Из искры возгорится пламя

      Утро для Джона было безрадостным, ночь прошла беспокойно, оттого проснулся альфа совершенно разбитым. К тому же, он всю ночь лежал на папке с делом Даррена Роуза и изрядно измял её, ещё и запачкал слюнями. Расположение духа упало ниже плинтуса, Уотни со злости швырнул папку на пол, в нём кипела неудовлетворённость и раздражение. Словно внутри проснулся голод, Джон чего-то желал, но сам не понимал, чего. Это чувство изматывало и давило на нервы.       Позавтракал альфа крепким кофе, куда он выдавил пол-лимона, вторую половинку он порезал дольками и макал в сахар. Раздражение никуда не делось. Быстро собравшись, Джон поехал в бюро.       Джордж, стажёр-помощник, ждал его снова около дверей здания. Большая часть бюро составляли республиканцы, люди традиционных взглядов, и, очевидно, ирландца, сына мигрантов, не терпели в своём коллективе. Уотни ещё издалека видел, как молодой альфа бегает глазами вдоль улицы, мнётся возле входа. Эта была их национальная привычка — сбиваться в компании, семьи, банды…        Бежавшие от великого голода ирландцы стали быстро заполнять бедные кварталы, Гарлем ими кишел, но американское общество их не приняло, их ненавидели за незнание языка, отсутствие образования, алкоголизм и приверженность католицизму. За последний пункт республиканцы, ярые сторонники протестантства, буквально ненавидели пришельцев. Однако это всеобщее приятие и приверженство семейным традициям помогли мигрантам выжить. При цветущей нищете среди проституток редко можно было встретить омегу-ирландца. Уотни это нравилось в них, в отличие от местных, ирландцы ценили омег, так как те вынашивали их детей. Через этот мрак ирландские омеги прошли незапятнанными, семейность и сплочённость нации помогли им выбраться из затруднительного положения, возглавить рабочее движение, стать опорой политической машины Демократической партии и в конечном итоге перейти в статус рядовых американцев. Отец Джона, как раз сыграв на разгоравшихся в те времена гражданских бунтах, прорвался в палату Конгресса, став сенатором штата Нью-Йорк. Но при этом, как казалось, счастливом конце, в умах многих презрение к ирландской нации сохранилось, и брать на работу в полицию грязное отродье алкоголизма и буйств никто не спешил. Кроме Уотни. Но коллеги Джона не давали при этом обещания принять его в свой коллектив. А привыкший жить семейностью и общиной Джордж жался к любому, кто мог бы быть ему опорой. — Доброе утро, мистер Уотни! — радостно поздоровался Джордж. Его зеленые глаза блестели, а на веснушчатом лице играла широкая улыбка. — Доброе, — попытался так же бодро ответить Джон, но вышло коряво. — Вы неважно выглядите, мистер Уотни, вам нездоровится? — с беспокойством спросил молодой альфа, и его лицо тут же стало сострадательным и участливым. — Нет, плохо выспался, — с улыбкой отозвался Джон и зашел в бюро. Ему хотелось поскорее закончить разговор. — Ах да, я запрашивал доступ к делу Даррена Роуза, кто его вёл, имя судьи, оригинальные записи свидетелей. Ответ пришёл? — Да, сэр, — после небольшой паузы Джордж продолжил. — Вам отказано в доступе.       Альфу будто прошибло током, он не мог в это поверить. Отказано в доступе? Такого не могло быть, он комиссар Федерального бюро расследования, причём дело этого Роуза вели здесь же. Потом пришла другая мысль: дело было громким, его должны были запомнить. В бюро осталась пара человек, кто мог бы десять лет назад расследовать дело, и из них самый разговорчивый был мистер Роберт Мосбахер, приветливый еврей, самый пожилой из сотрудников. Джон дал подчинённым поручения на сегодня и направился к Мосбахеру.       