычащий голос валуном падает рядом с парнем, что еле успел вытянуть перед собой руки во время падения.       — Простите, госпожа Чхве. — Хёнджин прислоняется лбом к холодной поверхности паркета и выдавливает из себя слова, задыхаясь от резкого чувства тошноты.       Хван чувствует резкую боль в затылке, когда острые ногти преподавательницы царапают кожу на голове, а после его за волосы рывком поднимают на колени, так как на большее не хватает ни сил, ни роста. Окружение мутнеет и покрывается светлыми пятнами, выцветая засвеченной пленкой на сетчатке глаза. Хёнджин до крови прикусывает щеку изнутри, пытаясь вернуть контроль над расплывающимся сознанием, ускользающим холодным потом, что выступает на спине. Тошнота узлами скручивает нервы в груди в болезненные спазмы, отчего дыхание становится тяжелым и медленным, практически осязаемым.       — Поднимайся. — Она продолжает тянуть парня за волосы вверх.       Игнорируя резь в колене, парень поднимается в полный рост. Хёнджин чувствует, как боль рассыпается раскаленными ржавыми гвоздями по всей ноге. Стоило пошевелиться, и они начинали греметь и издавать мерзкий лязг, от которого в ушах стоял звон.       — Пируэт с четвертой позиции. — Госпожа Чхвэ отходит от парня, чтобы освободить место для элемента. — Тридцать раз, без остановки. — её взгляд становится нереально осязаемым, он оплетает шею танцора узловатыми, ледяными пальцами и давит, не позволяя вдохнуть полной грудью. — Собьешься — начнешь заново.       — Я… — неуверенно начинает Хёнджин, прежде чем его перебивает кто-то сзади.       — Всё еще не можешь вынуть член изо рта, Хван? — Наглый голос прилетает в затылок баскетбольным мячом, отчего парень сжимает зубы капканом, прикусив язык. Вслед смешки сыпятся липким карамельным попкорном, после которого кожа краснеет и зудит от чрезмерной сладости.       — На центр зала, Пак. — Танцор замолкает и подходит к преподавательнице с напускной уверенностью, однако она лопается воздушным шаром, оседая ошметками стыда на понуром лице, когда женская рука плеткой ударяет по щеке. — Не смей выкидывать такое в моем классе.       — Прошу прощения, госпожа Чхвэ, — кротко кланится, смотря в пол.       — Задание слышал? — Ледяной пар, исходящий от женщины, заставляет парней нервно съежиться. — Для тебя в три подхода. — Она провожает взглядом Пака, который отходит в сторону, начиная отработку элемента. — А тебе личное приглашение отправить, Хван?       — Нет, простите, — выдыхает, постепенно расслабляясь. — Я не могу… — задирает штанину, обнажая опухшее и покрасневшее колено. — Пошевелить ногой, простите. — Пальцы подрагивают, отчего легкая ткань выскальзывает из них.       — Конечно, не можешь. — Госпожа Чхвэ скрестила руки на груди. — Двигался как слон на льду, прекращай лениться, Хёнджин. — Её голосом можно забивать гвозди. — Ты стоял на первой линии, а сейчас не догонишь остальных, даже если побежишь со всех ног. — И она забивает их в Хвана, периодически промазывая мимо металлических шапочек, попадая по нежной коже и дробя кости.       — Я отработаю.       — Иначе можешь не возвращаться в класс.       Хёнджин хромой походкой выходит их зала и чувствует, как от криво забитых гвоздей по всему телу выступают гематомы и костяная крошка размазывается внутри под мышцам, грозя срастись в нечто уродливое и искореженное. Оперевшись о ближайшую стену, парень понимает, что без чужой помощи навряд ли сможет дойти хотя бы до раздевалки, поэтому, повернув за угол, он сползает на пол, выпрямляя ноги. Усталость высасывает насосом весь воздух из пространства, создавая вакуум, который облепляет Хвана вплотную, не оставляя никакого расстояния между. Ресницы цепляются друг за друга, отчего слипшиеся глаза труднее держать открытыми. И, если честно, у него совершенно не было сил, чтобы дать хоть какой-то отпор уплывающему сознанию.       Сон лопается воспаленным волдырём, попадая брызгами лимфатической жидкости-реальности на осунувшееся лицо. Прерванная дрема саднит и ноет, как и затекшее тело Хёнджина, отчего каждое движение приносит тянущую боль. Однако чужая цепкая рука, что ощущается тисками на плече, нажимает тревожную кнопку где-то внутри, заставляя Хвана распахнуть глаза.       — Проснись, Джинни. — Знакомый голос тупым ножом тычется в солнечное сплетенье.       