Сын хозяйки пекарни и модель

Первые дни были похожи друг на друга, как мутные капли дождя на грязном стекле. Ни вкуса, ни цвета. Только пустота и тяжесть. Марк приходил каждый день, чаще всего без предупреждения. Он просто появлялся с утра, разувался и шёл сюда, будто живёт тут. Сначала Антона это раздражало частенько – зачем он сюда лезет, что за навязчивость? Но потом раздражение сменилось каким-то странным облегчением. Потому что, как ни крути, он приходил. Марк не заставлял – он подставлял плечо. В самые мрачные утра – когда даже шевелиться не хотелось, – он просто садился на пол у кровати и начинал что-то рассказывать. Глупости, байки, новости, мысли. Иногда просто читал вслух. Иногда молчал, прислонившись к тумбочке, и дышал рядом. И всё это – без жалости, без сюсюканья, просто спокойно, как будто нормально, что Антон лежит пластом третий день подряд и только изредка что-то бурчит в ответ. Потом начались маленькие шаги. — Протяни руку. Вот так. Молодец. Теперь сядь. Немного – и обратно. Давай только до ванной. Не сегодня – завтра. Хочешь, я не буду смотреть, пока ты умываешься? Но ты умоешься. Антон сперва делал это только чтобы от него отстали. Потом – из упрямства. А ещё позже – потому что начал ощущать разницу между "сделал" и "не сделал". Пускай крошечную, но всё же разницу. После умывания кожа жгла. Это бесило. Но в этом жжении было ощущение жизни. Прошла неделя, потом две. Режим дня – сначала как насмешка, потом как спасение. Марк настоял, чтобы тот хотя бы вставал и ложился в одно время. Не всегда выходило. Антон плакал ночами, беззвучно, в темноте, и утром не мог открыть глаза. Тогда Марк приносил кофе и просто ставил рядом. Не трогал. Не торопил. Через три недели они вместе вышли на улицу. Всего на пару минут. Было страшно. Было противно – светло, воздух, птицы, жизнь. Антону казалось, будто на лбу у него табличка: вот он, сломанный, неудачник, бесполезный. Но Марк шёл рядом и рассказывал, как однажды забыл штаны на физре и шёл домой в спортивках, порванных на жопе. Антон рассмеялся. Настояще. Впервые. Потом началась работа с "блокнотами". У Марка был один чёрный – он туда записывал планы на день, цели и оценки состояния Антона. Антону он отдал белый, пустой. "Пиши что хочешь. Главное – пиши". Антон сначала игнорировал. Потом, после очередного срыва, разозлился и исписал три страницы ругательствами и жалобами. А потом сам начал садиться к тетради по вечерам, как к ритуалу. Иногда – чтобы выплеснуть, иногда – чтобы вспомнить, что хорошего было за день. Даже если это было просто "вода сегодня пахла приятно". Психолог. Эта тема вызвала скандал. Антон не хотел. Кричал. Срывался. Потом – молчал три дня. Но на четвёртый согласился: — Только если ты рядом будешь. И Марк был. В коридоре, за дверью, пока Антон пытался подобрать слова, рассказывая чужому человеку, что с ним происходит. А потом пошли странные сны. Появились они не сразу. Сперва была просто тишина. Пустота, как в дни, когда не было ни сил, ни желания. Антон даже не осознавал, что это за состояние, потому что оно не тянуло его, не вытягивало. Это было как тихое существование, почти в полном отсутствии внутреннего мира. Но как-то постепенно, очень медленно, ночи начали наполняться картинками. Поначалу это были лишь мгновения, обрывки – знакомые лица, старые привычки, фразы, которые ещё недавно для него были важны. Он просыпался среди ночи, путая этот мир с тем, в котором они были живы. Иногда он просыпался с ощущением, будто кто-то был рядом, только что исчезнувший, но остающийся в воздухе. Так вот, сны начали приходить. Не сразу, но с каждым новым утром Антон стал