Простить нельзя расстаться

Москва, 1994

      Москва слезам не верит.       Не правда. Она просто уничтожает людей, которые себе позволили такую роскошь, как проявление чувств. Этот город со всей строгостью относится к слабым, принося самый ужасный приговор на суде.       Но к моим слезам Москва привыкла. Только она была свидетельницей того, как маленькие соленые капли срывались с накрашенных  ресниц и скатывались по бледным щекам, оставляя за собой серо-черные разводы косметики. Холодная луна в эту ночь ласково улыбалась с темного неба, отражаясь в оливковых глазах. Редкие прохожие смотрели на меня, словно я была не интереснее муравья на ветке дерева. Такая же маленькая и бессмысленная, словно бабочка-однодневка. Никому не нужная, никому не важная, казалось, что я прожила не двадцать лет, а не меньше ста. В один миг поседевшая и постаревшая на несколько веков.       Младшая дочь Аслана Усоян, грузинская принцесса бандитов, Ирма Аслановна Усоян. С самого детства я была папиной любимой дочкой. В младенчестве у меня были самые лучшие игрушки, в детстве я имела самые красивые и дорогие наряды, в юности мальчики боялись и подойти ко мне, узнав лишь одну фамилию. Ведь за мою слезинку можно очень дорого поплатиться.       Но папа не сумел спасти меня от жестокости этого мира и колени, которые я не набила подростком, начали кровоточить, когда связалась с ним.       Я подъезжала к нашему дому, в котором меня встретит лишь безразличное одиночество и холод мраморных полов. Дом в который я выбирала каждую плиточку сама, цвет обоев и полов в каждую комнату, обивку диванов, форму окна и вид мрамора. Дом, в который я вложила часть своей души и счастья, дом в котором я мечтала воспитать нашего ребенка, стал мне словно палата психлечебницы. Все белое, мягкое, холодное и неодушевленное. В коридорах не слышался топот детских ножек, огонь камина не освещал наши любящие горящие глаза, не было смеха и легкости в воздухе. Был холод и безразличие, словно это отель, в который редко заезжают люди.       В этот раз ты был дома. Сидел у камина со стаканом виски, далеко в своих мыслях. Такой же красивый, как и в нашу первую встречу.       Много лет тому назад маленькая Ирма увидела тебя в первый раз. Взрослый и очаровательный папин деловой знакомый из Москвы. Такой неподходящий вариант для грузинской принцессы, но столь дурманящий и завлекающий, что я словно глупая бабочка полетела в объятья своему пожару. Я знала, что обязательно сгорю в твоих руках, дело было только во времени. Ты никогда не умел ценить то, что на золотом блюдце преподнесла тебе судьба, ты не знал знака «стоп» и всегда хотел большего, забывая о здравом смысле. Ты был заядлым игроком в этой жизни, и, хоть в моих руках были тузы, я умудрилась проиграть твоим глазам. Фулл Хаус, Ирма, вы проиграли ваше сердце.       Мрамор не скрывал звука тонких шпилек, что не могло остаться незамеченным для тебя. Хотя, откровенно говоря, ты услышал о моем появлении еще когда машина заехала во двор. Излишки профессии — всегда быть начеку, иначе это может стоить жизни. Я прошла на кухню и достала бутылку красного вина из холодильника. Алая жидкость до половины наполнила стеклянный бокал, переливаясь в огнях камина.       