Хёнджин пытается поймать фокус, завидуя в этот момент камерам с автофокусом. У него такой функции нет, поэтому приходится часто моргать и постоянно выравнивать кадр, чтобы получить хотя бы едва различимую картину. Он вцепился в чужие руки, отстраняя их от себя как можно дальше.       — Отпусти. — Звенья металлической губки занозами цепляются за пересохшую в горле кожу, отчего с губ скатывается катышками слабый хрип.       — Тебе плохо? — Волнение в голосе только сильнее вдавливает нож. — Уже все ушли.       — Черт. — Ему все же удается получить четкую картинку, сфокусировав взгляд на вязких смоляных глазах, что затягивают Хвана в битумное озеро, замуровывая в нем.       — Как нога? Идти можешь? — Над головой застывают мелкие острова асфальта, и Хёнджину стоит всплывать на поверхность пока не поздно, однако он продолжает неподвижно опускаться на дно. — Эй, ты меня вообще слушаешь? — Парень встряхивает Хвана за плечи.       — Что тебе нужно, Минхо? — хлыстом бросает вопрос в Ли. — Без тебя справлюсь, уходи. — Сбрасывает с себя чужие руки, случайно поцарапав кожу.       — Не будь придурком! — сжал губы в тонкую полоску и показательно метнул взгляд на пострадавшее колено. — Домой ползти собрался? Или хочешь остаться здесь на ночевку?       — Я-то придурок? — Глаза слегка покалывает от раздражения и злости, отчего Хёнджин откидывает голову на стену и смотрит на верх.       Ли Минхо ни в коем случае не должен понять, что все еще копошится среди клочков когда-то цельного сердца.       — Катись к черту. — Возможно, это бы сработало, если бы звучало как проклятье, но Хёнджин продолжал по привычке кротко склонять голову и шептать слова молитвой.       — Мне жаль. — Парень садится рядом, соприкасаясь плечом с Хваном и тут же отодвигаясь.       Звучит так словно ему действительно жаль. Голос трескается тонкой, хрупкой корочкой карамели на нежном, сливочном крем-брюле. Однако Хёнджин уверен, что под ней вместо сладости лежит что-то стухшее, тошнотворное и кисло-горькое.       — Пожалуйста, поговори со мной. — Слова подлетают к уху осами, что жалят и стремятся отложить личинок, которые будут по крупицам съедать его мозг, вызывая мигрень и привязывая к Минхо намертво.       — Я не хочу с тобой разговаривать. — Трясет головой, вытряхивая мысли-паразиты, что назойливо врастают глупой затеей — поверить. — Ты так ничего и не понял.       — Нет, я правда… — Хван перебивает его быстрее, чем Ли успевает договорить.       — Ты смеялся. — Упрек землеройкой забирается глубоко под кожу и перерывает нутро.       — Прости. — Стеклянные глаза словно мелко дрожат в испуге, как это бывает у фарфоровых кукол. — Не могу отвыкнуть…       — Врать? — глухо отбивается от стен эхом.       — Бояться. — Комкается листом дневника, который впопыхах пытаются спрятать. — Что они узнают. — Соскальзывает шепотом в парня.       — Доведи до раздевалки, а дальше я сам разберусь. — Ладонь Минхо подходит ему так же как и сшитая по заказу обувь, однако чужая кожа стирает его собственную по кости.       Хван будто нырнул в резервуар с едким клеем, что застывает на коже обжигающей твердой коркой, которую Минхо, не колеблясь, отрывает ласковыми прикосновениями. Он крепко держит парня за талию, слегка поглаживая пальцами, отчего на боку проступает бордовое пятно, расплывающееся противной влажностью по футболке. Хочется отстраниться, пока на нём ещё есть живое и не вспоротое, пока они с Феликсом не стали слишком похожими. Кровить — его прерогатива, но никак не Хёнджина. Для него свойственно задыхаться и леденеть: в своей слабо отапливаемой комнате; под насмешками-брызгами, что прилетают со всех сторон жидким льдом; но сильнее всего в войдах между по-космически божественным Минхо и по-земному преданным Феликсом. Хёнджин дрейфует туда-сюда в открытом космосе без скафандра, не имея возможности прибиться к какому-либо берегу.       — Пришли. — Придерживая, помогает сесть на деревянную скамейку. — Помочь тебе? — Мнется мерзким скрежетом стальной банки из-под газировки.       — С чем? — Набирает что-то на телефоне, который достал со дна детского рюкзака.       Чудовище Пропущенный (9)       Чудовище 21:07       Хён, давай погуляем: (       Когда закончишь?       Могу встретить тебя <33333