помнить их немного яснее. Это был тот же мир, но изменённый, размытый. Он видел Олю, Машу, Катю... Рому. Тот самый момент, когда Антон его выгнал, не разобравшись в себе, когда эмоции заслонили разум, и слова были сказаны, чтобы оттолкнуть. Почему-то в снах Рома был не тем, кем он был в реальности. Он был не только другом, он был чем-то больше – чем-то неуловимым, но уже настойчиво вкрадывающимся в его мысли. Сначала это были просто сны, в которых Рома стоял рядом, молчал, а Антон чувствовал, как что-то неуловимо важное было сказано без слов. Сны, в которых Антон, задыхаясь от слов, не успевал их произнести, потому что Рома всегда находился рядом. Это не было влюблённостью, поначалу. Это было просто... некое переживание, смесь отчаяния и тоски по тому, что он потерял. Но с каждым сном, с каждой вспышкой памяти, где он ощущал присутствие Ромы, где он вновь слышал его голос в голове, всё больше и больше что-то менялось. Он начинал чувствовать, что даже через свою жёсткость, через все те слова, которыми пытался оттолкнуть, – Рома как будто тянулся к нему. И не только тогда, когда Антон вёл себя плохо, и не тогда, когда он был холоден и бесчувственен. А даже в те моменты, когда он показывал свою слабость, свою неуверенность. Он видел Рому в своих снах: сначала их разговоры, потом одиночные сцены – Рома что-то объяснял, объяснял, что не может понять, почему всё так. Он стоял рядом и молчал, как будто знал, что слова больше не смогут помочь, что Антон сам должен был бы осознать. Эти сны не были яркими и чёткими, но по мере того, как они повторялись, они становились более осознанными. Антон начал просыпаться с лёгким чувством потери. Он понял, что не хочет отпускать этот образ. Он хотел бы снова поговорить с ним, снова увидеть его лицо, даже если бы тот стоял в стороне. И неважно, что произошло. В этих снах Рома становился чем-то более значимым, чем просто частью прошлого. Он становился частью того, что должно было бы быть... если бы не тот последний срыв, если бы не те слова. С каждым днём его сознание всё чаще возвращалось к моменту, когда они оба стояли на том самом месте – он помнил, как был зол, как больно было в глазах Ромы, когда он уходил. И если бы не Марк, если бы не его поддержка, Антон мог бы просто замкнуться и всё окончательно бы потерял. Но теперь, с каждым новым сном, с каждым воспоминанием, Антон начал осознавать, что его чувства к Роме... они были настоящими. Боль от того, что он потерял, не была просто потерей, она была потерей чего-то важного, чего-то, что он теперь наконец понимал. Он стал искать в себе то, чего раньше не замечал – свою привязанность, свои чувства к Роме, которые скрывались под его жестокостью и гордостью. Он начал размышлять, что, может, тогда просто не умел отпустить, а теперь, по прошествии времени, видел, как его собственная жизнь начала зависеть от того, что произошло с Ромой. А потом... Антон не сразу понял, что именно привлекло его взгляд. Шли они тогда с Марком медленно, в какой-то тихой задумчивости, не разговаривая особо. Обычный день – пасмурный, будто выцветший. Ветер гнал мусор по обочинам, плакаты на доске дрожали, теряя уголки скотча. Всё казалось каким-то бесцветным, и именно это отсутствие цвета резко подчеркнуло одно единственное пятно. Объявление. Среди других – пожелтевших, оборванных, с лицами, часть которых он узнал, часть – нет, одно выделялось. Фотография не была удачной – слегка не в фокусе, как будто сделана наспех, при плохом освещении. Но взгляд его был узнаваемый. И в этом было что-то особенно жестокое: вот он, живой, настоящий, смотрит куда-то в сторону, а сверху большими буквами: "ВНИМАНИЕ! ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК!" В груди у Антона что-то сжалось, так резко, что он невольно схватился за сердце. Будто его физически порвало. Он даже не понял сначала – остановился ли он сам или ноги просто больше не слушались. Марк что-то говорил сбоку, что-то обычное, проходное, но звук стал фоном. Он не мог отвести глаз. Рома пропал. Пропал. Совсем. Антон читал строчку за строчкой, снова и снова, как будто от этого могло что-то измениться. Как будто слово "ПРОПАЛ" вот-вот перепишется в "нашёлся" – но нет. Всё точно. Всё ужасающе чётко. Он даже не заметил, что у него задрожали руки. Марк подошёл ближе, замер, увидел фотографию, и не стал говорить ничего. В висках стучало. Рома пропал. Рома. Его Рома. Который крутил ручку, когда нервничал. Который подбирал слова, чтобы не задеть. Который терпел, когда Антон не выносил самого себя. Которого он выгнал. Которому он не сказал, как часто начал думать о нём. Как каждую ночь видел его во сне – руки, голос, его спокойствие. Как думал: "А вдруг когда-нибудь?" Как влюбился – по-настоящему, глубоко, до корней души. И теперь – просто фотография. Просто одно из лиц, прибитое к доске. Слёзы подступили резко, в горле стало тяжело дышать. Он не помнил, когда в последний раз так плакал – наверное, с тех пор, как лежал в кровати, не в силах встать. Но сейчас это было иначе. Это не была просто боль. Это было отчаяние. Чистое, липкое, безысходное. — Он не мог просто... исчезнуть. - хрипло выдохнул он, почти не осознавая, что говорит. — Он не мог... Марк положил руку ему на плечо, осторожно, молча. Антон не дернулся. Он стоял, как вкопанный. Всё внутри него рушилось, ломалось, как карточный дом. Он вспомнил, как Рома смотрел на него тогда, в последний вечер, когда они говорили. Как пытался что-то сказать. А он, дурак, в своей злости, в своей невыносимости, – просто выгнал. Сказал гадости. Хотел, чтобы его оставили. Хотел, чтобы все исчезли. И теперь... исчез. Рома исчез. А он не успел. Не успел обнять. Не успел сказать, что тот нужен. Что ему больно было не от Ромы, а от себя. Что Рома – это всё, что в нём оставалось хорошего. Всё, что тянуло его к жизни. А теперь – он где-то. Или нигде. И в груди всё рвалось, кричало, жгло изнутри. Хотелось закричать, схватить этот лист, прибить к сердцу, бежать, искать, что угодно – лишь бы не это. Не потеря. Не навсегда. Антон снова погрузился в себя. После того объявления, после того шока, он как будто потерял все силы. Сердце сжалось в груди, а ощущения стали каким-то смазанным, пустым фоном. Рома исчез, и это стало чем-то больше, чем просто потерей – это было как расставание с частью его жизни, с частью себя. Он ведь пытался, по-настоящему пытался выкарабкаться, пытался выйти из этого состояния, чтобы встать перед Ромой и извиниться. Хотел быть лучше, чтобы хотя бы немного оправдать себя, хотя бы один раз сделать шаг навстречу. Но вот, он так и не успел. Рома ушел. Вдруг, ни с того ни с сего. Антон сидел в комнате, окружённый тишиной, его мысли крутились вокруг этой утраты. «Как я мог?» – думал он, миллионный раз прокручивая в голове их последний разговор. Он почувствовал такую вину, что это было тяжело описать словами. Грусть, пустота, беспомощность. Всё, что Антон когда-то думал, что может исправить, теперь уже стало невозможным. А потом, в другой день, когда он снова пошел по дому, пытаясь собрать свои мысли, он не заметил, как шаги вывели его в пустую гостиную. Он остановился у окна, за которым шел снег. Но не только снег заполнил его мысли. Вспышки воспоминаний накрыли его, как волна, не оставляя места для осознания. Оля, с