По выслуге лет пожилому офицеру полагались хорошее выходное пособие и тихая пенсия, но после пары месяцев такого отдыха Мосбахер вернулся, чтобы просить о работе в бюро. Дети его выросли, супруга он похоронил, а сидеть у себя дома в четыёх стенах и покорно ждать смерти старый альфа не захотел. Расследовать ему уже ничего не дали, но работу в архиве предоставили, ему нужно было сортировать дела, заносить в базу и отправлять их в центральный архив на вечную тишину.       Офицер сидел в своей небольшой коморке, весь скрюченный, он, низко наклонившись, печатал что-то на клавиатуре, периодически поправляя свои очки. Пиджак, наверное, ещё со времен Великой депрессии висел на спинке стула, а через аккуратно отутюженную белую рубашку просвечивала майка. Роберт Мосбахер был точный, педантичный и осторожный. Уотни постучал возле открытой двери перед тем, как зайти, пожилой офицер почувствовал его ещё в коридоре на подходе, но только после стука повернулся, ещё какое-то время делая вид, что поправляет очки и разглядывает что-то, и только потом улыбнулся, приветствуя. — Ах, мистер Уотни! Дорогой Джон, какой приятный сюрприз. С чем вы пожаловали к нам? — мягким голосом начал альфа, на лице у него был прищур, он пытался угадать намерения ещё до ответа. — Мистер Мосбахер, тоже рад вас видеть! Вот решил заглянуть к вам, справиться о здоровье, — решил подыграть Джон, Роберту нравилась долгая преамбула разговора, а когда кто-то сразу переходил к делу, старик бурчал, что молодёжь стала невежественна. — Как хорошо, что молодые люди приходят навещать нас, так сказать, уходящее поколение. Здоровье хорошо, не жалуюсь. А твоя семья, Джон? Этот светский разговор растянулся на добрых десять минут, где поочередно они обменились любезными вопросами о родственниках, делах, самочувствии, немного о политике… Терпение Джона подходило к концу. — Да-да-да, нынче мы расследуем совершенно не так, человечность в делах становится меньше, — выдержав небольшую паузу, наконец, Уотни перешёл к главному, — но и раньше люди делали так, лишь бы дело закрыть. Вот, к примеру, то нашумевшее дело об омеге, как же его… — альфа пару раз щёлкнул пальцами, — Роуз, дело о Даррене Роузе. Я тогда жил не в Америке, но что-то там о нём слышал. Улыбка смылась с лица Мосбахера. — Да, громкое дело получилось, — мрачно ответил он. — И что, правда, что омега один убил альфу? Пьяный, в дурмане течки выкинул того из окна? — перешёл уже к сути Уотни, голос его уже не был любезным. — Правда теперь то, что написано у него в деле и то, что сказали журналисты. Остальное лишь домыслы, — негромко сказал старик и повернулся обратно к компьютеру, показывая, что разговор окончен. — Такой работой вы гордитесь? Я всегда вас считал человеком чести! — Мы не в сказке живем, Джон. И когда большие люди, как твой отец, играют за власть, со стола всегда летят пешки. Я помню его до сих пор: осунувшийся, избитый, но несломленный. Ему не повезло, но, значит, такова его судьба. Тогда были выборы президента, твой отец может это даже помнить. В любом случае, омега вряд ли уже в живых, поэтому беспокоиться о его чести смысла больше нет, — каким-то спокойным голосом проговорил всё Мосбахер. — Мистер Мосбахер, пожалуйста, скажите, что там было? Где найти показания свидетелей? Хоть что-нибудь, какую-то ниточку! — уже взмолился Уотни, он сел на корточки перед коллегой, заглядывая ему в глаза. — Джон, зачем тебе это? Если хочешь поиграть в благородного рыцаря, полетит много голов, и твоя тоже может. Оно не стоит того. Тогда, десять лет назад, все согласились. И одногруппники омеги, и его семья, и даже он сам. Никого не волнует правда. Да, и, возможно, всю правду знает только сам Даррен Роуз. Альфа выпал из окна спальни, а не гостиной. От отчаяния Джону хотелось выть. Возможно, это его проклятье? За то, что он всегда жил хорошо и спокойно. Теперь он сгорает от непонятных смятений, охотится за призраками прошлого. — Пожалуйста, я вас умоляю. Это дело сводит меня с ума! Этот Даррен Роуз мне уже начал сниться, — в глазах Уотни читалось безумие.       