Я хотела пройти мимо тебя и подняться в комнату на второй этаж, чтобы лишний раз не расстраиваться, но не смогла отказать себе в удовольствии пораздражать тебя своим присутствием. Поэтому, сняв неудобные лодочки и поджав под себя ноги, я уселась на бархатное кресло цвета слоновой кости и спокойно наслаждалась итальянским творением из винограда в своем бокале. Изысканный терпкий вкус, который завершался тонкой и еле заметной ягодной кислинкой. — Где ты шлялась почти до полуночи? — спокойно произнес блондин, все так же не обращая на меня никакого внимания. Его взгляд был сосредоточен прямо на стену напротив, но зрачки находились в какой-то прострации. — С каких пор я должна перед тобой отчитываться? — так же спокойно ответила ему я, отпивая еще глоток обжигающей жидкости. Внешне я была абсолютно собранной и непоколебимой, но внутри меня бушевал ураган беспокойства и тысячи вопросов, на которые у меня не было ответа. — По крайней мере утром ты все еще была моей женой. — Не беспокойся, милый, к следующему вечеру в очередном кабаке ты обязательно забудешь об этой маленькой условности в твоей жизни. — я ядовито улыбнулась тебе, но за три года брака у тебя выработалось противоядие на все мои уловки и манипуляции. Тебе было абсолютно плевать, а я погибала с каждым твоим безразличным взглядом на меня. — Ирма, у меня и так паршивое настроение, ты можешь его не портить окончательно? — словно в доказательство твоих слов ты прикрыл глаза, помасировав длинными пальцами переносицу. Но в мои планы на сегодняшний вечер помилование и жалость не входили. Я хотела отыграться. Я тоже была азартным игроком и просто так не принимаю позорного проигрыша. — Тебя не было дома три дня и почему-то я уверена, что ночевал ты точно не в офисе, поэтому прекрати строить из себя великомученика. — Я был занят. — А с каких пор проститутки в «Мельнице» начали считаться за род занятости? — Заткнись. — ты вскочил со своего места грозно нависая надо мной, положив руки по обе стороны от моего лица. — Если ты решила сорвать на мне злость за мои гулянки, то можешь с удовольствием сделать это завтра, когда у меня не будет адски трещать голова и я буду в состоянии отказаться от идеи прикончить тебя. — А ты не указывай мне, что делать, — я отчеканила каждое слово в сантиметре от твоих губ, приблизившись вплотную. — Это ты превратил меня в стерву-истеричку, поэтому теперь имей стойкость пожинать плоды своих трудов. Это из-за тебя я стала такой, Пчёлкин, ты уничтожил меня морально. — Нужно было к психиатру вовремя обратиться, тогда может быть ты вылечила бы свою паранойю. — Если бы я обратилась к психиатру, то точно не вышла бы за тебя замуж. — И тем лучше было бы для нас обоих.       Твои слова вновь ранили меня туда, где никто не увидит кровоточащей раны. Ты никогда не думал о том, что говоришь, тебе никогда не были интересны ни мои чувства, ни мое сердце. Я уже и забыла, когда в последний раз ты смотрел на меня влюбленно. Я так давно не слышала твой смех, не чувствовала твои нежные касания на моих запястьях. Не ощущала аромат твоей кожи, не вдыхала запах твоих волос. Любовь заменили на безразличие, смех и разговоры превратились в громкие скандалы, касания ограничились до сухих полуобъятий на торжествах, а легкие потеряли свой кислород вдали от твоего тепла. — Можно я задам один единственный вопрос? — Ты уже задала его, — Витя вернулся на свое место, достал из кармана брюк пачку сигарет и закурил, выпуская облако дыма в потолок. — Ты хоть когда-то меня любил? — предательская дрожь в руках не утихала, поэтому я сжала их в кулаки, скрывая волнение. — Или женился только из-за отцовских денег и поддержки? Ты хотел стать моим мужем или зятем Деда Хасана? Отвечай, Пчёлкин.       Ты молчал, приводя мое сердце в еще большую истерику. Всего лишь одно слово могло разрешить все мои страдания и горести. Одно… Но ты упорно молчал, сверля васильковым взглядом стену напротив, в которой скоро будет дыра. Не знаю, о чем ты думаешь. Возможно, твои мысли совершенно далеко от меня и моего вопроса, а возможно, в тебе осталась хоть капля сочувствия к моим унижениям и ты пожалеешь меня. — Я был увлечен тобой, Ирма, — одно ножевое ранение в грудную клетку, — ты смогла вскружить мне голову надолго, — удар в спину, — между нами была страсть, — предупреждающий выстрел в плечо. — Но любить я тебя никогда не любил, — контрольный выстрел в голову.       