её заразительным смехом, забегала сюда с радостной улыбкой. Как они с ней устраивали свои детские игры, как она пыталась чему-то научить его, а он упрямо спорил. Полина, Катя, другие... Все они, казалось, были здесь. Казалось, что они будут здесь всегда. Но они исчезли. Так же, как и Рома. И сейчас эти места, эти запахи, эти воспоминания… Всё это стало лишённым смысла. Антон закрыл глаза, но не мог избавиться от этого потока. Вспомнил их с Олей тихие вечера, разговоры до поздней ночи, их смех и шутки. Всё это теперь было как лишённые краски картины. Так же, как и воспоминания о остальных, смех, что влетал в его сердце, их старания сделать этот мир немного более ярким. Но сейчас они тоже исчезли. И ему стало настолько плохо, что ноги буквально подогнулись, и он осел на пол. Внутри было тяжело, и, казалось, что всё, что он когда-то чувствовал, было лишь призраком. Грусть поглотила его, и он не мог больше держаться на ногах. Всё было чужим, всё было пустым. Он попытался подняться, но не смог. Мама не успела отреагировать сразу. Марк, которого он привык видеть рядом, не был здесь, и в этом не было ничего странного. Но мать быстро спохватилась, поспешила к нему. Она что-то говорила, но Антон не мог сосредоточиться. Всё, что он слышал, было как эхо в пустой комнате, ничего не имело смысла. И снова тьма накрыла его. Она была такой же привычной, как и тогда, когда он ещё был поглощён этим состоянием. Чувство беспомощности, чувство утраты. Все были удалены из его жизни. Всё, что оставалось, – это темнота. Так продолжалось всё это время. Он уже не знал, как назвать то, что с ним происходит. Жизнью это не было. Вроде выныривает. Вроде что-то пробует – прочитать книгу, помочь маме, даже пытался один раз что-то приготовить – и тут же что-то бах, и снова тянет вниз. Как будто кто-то стоит над ним с палкой, и каждый раз, когда он встаёт, с ухмылкой бьёт по затылку: Сиди. Ты не заслужил встать. А потом пришёл Новый год. Конечно, в посёлке он никому был не нужен. Пропало слишком много людей для такого места. Стало страшно даже спрашивать, потому что каждый знал кого-то, кто не вернулся. А у Антона… Пропали все. Один за другим. Будто кто-то специально вырывал из его жизни людей, как страницы из книги. И всё больше казалось, что это не просто стечение обстоятельств, а чьё-то чёртово извращённое развлечение. Что-то, направленное против него. Как проклятье. Как будто он – мишень, и теперь каждый, кого он любит, исчезает. Но всё же семья Марка пыталась. Они не бросили его, даже когда он не мог отвечать взаимностью. Тёть Ксюша сказала, что они съездят в Краснодар к родственникам, на пару дней, и вернутся уже к празднику. Пообещала, что привезут ему кое-что вкусное, что-то красивое. Как бы глупо это ни звучало – это немного грело. И в ночь перед Новым годом ему снова приснился странный сон. Марк. Стоял где-то в бесконечном ничто, в тумане, без фона, без пространства. И сказал только одно: — Я всегда рядом. Антон проснулся в полной тишине, тяжело дыша, будто его разбудили не слова, а чувство чего-то жуткого, жутко важного. Он долго не мог понять, что именно это значило. А потом… 31 декабря. Никакого праздника. Никаких гирлянд. Дом всё ещё выглядел серо и пусто. Он сидел на кухне, пил горячую воду, потому что даже чай казался лишним, и вдруг – зазвонил телефон. Он услышал, как мама поднимает трубку в прихожей. Сначала – обычный голос, потом всё тревожнее, тише, и вдруг: — Что?! - будто не свой голос. Высокий, пронзительный. Почти вскрик. Антон вздрогнул. Резко встал и пошёл к ней. Она стояла, как каменная, с телефоном в руке, и в глазах – что-то… страшное. Не