      Зубастик 22:09

Стало плохо

Прости…

Можешь, забрать меня?..

*Адрес*

      — Ну, переодеться. — Нервно трет ухо.       — Нет. — Отворачивается, собирая сумку, после чего подходит к своему шкафчику и достает верхнюю одежду с уличной обувью. — Тебе пора.       Чудовище 22:14       Скоро буду, хён       Я в парке рядом       Никуда не уходи >: (

Зубастик 22:15

Не уйду

Прыгая на одной ноге, далеко не убегу

      *_*

      Погода вечером значительно отличается от дневной, так как наступило то время года, когда температура за день успевает и приблизиться к нулю, и уйти от него к градусам десяти, отчего сидящий в тонком пальто на холодной скамейке Хёнджин дрожит всем телом и постукивает зубами. На другом конце лавки Минхо, сжавшись в комок, ковыряет носками кроссовок корку льда на мелкой замершей луже. Наверное, Хван ещё не отвык от этой заботы исподтишка, потому что его совсем не удивляет чужое поведение. И, к сожалению, не раздражает. Голова и тело чувствуются резиновыми и полыми, словно его превратили в дешевого, нелепого беби бона, которому сейчас кто-то со всей силы давит пальцем на лоб, выгоняя всю пустоту изнутри — наружу. Руки и ноги двигаются односложно, не сгибаясь. Этот день осел на Хёнджине солью. Как и усталость, она забивается во все карманы, швы и застревает в волосах, но вытряхивать её нет ни сил, ни смысла.             Грохот мелких колес разлетается по округе стеклянными шариками рассыпанными на асфальт. Чем ближе они приближаются, тем больше звук начинает походить на стук больничной каталки о керамические плиты: громкий, почти оглушающий, с акцентами на швах и неровностях. Хочется верить, что за ним едут, чтобы спасти, а не доставить прямиком в морг.       — О, это за тобой, кажется, — приподнимает уголок губ в улыбке. — Я пойду. — Встает, пошатываясь, и машет на прощание. — Если захочешь поговорить, то… пиши. — Сгорбившись, широким и быстрым шагом уходит прочь.       Пушистый, объемный шарф опускается на подрагивающие плечи, обматывая голую шею, что виднеется из-под короткого ворота пальто. Хёнджин закручивает его вокруг ладоней на манер муфты, и поднимает голову, видя перед собой запыхавшееся, покрасневшее лицо. Румянец и веснушки складываются в незатейливый морозный узор, словно паутинка инея на запотевшем стекле, а широкая улыбка пробивается между ними ослепительным лучем весеннего солнца.       — Замерз? — басит в черную пряжу такого же шарфа, шмыгая носом.       — В ушах стреляет. — Зарывается хорьком в мягкую голубую ткань. — Откуда он у тебя?       — Мама для тебя связала, — наигранной обидой гнусавит Феликс. — Я свой час клянчил, представляешь!       — Спасибо. — Наклоняет голову к плечу и благодарно жмурится как кот. — За шарф и за то, что пришел. — Хёнджин слишком устал, чтобы отталкивать. — Ушиб колено, сильно, — кивает в сторону пострадавшей ноги. — Уже лучше, но все равно болит.       — Залезай. — В следующий момент перед Хёнджином оказывается встрепанный затылок, а чужие руки подхватывают его за бёдра. — Так будет быстрее. — Кладет голову между ног и сверкает большими почти игрушечными глазами так, что «нет» затухает светлячком, залетевшим в траву. — Только зацепи за рюкзак доску.       — Хорошо. — Просовывает скейтборд за спину, цепляя за лямки. — Держи крепко. — Обнимает за плечи, вцепляясь пальцами, наверное, до синяков. — Второго падения я не переживу.       — Так крепко я даже новорожденную Оливию не держал. — Сердце спотыкается и после каждой кочки бежит быстрее, стуча о грудь, выдавая волнение азбукой морзе в спину Феликса. — Верь мне.       