Следы твоих слов выступили на моих глазах и покатились вниз, падая на дрожащие руки. Это была кульминация моей трагикомедии, и, как оказалось, актриса из меня никудышная. Занавес медленно падает вниз, я не играла — я прожила всю эту пьесу так, как смогла.       Ты впервые видел мои слезы. Каменная и стойкая женщина внезапно превратилась в маленькую девочку, которая всем телом вжалась в кресло. На моем теле были рваные раны твоих слов, но ты не видел их. Перед тобой оказалась не бойкая Ирма Усоян, дочь криминального авторитета, женщина, которую хотели все мимо проходящие мужчины. Я была желанна, мне завидовали, меня хотели, но я всегда была верна лишь тебе. Впервые ты увидел перед собой юную златовласку Ири, которая смотрела на тебя стеклянными глазами цвета оливкового дерева, в которых отражалось все горе этого мира. Ты наконец окончательно выбил стекла моих розовых очков, ранив не только глаза. Ты жесток, но откровенен. — Ты женился на мне из-за гребаного увлечения, Пчёлкин? — мой голос срывался и каждое слово давалось мне с трудом. В горле стоял отвратительный ком, перекрывая доступ к токсичному воздуху этого дома. — Не смотри на меня так, словно тебе жаль, — я подорвалась к стоящему напротив мужчине и ударила его кулаками в грудь. — Не смотри на меня так, словно сожалеешь о своем поступке, — удары продолжали осыпаться на крепкую мужскую грудь горячо любимого блондина, но он стойко терпел, избегая моего взгляда. — У тебя никогда не было совести, поэтому не нужно делать вид, что, вместо камня, в твоей груди все еще бьется сердце.       Ты схватил меня за запястья, отрывая от себя, но я сбросила твои руки, словно они были ядовиты. Ноги подкосились и я упала прямо к твоим ногам. Так низко я еще не опускалась, но судьба нагнула меня носом к самой земле. «Папины деньги и связи не обеспечили тебе счастливой жизни, дура» — громко смеялась сука-судьба в моей голове.       Но вдруг, словно минутное озарение, кривые паззлы в моей голове сложились в отчетливую картинку. Картинку, которая была моим ночным кошмаром последний год. Самый страшный сценарий, который мог произойти. — Ты ведь пропадаешь не в кабаках, Пчёлкин? — я оперлась спиной о диван поднимая на тебя заплаканные глаза, но на лице моем красовалась такая горькая улыбка, что ты не мог выносить этого. — Дело не в работе, не в пацанах, не в шлюхах и не в гулянках. Нет, как же я сразу не поняла этот странный блеск в твоих глазах. И вовсе не честь проституток из «Метлы» ты защищал. Дело в женщине, в другой женщине… Женщине, которая стала не одной из многих, ведь так? Я права? — в моей улыбке было столько печали, что расчувствовались бы даже люди с булыжником в груди. — Виктор Павлович Пчёлкин полюбил другую. И чья это дочь на этот раз? Кто переплюнет Дедушку?  — я издевательский засмеялась, выводя мужчину из себя. — Вот только не говори мне о чистой и безвозмездной любви, когда-то я может и повелась, но не сейчас, — сквозь заливистый истерический смех произнесла я. — Не веди себя как сумасшедшая, Ирма, — ты сильно встряхнул меня за плечи, от чего закружилась голова. — А я может быть уже давно сошла с ума, а ты и не заметил, — ты долго вглядывался в мое лицо, пытаясь высмотреть что-то известное только одному тебе. А потом просто отшвырнул меня, словно я самая грязная вещь в этом доме, и пулей поднялся на второй этаж. Оглушающий звук закрывающейся двери вывел меня из оцепенения.       