Старик ему кивнул и обещал все рассказать после обеда. Но уже через час Джона отстранили от работы. Всё свалили на переутомление из-за беременности супруга. Это был провал.       Уотни уже подумывал навестить своего отца, как вдруг в такси его охватило странное беспричинное беспокойство. От этого чувства он начал задыхаться, страх мешался с яростью, ему хотелось вцепиться в кого-то, защищая от чего-то. Таксист остановил машину у обочины. — Сэр, что с вами? Вам нужна помощь? — с тревогой спрашивал его индус, из-за акцента и своего состояния Уотни его не понимал, он смотрел, как мужчина звонит по телефону. Сознание поражало вспышками, кровь в нём густела, Джон пытался ровнее дышать и взять себя в руки.       Карета скорой помощи примчалась быстро, альфе измерили показатели, пульс переваливал за сотню. Ему светили в глаза, проверяя зрачки, руки на следы от уколов. Один из парамедиков достал удостоверение из кармана пиджака. — Мистер Уотни, вы употребляли в течение последних суток какие-либо наркотические вещества? — спокойным тоном спросил врач. Джон его тоже не слышал, теряясь в захлестнувших его чувствах, весь окружающий мир он слышал через толщу воды.       Альфе вкололи успокоительное и погрузили в машину, скорая повезла Джона в больницу. Медик быстро нашёл данные Уотни и вызвал родственников из контактной группы. Состояние альфы не менялось, он рвался куда-то, рычал, пребывая в бреду. Дозу успокоительных увеличили, и, наконец, сознание заволокло его в потьму.       Пришёл Джон в себя уже в больнице в отдельной палате, справа от него сидел отец в костюме и читал газету. Заметив шевеления, он отложил её и заговорил. — Удивительный день, с утра мне звонили, сказали, что ты потерял контроль на работе и тебя отстранили. Затем мне звонил мистер Эрл Уоррен, председатель Верховного суда и говорил, что если я решил его так низко подсидеть, он уничтожит мою карьеру. И наконец, ближе к обеду мне звонят из больницы и говорят, что мой сын, предположительно, под действием наркотических средств сейчас лежит в больнице после приступа и ударил одного из медбратьев! — ледяным тоном проговорил седой мужчина, но в глазах его горел огонь. Джон вообще редко видел какие-либо эмоции на лице отца, он был собранный, спокойный и отстраненный. Только на публике конгрессмен Уотни выражал какие-то чувства, семья его видела таким, каким он был на самом деле — жестоким и расчётливым. — Я ничего не употреблял, — начал альфа, но его грубо прервали. — Знаю, тебя на что только не проверили. Если бы результат тестов был положительный, разговор у нас был бы коротким и уже в реабилитационном центре, — тут Уотни-старший сделал паузу и продолжил нерачительным тоном. — Но журналисты снаружи нас уже ждут, ты переутомился на работе, так как работаешь сверхурочно и ведёшь лекции в университете. Ещё забота о беременном супруге и ожидание первенца забирают твои последние силы, но, несмотря на чудовищную занятость, ты не хочешь бросать приюты, в которых ты по воскресеньям волонтёришь. Твоему супругу я уже позвонил, завтра он уже будет тут. Вас не должны видеть порознь, а в ближайшее воскресенье на камеру будете вдвоём играть с