Трио

Я впал в некоторый летаргический сон, наполненный спиртовыми испарениями и обрывками размытой бузни Бургундия. В голове нарастал космический шум, в котором бушевали и разбивались друг о друга волны тоски и пьяного помешательства. Вега решительно и героически подливал самогон в обессилевшие стаканы. А мы вливали в себя ядовитые реки жидкой иллюзии. Нам казалось, что этот миг жестокой безысходности отмирал по кускам, теряя изначальную тяжесть. Мне отчаянно не хватало воздуха, будто меня перевернули вниз головой и погрузили в засасывающий песок. Все нутро горело, и во рту остывала доза выпитой горечи. Я падал на дно. Стакана. Беспамятства. Чернеющего неба с блеском фальшивых звезд. Нарисованный мир вокруг казался бесцветным. Мне не хватило мелков. Их просто не дали. Или отобрали невидимые силы мироздания. Я боюсь безветрия, в комнате повисло бесконечное ожидание, когда стрелки часов начнут ходить. Дальше. Завтра. А сейчас меня дико трясет. От духоты. Потому что Борей покинул меня. Мой ветер унесся в недосягаемую высоту. За черту картонного города. Мира. Оставив меня одного, нажимать на рычаги воспоминаний. О нас. О тебе. О них. Без надежды на неполадку. На гребаную кнопку «стоп». Ты молчишь, как никогда. И больше я не услышу ни одного звука. Ни одного гимна нашей дружбы. Или прощального кивка. И даже шепота, легкого, как подрагивание листьев возле пыльной дороги. Меня делят на части и разрывают осколки бредовых сновидений. В которых ты прикасаешься ко мне пальцами. Тянешь руку. Проводишь по запястью, вычерчивая фигуру звезды. Прямо, как наяву. Прощаясь и говоря «до завтра». Звезда шипит на коже кровавыми пузырями. Через нее проходят фосфорные лучи. Она горит ярче, чем неподвластные человеческому восприятию кометы. Сильнее, чем свет неприветливого отчужденного солнца. И дальше, чем столетние маяки, прорезающие пустоту сиротливыми огнями. Пожалуйста. Прошу тебя. Нарисуй мне звезду. Как ты любишь, последний раз. И я погружу иголку с едкой черной краской в податливые поры, чтобы запечатлеть ее. Навсегда. Вперемешку с нашими воспоминаниями, слезами, смехом, истерической болью. Проложив путь до самого сердца. Тропами слов и невысказанных признаний. Я играю в уме свой первый концерт. Для тебя, Борей. Перед оголенными нервами-зрителями. Смотрю потухшим взглядом на крышку лакированного прямоугольного гроба. Я исполняю на нем посмертный этюд, переплетая пальцы с лепестками срезанных опустошенных цветов. Размашисто давлю на непокорные аккорды подступающих предательских всхлипов. Пережимаю артерию на шее дубль-диезом, чтобы не взорваться от бешеного танца кровяных клеток. Стучу, ломая ногти по непокорным бемолям. Загоняя стоны, заколачивая внутри мажорных и минорных тональностей. Прыгая между ступенями-тониками. Пуская по кварто-квинтовому кругу эхо от срывающихся до хрипов нот. Отпустить тебя гулять в недоступную зону реальности. Вытравить из прилипшего намертво прошлого. Сжечь до пепла в ранах прокушенных губ. А потом остаться здесь, просматривая кадр за кадром вереницы безликих дней. Падать и подниматься. Стирать частицы земли с обессиленных коленей. Смотреть в высоту, пьянея и жмурясь от такого необъятного неба, в котором больше нет твоего отражения. И жить дальше. Отчего-то однажды проснуться с желанием дикого счастья. И все ради тебя. Ползти. Плыть. Карабкаться, стиснув зубы до рези в висках. Ты будешь мной гордиться. А сейчас я устал, как никогда. Пальцы вибрируют вместе с дыханием в никотиновых легких. Мышцы простреливает беспощадная ломота. Я выбрасываю остатки сил и жму на педаль форте в беспомощном клокочущем бешенстве. С последним звуком выбрасывая это вынужденное необходимое «прощай». Замыкающее ленту пролитых слез-дождей, запахов твоих опьяняющих улыбок и нетронутых сединой лет. Я буду помнить тебя, освещая путь перед собой, выгравированной звездой твоих прикосновений. В-С-Е-Г-Д-А. *** Я очнулся, разлепив глаза, выжатый до костей, сидя под простирающимися надо мной ветвями сухого дерева. И взглянул на полную, скалящуюся в безразличии луну. Как я оказался тут – не помню. Но алкоголь уже почти выветрился вместе с остатками угасающей боли. И, встав, пошатываясь от навалившейся слабости, побрел домой.