Под рукой так кстати оказалась твоя полупустая бутылка виски, к которой я приложилась, словно это целебная вода. Обжигающая жидкость раздражала горло, скатываясь по подбородку вниз на ключицы. Казалось, что в груди взорвался вулкан и прямо сейчас лава заполняет абсолютно каждый сосуд в моем теле, каждая клеточка окаменевает под воздействием огненного вещества. Внутри у меня пылал ад, но на лице была маска больного безразличия и апатии.       Болит недостаточно сильно.       Я три года грела себя только одной мыслью, что однажды меня полюбили и я была достойной этой любви. Ты выбрал меня из многих своих барышень, поставил меня выше всех и надел обручальное кольцо на безымянный палец. Как оказалось я была просто выгодным вариантом для тебя. Красивая, умная и со связями. Идеальный вариант для меркантильного и расчетливого Вити Пчёлкина. Еще и крутой подгон для бригады. Я оказалась недостойной для любви. Только страсть, только секс, только увлечение с хорошими бонусами. — За что? — тихий шепот вырвался из онемевших губ, срываясь на крик.       Бутылка в моей руке оказалась пустой. Это количество алкоголя не заглушило и доли того костра, который бушевал внутри. Алкоголь не успокаивал, он действовал словно бензин при пожаре.       Я бросила ее в молочно-белую стену и наблюдала, как капли янтарной жидкости стекают, портя картину идеального дома. Мелкие осколки укрыли пол в гостиной сверкая от огней камина. Мои ладони оказались на этой манящей россыпи, сжимая в кулаки куски стекла. Все нервы напряглись, крича глупому мозгу о том, что их хозяйка окончательно слетела с катушек и начинает вредить себе, но мозг молчал. Этот сгусток нервных клеток в моей голове всегда молчал в самые неподходящие моменты. Словно эту часть моего тела парализовало.       Я была сломанной куклой. Марионеткой в руках умелого кукловода. С самого детства разные люди сильно дергали за тонкие нити моей жизни, не подозревая, что медленно рушат меня. А зачем кукловоду сломанная кукла? Какая от нее польза, кроме как привлекательного внешнего вида? Кому было дело до того, что маленькая Ирма грузла в зеленом болоте, выкуривая последнюю сигарету. В попытках хоть на миг почувствовать твой вкус на губах.       В моей жизни было много вещей для того, чтобы ускорить кончину. Крепкий алкоголь, ядовитый дым сигарет, дурман наркотических веществ, рискованные дела отца. Но все это лишь на долю секунды позволяло ощутить себя живой. В глубине души я все так же оставалась плачущей девочкой, которая нуждалась в любви. Хоть капля любви...       Перемешанные мысли, переломанные чувства. Наш брак похож на пятьдесят оттенков грусти переломанной любви. И вместо того, чтобы спастись, мы переломали друг другу крылья. Испытываем, мучаем, но не отпускаем. Любовь стучится туда, где закрыто.       Кровь стекала по тонким пальцам, молочным запястьям, марала своей яркостью белизну всего окружающего. Нежная кожа рук медленно превращалась в мясо, а я просто смотрела в одну точку перед собой, пытаясь понять, зачем я вообще существую. Внутри головы словно поселилась стая мух, которые шумели, заглушая здравый смысл.       Болит недостаточно сильно.       Следом за бутылкой в стену полетела ваза, в которой, наверное, никогда не стояли цветы. Потом к разбившимся вещам присоединились стакан из-под виски, бокал с моим недопитым вином и тарелка с твоей закуской. Я рушила все, что попадалось мне под руку, но легче не становилось. Зияющая дыра в груди становилась все больше и больше, грозясь поглотить меня целиком. Эта тьма внутри меня сводила с ума. Хотелось сжечь этот дом вместе со мной только бы больше ничего не чувствовать. Только бы никогда больше не открывать глаза и не возвращаться к суровой реальности. Реальности, в которой я не нужна была даже самой себе. Реальности, в которой я не могу найти спасения и покоя. Реальности, в которой мне не хочется существовать.