слёзы, не истерика. Страх, растерянность. И будто что-то ещё, что он не смог прочитать. Первое, что мелькнуло в голове: Оля. Нашли её. Но тут же сам же и задушил эту мысль. Прошло слишком много времени. Он давно уже знал, что Оли, вероятно... нет. Мама положила трубку. Осталась стоять, тяжело дыша. Потом резко начала одеваться. — Ма? Что случилось? - он сделал шаг ближе, сердце сжалось. — Антош, сынок… - она посмотрела на него, и он увидел, как она ищет слова. И не находит. — Что случилось? - внутри уже что-то кричало. Мама надела пальто, вздохнула, но не ответила. Секунда, десять, может минуту длилась тишина. — Мне нужно уехать. Я вернусь через часик, ладно? - наконец сказала она ласково, надевая обувь. — Я же не отпущу, пока не скажешь. - встал перед дверью Антон, чувствуя, что что-то здесь не так. — Тебе не стоит это знать, солнышко. - мама подошла, легко коснулась губами его макушки и отстранилась. — Дай, я выйду. — Либо расскажи, либо я выйду с тобой. - твердо сказал Антон, сложив руки на груди. Он не хотел казаться назойливым, не хотел быть тем ребёнком, который лезет не в своё дело. Может, у мамы просто что-то случилось в пекарне – хотя она сейчас не работала. А кроме того, мало что могло насторожить маму и вырвать её из дома в такую позднюю ночь, кроме сестры. — Психолог же говорил, Антон... - начала она тихо, но Антон прервал её резким: — Мам. Он знал её слишком хорошо. Здесь что-то было не так. Опять что-то случилось. Мама вздохнула, провела рукой по лицу, по волосам, словно пытаясь собрать мысли. Она была растеряна. Ей нельзя было говорить Антону то, что может его ранить, но и молчать или врать она не могла. Оттолкнуть – разве что, но это далось бы ей с трудом. — Я тороплюсь. Папа сейчас подъедет. - сказала она, глядя ему в глаза. — Расскажи. - настоял Антон. — Я не усижу на месте, пока Марка ждать буду. Она напряглась, опустила голову, стараясь скрыть эмоции. — Перед посёлком... - начала она. — Авария. Антон вздрогнул. Что за проклятое место? То люди пропадают, то аварии. Раньше здесь было спокойно. — А тебя это как касается? Мама снова замолчала, словно пытаясь найти слова. — Это… Сидоровы, Тош. - наконец сказала она. На Антона словно обрушилась целая гора. Марк?! — Я с тобой. - твердо сказал он, уже начинавший одеваться. — Нет, Антон, тебе нельзя. - попыталась остановить мама. — Можно. - не отступал он. Уже на месте, Антон выскочил из машины раньше, чем она успела полностью остановиться. Дверца хлопнула, оставшись открытой, пока он уже бежал вперёд, по снегу, не чувствуя холода, будто сам был не в теле. Только воздух резал лёгкие. Он увидел отблески мигалок, услышал гул мотора, голоса людей – всё как сквозь вату. И увидел её – перевёрнутую, смятую, чернеющую в свете фар груду металла. Машину Сидоровых. Марк... — Нет... - выдох вырвался сам собой, беспомощный, сдавленный. — Антон! - Константин Владимирович шагнул к нему, перехватил его на ходу. — Антон, стой! — Пустите! - рванулся тот, сил больше, чем обычно, будто от боли – но участковый крепко схватил его за плечи, удержал. — Пустите, пустите, пожалуйста... — Тихо. Нельзя туда, Антон. Слышишь? Не надо туда. — Марк там?! - голос его сломался, истончился, почти сорвался в крик. — Он же… Он же там?!! Подошли мама с папой. Мама сжала руки в кулаки, будто пытаясь не упасть прямо здесь. Папа был мрачнее тучи, он не знал, что говорить. Константин отступил чуть назад и повернулся к ним, но говорил достаточно громко, чтобы слышал и Антон. — Ксения сама попросила позвонить вам. Они ехали с гостей, как она сказала, и… - он замялся. — В машине, кроме неё, никто не выжил. Мир стал