Он прячет лицо в основание шеи и прикрывает глаза, полностью доверяя Ли. От его спокойствия веет тлеющей восковой свечой, что убаюкивает утомленного Хёнджина. Сознание плывет по речке с неровным дном, то утопая в холодной глубине подводных ям, то барахтаясь на мелководье, практически полностью выходя из дрёмы, когда Феликс спотыкается и крепче прижимает к себе. Однако Хёнджину определённо не стоило так простодушно засыпать на плече глупого мальчишки.       Самое близкое расстояние, на которое Ли позволялось подходить к дому — ворота. Так, чтобы не было видно из окна. Он никогда не задавался вопросом: «Почему?», зная, что Хван будет кидаться взглядами-дротиками мимо его лица. Если все же случайно попадет на мишень, то слабо, не цепляясь и падая вниз. Когда дело касается семьи или прошлого, сухожилия и мышцы костенеют, образовывая второй скелет, в котором пытаются спрятать Хёнджина, словно он хранит в себе некую исключительную тайну. Возможно, такую, что узнай её кто-то — звёзды начнут падать на землю метеоритным дождем, вызывая землетрясение и расколы.       Иногда Феликс вовсе ловит себя на абсурдной мысли, что никакого Хёнджина, в принципе, не существует. В их районе постоянно происходит что-то нехорошее. Если бы призраки хотели, чтобы он их видел, то обволакивали бы его бесконечным, беспокойным косяком. Мог бы Хёнджин быть одним из них? Может он просто не понял, что умер? Или не хочет отпускать обычную, человеческую жизнь? Эти мысли вдавливаются в сердце разбросанным по полу детским конструктором, что оставляет красноватые отпечатки. Если бы Хёнджин вдруг оказался ненастоящим, то Феликс продолжал бы внушать себе, что это не так.       Обшарпанный и блеклый дом Хвана вполне походил на здания из фильмов ужасов. В окнах практически никогда не горел свет, а ржавые ворота поскрипывали от любого неаккуратного прикосновения. Вот и сейчас, остановившись возле таблички с адресом, что висела на бетонном заборе, Ли чувствовал, что чужое теплое дыхание на затылке почему-то стало отдавать холодом. Феликс не берет в расчет то, что в этом районе буквально каждый дом выглядит как проклятое место. Однако в дрожь бросает только здесь. Вероятно, потому, что он не уверен в том, что может увидеть за исцарапанной, старой дверью. Хёнджин мало времени проводит дома — обычно его расписание заполнено с утра и до поздней ночи, и, если честно, Феликс никогда не задумывался над тем, что, возможно, Хвану просто не хотелось возвращаться домой.       Феликс сокращает расстояние широкими, быстрыми шагами и стучит по двери носком кед. Мысль оставить Хёнджина у входа в дом тревожно мигала красным светом сигнализации, однако он только крепче прижимал его тело к себе, надеясь, что им кто-нибудь откроет. Чужие пальцы дергаются и с силой сжимаются на плечах, а прохладный лоб прислоняется к виску.       — Блять. — Испуганный шепот вторит скрежету открывающейся двери, что сдирает тонкий слой кожи на груди.       — Здравствуйте, меня зовут Феликс. — Вежливая улыбка грозится сползти с лица, когда до него доходит отвратительно привычный запах, въевшийся грязными пятнами в детство. — Мы с Хёнджином одноклассники. — Женщина мутным взглядом скользит по рукам сына, что вцепились в чужие плечи, и морщится, скукоживается засохшим, сгнившим изнутри апельсином.       В ответ достается только молчаливый кивок, указывающий в глубь дома. Засохший кусок хлеба, что небрежно кинули голодной собаке от нежелания выбрасывать еду в урну. Местами на нем даже виднелась плесень. Её споры невооружённым глазом заметны на морщинистом, искаженном лице. От взгляда матери у Хёнджина кислит во рту до тошноты, отчего он закусывает язык и задерживает ненадолго дыхание, стараясь подавить это ощущение. Молчание звоном заглушает шаги Феликса и скрип старых половиц. Барабанные перепонки почти лопаются перетянутой пленкой. От этой тишины веет фантомными болями. Как в когда-то выдернутых с корнем зубах — остро болит то, чего в помине нет. Казалось, что все нервы удалили, но, видимо, доктор попался недобросовестный. Или дело в том, что Хёнджин знает, что монстр, скрывающийся в густом молчании, не был просто детским кошмаром. Смотря в его лицо, он вспоминал мечты и детство, которые горькой хурмой вяжут в основании языка. Даже спустя несколько потушенных об руки сигарет в нём теплилась любовь к обезображенному злобой, пьянством и бедностью чудовищу.       