беспризорниками, — отчеканивая каждое слово, проговорил он. — Отец, я как раз ехал к тебе. — Неужели? Мой сын соизволил меня навестить? — язвительно сказал альф. — Не переживай, уладил я твои дела на работе. До конца недели отдыхаешь, а потом снова приступаешь к делу. И раз твоё «я всё сам добьюсь» провалилось, наконец займешься серьёзным делом. Или ты до конца жизни планируешь сидеть в своём бюро и ловить воришек? Надо целиться в Сенат или в Министерство, твой отец не вечен. — Я хотел спросить, что было десять лет назад во время предвыборной гонки? Когда умер сын мистера Уоррена. Конгрессмен замер. — Какой-то омега убил своего любовника, сына Уоррена, в порыве ревности, — холодно сказал отец Джона. — Значит, ты начал ковырять это дело, теперь понятно, почему судья мне звонил. — Но что было на самом деле? — не унимался Джон, он даже привстал с кровати на локтях. — Это и было. Мне нет нужды враждовать с Уорреном, мы из одной партии, Демократов, — отрезал Уотни-старший и продолжил чтение. Джон лёг на кровать. Этот кошмар будет его преследовать. Он глядел в потолок, состояние его стало лучше, возможно, из-за успокоительного, поступающего через капельницу. В его голове крутилась мысль, почему для него стало важно это дело? Это было гораздо большее, чем обострённое чувство справедливости, это была настоящая одержимость. — Сын Уоррена был наркоман, — начал отец Уотни, — ещё с юности закрытые школы, пьяные дебоши, сомнительные связи. В верховном суде мест мало, девять членов, старина Уоррен положил на это всю свою жизнь… в том числе и семью. Он дал мальчику шанс исправиться, записал его в полицейскую академию, так сказать, возможность реабилитироваться. Омеги там не учатся, и наркотики достать сложнее. Но свинья везде грязь найдёт, увлёкся каким-то омегой, своим одногруппником, а после и наркотики нашёл. Что точно случилось, я не знаю. Позвонил мне Эрл и попросил вызвать «чистильщиков», нужно было убрать следы наркотиков в крови и заняться омегой. Кажется, он там пострадал. За судьёй остался должок, тот быстро мне его вернул, и из нижней палаты Конгресса я перешёл в верхнюю, став сенатором. Поэтому не стоит ворошить прошлое, никогда не знаешь, в какой ещё мерзости придётся увязнуть.       Повисла тишина, Джон пытался переварить информацию. Его отец был всегда скуп на эмоции, заботился только о «фасаде» своей семьи. Но альфа тем не менее считал его человеком чести, во всяком случае, именно благодаря Уотни-старшему была отменена смертная казнь. Криминальный дон Конти всем в те времена надоел, слишком быстро взбирался к власти, а его единственный сын — мальчику было лет четырнадцать — хотел во всём подражать звёздному отцу. Но он оказался в неудачном месте в неудачное время, против ребёнка быстро сфабриковали дело, и уже на следующий день вся страна наблюдала за казнью сына опаснейшего преступника. Тогда ещё офицер полиции Уотни-старший занялся перерасследованием и доказал невиновность посмертно. С тех пор он стал героем в лице мигрантов, защищавшим их права. Выходит, одной благодарностью не обошлось, и клан Конти выполняет мелкие поручения отца? Или отец помогает криминальному синдикату в их делах? Эти вопросы остались неозвученными. — Когда народ слишком много знает, им трудно управлять, — произнёс задумчиво конгрессмен, кажется, улавливая настроение сына, — но, как только ты станешь их героем, они будут слепо верить тебе, идти за тобой, убивать за тебя. Только фанатичная толпа легко управляема. Я переменил тогда историю и правительство. Уоррен получил место федерального судьи, я — конгрессмена. Мы вместе начинали и не будем играть друг против друга.