вдруг совершенно, пугающе тихим. Антон смотрел в одну точку. Слова участкового оседали в сознании медленно, будто сквозь стекло, и каждое – как гвоздь. "Никто не выжил". Это "никто" било глухо в грудь, отдавало в висок, лишало воздуха. Грудь сдавило, как будто кто-то обвил её стальной лентой, и та затягивалась, тянулась всё сильнее и сильнее. Он сделал шаг назад – и тут же упал на колени в снег. Снег оказался пугающе холодным, он тут же промочил джинсы, вцепился во всё тело. Но это было ничто по сравнению с тем, как резко сдавило грудь, как вдруг раздался короткий, мучительный вскрик – крик боли, вырвавшийся сам собой, рвано, будто откуда-то изнутри разодрали плоть. — НЕТ! - заорал он, будто мог перекричать смерть. — НЕТ! МАРК!!! Он бил кулаками в землю, в снег, срывался голос, захлёбывался в воздухе. Он не плакал – он рыдал. С животной тоской, с тем хрипом, что бывает, когда умирает что-то внутри. Плечи тряслись, горло сводило, дыхание рвалось и срывалось. — Не надо… прошу… пожалуйста… Он не мог… Он… Он мне нужен… - выдыхал сквозь всхлипы, сквозь рваное дыхание. — Только он остался… Марк был его последним. Единственным. Родители – да, они были рядом, но только Марк знал, как держать его за руку, когда он тонет. Только Марк вытаскивал его, когда приходили мысли, от которых не спрячешься даже под одеялом. Марк – был смыслом. И его больше нет. Он опустился совсем, прижавшись лбом к снегу, вцепившись пальцами в промёрзшую землю, как будто мог вытащить его оттуда, вернуть. — Пожалуйста... пожалуйста... верните его… пожалуйста… Слова почти не слышались. Они терялись в ночи, в белом холодном мареве, в безмолвии смерти. Мама упала рядом на колени, обняла его, прижала к себе, но Антон ничего не чувствовал. Ни тепла, ни рук, ни голоса, который повторял его имя. Он просто медленно, неотвратимо ломался. Как стена, в которую попала артиллерия. Он рассыпался. Марк умер. И вместе с ним умерла большая часть Антона.

***

Лес был мёртв. Не спящий – мертвый. Тишина лежала тяжким саваном, плотным, как земля на свежей могиле. Деревья – худые, как истощённые мертвецы, тянули свои черные ветви в небо, цепляясь за луну когтистыми пальцами. Свет был чужим, больным – луна светила не для того, чтобы озарять путь, а чтобы наблюдать. Молчаливая свидетельница. Судья. Под ногами скрипел снег. Медленно. Зловеще. Каждый шаг зверей будто вторгался в запретную территорию. — Хозяин куда делся? - Филин пнул сугроб, что-то проскользнуло в его голосе – тревога. — Сколько его уже нет? — Не умничай. - отозвалась Ворона, с раздражением во взгляде. — Не нашего ума дело. — Да как не нашего? Ты видела, что с Антоном происходит? - вскинулся Филин. — Мы Зайца потеряем так. А Хозяин... просто исчез. — Да завались ты уже! - рыкнул Волк. Он шёл чуть впереди, и не оборачивался. Весь его облик был пропитан тревогой и гневом. Глаза – как угли, коптящие в темноте. Руки – чуть дрожат, но не от холода. Напряжён до предела. Он будто сдерживал в себе бурю, которая только и ждала сигнала, чтобы вырваться. В последнее время он молчал. Слишком долго. Молчание, как яма, в которой что-то скреблось. Нестерпимо. Он не ел. Не спал. Он боялся. Но страха своего стыдился, потому что Волки не боятся. А он – боится... не за Зайца – за Антона. Потому что тот остался один. Никто не стал отвечать ему. Они шли. Лес не давал прохода – ветви цеплялись за шерсть, за перья. Снег сыпался с верхушек, как пепел. И только луна – глаз наверху – не отводила взгляда. Всё шло к чему-то. Звери это чувствовали, даже если не могли сказать. И вот тогда... Что-то поменялось. Не в лесу – в воздухе. Как будто сама тьма сделала