От страха время растягивалось резиной, отчего казалось, что его комната находилась на другом конце города, а не в пределах одного маленького обветшалого дома. Однако стоило этой мысли промелькнуть в голове, как Феликс в этот же момент переступает порог, а резинка лопается, ударяя Хвана хлыстом. Холодная простынь хрустит снегом под подрагивающими руками Хёнджина. Кажется, что она была на грани того, чтобы потрескаться коркой тонкого льда под весом тела, но вместо этого трещины ползут по нему самому. Места, по которым вьются расщелины, звенят бьющимися стеклянными капсулами, а писк от них переходит в оглушительный рокот, раскалывающихся ледников, когда худые, дрожащие пальцы крючком вспарывают легкую ткань куртки и заходят под кожу.       — Уже поздно, останься. — Непринужденный тон многотонной лавиной обрушился на Феликса, замуровывая его в этой крохотной оледеневшей комнате, потому что таким голосом звонят в службу спасения и заказывают пиццу. И Хёнджин просил его именно об этом, больно сжимая предплечье и глядя кукольно-стеклянными глазами. — В паре кварталов нападение недавно было, опасно. — Как и в этом доме.       — Я позвоню маме — скажу, что останусь. — Оглаживает чужой локоть, совсем невесомо, так, чтобы заметил только Хёнджин. — Она ничего не сделает? — шепчет свистком для собак, на грани слышимости, четко очерчивая слоги губами, чтобы его поняли.       — Не должна. — Будто беззвучно выдавливает слова-успокоительные из блистера и слабо мотает головой.       Его словам в ответ вторит громко хлопнувшая дверь, отчего Хёнджин подрывается, спеша закрыть её на замок, а после оседает рядом на пол. Феликсу он всегда виделся загадочным и снежным: заколдованный принц с ледяным осколком в сердце, но непременно теплый и летний, если эту проклятую занозу достать. Иногда Хёнджин искрился колюче-узорчатой снежинкой, которую Ли пытался поймать на перчатки и любоваться ближе, однако она практически всегда либо падала мимо, либо таяла у него на глазах. Для Феликса он казался зимним — рождественским чудом и новым началом, запредельно живым и неведомым, как сама судьба. Вот только на понурую макушку вместо чистого, искрящегося снега сыпался серо-белый пепел, словно на коллекционную куклу, забытую в пожаре. Её лицо местами обуглилось и потрескалось, а волосы и одежда подпалены. Стоя посреди пепелища, Феликс сжимает ладонью толстовку в области груди, куда раненной, сбитой с толку пташкой врезается осознание, что некогда на выгоревшем и разрушенном жило счастье.       Подойдя ближе, Ли опускается на корточки перед Хёнджином, за спиной которого еще болтался рюкзак и потрепанный скейтборд, мешающие сесть удобно. Они явно врезались в позвонки, когда он пытался чуть сгорбиться. Всматриваясь в уставшее лицо, казалось, что из черничных глаз вот-вот польются слезы: угольками, стеклом и ледяными глыбами, чтобы все и всё вокруг знало — болит. Но мягкие щеки так и остаются сухими, местами всё еще красноватыми и шершавыми от уличного мороза. Феликс прислоняет свой теплый, солнечный лоб к чужому и замечает старые дорожки когда-то пролитых, горчащих пятилистной сиренью на кончике языка.       И жмётся ближе, чувствуя как в него зарываются в ответ.

Змея, укусившая себя за хвост, дошла до головы.