вдох – резкий, вязкий. И тут же – удар. Немой, тяжёлый. Как будто с неба упал гроб. Лязг. Клетка. Самая обыкновенная, ржавая, тяжёлая. Как на свалке. Как в подвале. Из грубого железа, с поперечными прутьями, с запахом металла и пыли. Она рухнула сверху, как капкан, как давно приготовленная ловушка. Филин вскрикнул и попытался взлететь, но ударился о прут – металлический звон, перья осыпались вниз. Медведь распластался на снегу, когтями царапая под собой ледяную корку. А Волк... Он просто поднял глаза. Медленно. Спокойно. Как будто и ждал этого. — Пришел, блять. - сказал он. Голос его был глухим, отстранённым. Клетка стояла ровно, заперев их посреди ночного леса, под мёртвой луной. И деревья, казалось, наклонились чуть ближе. Смотреть. Слушать. Когда тень вышла из-под деревьев, лес замер. Ни единого звука. Даже дыхание зверей казалось чужим. — Ну что ж, приветствую. Голос, как застоявшийся дым, как дыхание склепа – хриплый, затхлый. Он ступал медленно, почти не прикасаясь к земле. Из-за его спины двигались другие. Их было слишком много. Не Тёмные – искажённые. Каждый шёл, будто таща за собой собственную тень, но тень жила своей жизнью. Когда они окружили клетку, земля под ней затрещала, как ледяная корка на озере перед провалом. Металл был простым, грубым, как будто собранным из арматуры старой бойни. Но при этом – живым. Он дышал. — Ты прям осмелел. - Ворона шагнула вперёд. В этом жесте было отчаяние, но и вызов. — Осмелел. - Волиен чуть склонил голову. Улыбка не была видна, она была только в голосе – и от этого страшнее. — Потому что ваш Зая на грани. — Из-за тебя. - Ворона не повела и бровью. Только голос похолодел. — Рад прямо, да? — Почему ж из-за меня? Из-за вас. - Волиен сделал шаг вперёд. Почва под ним будто ссыхалась, как после пожара. — Кто его бросил? Кто вечно молчал, когда он рыдал в одиночку? Хм? — Даже если частично так, ты же знаешь, на кого нарываешься. Свою "гордость" ты в пропасть скинул, помнишь? А сам слаб, что ты сделаешь? Количеством давить будешь? - голос Вороны прорезал воздух, как нож по затянутой плёнке. Тени шевельнулись, но Волиен только рассмеялся. Смех был неправильным. Он шёл отовсюду. С ветвей. Из земли. Изнутри клеток их собственных мыслей. Вороны взлетели с верхушек деревьев, будто сбежали. Даже им было страшно. — Я не слаб. - слова Волиена падали, как гвозди в крышку. — Без меня он давно бы сам себе глотку перегрыз. Он сам меня пустил. — Ты врёшь. - голос Вороны на мгновение сорвался – не страх, а ужас от узнавания. От признания, что часть слов – возможно, правда. — Расскажешь ещё, как тебе жаль его? - Волиен шевельнул пальцами – из под его рукавов капнула чёрная жидкость. Она впиталась в снег, как нефть. — Я ведь видел как вы поочередно его оставляли. Вы его тогда уже отдали. Мне. Только слов не сказали. А он всё понял. Прекрасно понял. — Закрой пасть. - Волк не поднял головы, но его голос был низким, будто из глотки шёл, выцарапанный. Сломанный. — Не переживай, Волчонок. - Волиен перевёл на него свои мертвенные глаза, что блистали в темноте. — Ты же так стараешься быть сильным. А сам трещишь. Я слышал. Все твои ночные завывания. Каждое. Прямо в кости пробивает, знаешь ли. — Дальше хоть слово, и тебе не поможет ни один из этих теневых шавок. - Ворона фыркнула в конце. — Ну давай. - улыбка в голосе Волиена теперь была явнее. Почва под его ногами почернела. — Покажи мне, как ты защищаешь то, что уже давно потеряла. Звери за спиной Вороны по-прежнему стояли молча. Снег под лапами давно утих, дыхание застывало в воздухе, превращаясь в дрожащий пар. Никто не шевелился. Это был не их разговор. И все это понимали. Тема Зайца касалась их, да – каждый чувствовал приближающуюся беду, скользящую по коже и лезущую в уши по ночам. Но сейчас... Сейчас здесь вела диалог не "стая". Не община. Не друзья. Это был разговор крови и долга. Даже Волк – и тот понял, что ляпнул не туда. Что ступил на лёд, под которым нет дна. Он опустил голову, будто признавая, что в этой древней истории его злость – всего лишь собачий лай на пороге храма. Ворона – уже давно рассказала. О том, кем была. И среди прочего – о клане Тёмных. Они жили в пещерах, в самых глубоких частях, где даже ветер не свистит. Им не нужны были города, не нужно было солнце. Они существовали по другим правилам. У них был – Глава. Связующий узел, ядро, от которого они получали силу, спокойствие и страх. Волиен был таким Главой. Сильным, молчаливым, безумно умным. Слишком умным. Он не подчинял – он вёл. И вёл долго. Годы. Десятилетия. Века. Он вытащил клан из бездны, построил ритуалы, правила, связь с миром Тьмы. И в какой-то момент... ему нужно было передать. Своё место. Свою сущность. Своё проклятие. Он выбрал её. Ту, что позже станет Вороной. Он учил её. Лепил из неё наследницу. Она должна была стать Приёмником – тем, кто перенимает власть, когда старая кровь начинает бродить. Но она не выдержала. Сбежала. Выжгла мосты. Выбрала свободу – а значит, предательство. И клан... Он остался бесплодным. Потому что у Тёмных не рождаются новые Главы. Они передаются. Как огонь – только от пламени. А без главы... Они распадаются. Становятся тенями. Пустыми оболочками в лесу. Злобными, голодными, бессмысленными. Волиен был теперь лишь оболочкой страха. Да, он мог пугать. Мог вызывать дрожь, мог выпускать силу – но власть его трещала по швам. Он не старел – он гнил. И всё чаще приходил туда, где была она. Где, возможно, ещё осталась часть того, что он потерял. Звери за её спиной это знали. Все. Именно поэтому молчали. Это был не их бой. Это был семейный суд. Суд старых теней. И в этот момент даже Заяц, будь он здесь, не рискнул бы вставить слово. — Давайте разойдемся мирно. - голос Волиена прорезал мёртвую тишину, усталый и с едва скрываемой усталостью. — Кому нужна вся эта беготня? Маски отдайте, а с Зайяцем я разберусь. Эти слова повисли в воздухе, словно холодная роса на ветках. Маски… Ах, маски... Даже Ворона не знала, зачем они ему. Но точно можно было предположить, что маски, которые, фактически, являются тотемами, ему нужны для благих вещей. — Мы тебя даже не боимся. - сухо, с оттенком презрения сказала Ворона, делая шаг вперёд. — У тебя приёмника нет, так с какой стати мы должны отдавать тебе маски? Если не отдадим, ты ничего не сделаешь. Волиен тихо засмеялся – смех был хриплым и скрежетным, как будто звук старых цепей, медленно рвущихся под грузом лет и боли. Его фигура казалась ещё более угрюмой на фоне лунного света. В этот момент из-за спины Волиена вышла ещё одна тёмная фигура. Мантия и капюшон скрывали лицо полностью, но она двигалась с уверенностью, что нарушала даже этот морозный покой леса. Звери замерли, чувствуя, как воздух вокруг сгущается, словно перед бурей. — Кто сказал, что у меня его нет? - усмехнулся Волиен, протягивая тонкий, костлявый палец вперед. Его рука дрожала, но движения были точными, словно режущие холодным лезвием. Он медленно, словно ритуально, дотронулся до капюшона, приподнял его. В тот самый момент, когда ткань сдвинулась с лица, лунный свет обнажил… Белые, словно само отражение зимней ночи, волосы. И эти глаза – ледяные, острые и пронзительные – голубые, как самая холодная вода в глубокой реке, которые моментально остановили дыхание у всех, кто осмелился взглянуть.