***

      Жан пытался встать с постели, его тело болело и ломило, голова была налита свинцом, во рту всё пересохло. Вчера вечером, когда омега выплачивал свой долг за обучение и благосклонность своего покровителя… Жана снова передёрнуло, как он вспомнил потное, вонючее тело, гнилостное дыхание на коже и лысеющую голову. Омега презирал Шапиро, но вчера он его возненавидел. Этот жирный ублюдок передумал! Сразу после секса, как что-то само собой разумеющееся, сволочь Шапиро сказал, что не отпустит такое сокровище от себя на на шаг. А в колледже будет уйма похотливых взглядов, и он этого не допустит. Что-то альфа пытался лепетать про утончённую красоту и хранение омеги, как в музее, но Жан, переполненный ненавистью, отвращением и яростью, не дал ему договорить. Собрав всю свою силу, все свои эмоции, он ударил гада по лицу кулаком. Тот, не ожидая удара, упал, а Жан вскочил и начал бить его ногами. Ему хотелось убить своего покровителя. Но Шапиро так просто было не забить, прибежали на шум его головорезы, альфа сначала сам наотмашь ударил Жана, а потом дал ему кваалюд для успокоения. Дальше всё прошло как в тумане, словно отмотали время вспять, и омеге снова шестнадцать, и в него закидывают кваалюд, как конфеты тик-так. Если для несговорчивых партнёров Шапиро готовил керосин, для несговорчивых альф и бет пулю, то для несговорчивых омег кваалюд или как его еще именовали, раздвигатель ног.       Омега смог с трудом встать с постели и, не одеваясь и пошатываясь, прошёл в ванную набрать воды. В голове его всё еще крутились вчерашние события и разбитые надежды. Наконец ванная заполнилась до краёв, вода в ней была чистая и прохладная, но, опускаясь в нее, Жан зашипел от боли. Он лежал и смотрел на камеру видеонаблюдения под потолком: весь особняк Шапиро был ими напичкан. Омега ненавидел себя, своего покровителя, охранников, других любовников, всех… Дурман наркотиков выветрился, оставив внутри пустоту, Жан хотел бы себя вычистить, отмыть, забыть всё или не рождаться вовсе. Он опустился на дно и смотрел теперь через толщу воды. Наверное, самое лучшее решение — все закончить здесь и сейчас. Омега решил выпустить из лёгких воздух, пузыри размыли всю картину — так было идеально. Последнее, что Жан хотел сделать в своей жизни — видеть это место. Пришло странное спокойствие, и в своих видениях ему вспомнился мистер Роуз. Он точно бы не осудил Жана за слабость, в чём тот убедился, когда они обсуждали суицид одного подростка из их школы. Майк сказал, что тот был слабак, Лотти назвал его эгоистом, Жан тогда промолчал, ему всегда было слишком страшно умирать, но Даррен Роуз лишь посочувствовал подростку:       «Иногда я пытаюсь представить себе степень отчаяния, которое толкает человека на самоубийство, и моё воображение рисует тёмную, склизкую трясину, где лишь смерть видится лучом света… Самоубийцы всегда в своих записках оставляют слова извинений, они хотят избавить мир от себя, как от великой напасти. Я считаю их настоящими мучениками. И в этом великая трагедия, что те, кто их толкнул на это, остаются живы и злорадствуют, потешаются над ними.»       Жана осенило; он не даст ни Шапиро, ни его головорезам, ни его шлюхам сломать себе жизнь, он переживёт их всех, выгрызет свою жизнь, вырвет свободу любой ценой. Омега вырвался из-под толщи воды, глотая воздух. К нему вернулись чувства и краски мира, дурман сошёл окончательно — вода оказалась ледяной, тело само уже начало дрожать, челюсть непроизвольно стучала от холода. Мокрый омега перешагнул через бортик ванной и встал босыми ногами на залитый кафельный пол; кругом тоже всё было в воде.       Теперь нужно было быстро брать себя в руки, мысли лихорадочно бегали друг за другом, омега никак не мог ухватить хотя бы одну. Наркотики… вчера в Жана запихнули слишком много кваалюда, поэтому сегодня всё кажется особенно мрачным, ведь после полёта эйфории всегда наступает неприятное падение. Нельзя было допустить второго раза. Нужно было заново завоевать расположение Шапиро, а потом… Будущее было тусклым, все надежды на счастливую жизнь рухнули. Куда бежать, у кого просить защиты? Никому не нужен нищий омега, и никто не будет враждовать с «Гуррахом». Тут мысль озарила Жана. Нищий омега… Никому не нужен беглец без денег, но если у него будут деньги? Шапиро не скупился на украшения, но все их прятал у себя в кабинете. Золото, бриллианты, платина… — их можно было надевать на выход, но не брать себе. Если обчистить сейф, этого точно хватит, чтобы начать жизнь сначала в новом месте, и Жан получит свободу. Осталось лишь подготовиться, и подонок за всё заплатит, и за обман, и за насилие последних двух лет, и за учёбу… Эта маленькая искорка надежды начала освещать тьму внутри.       Утро в особняке Шапиро всегда тихое, его многочисленные любовники дремлют после «жарких ночей» с «горячим» альфой. «Как мог этот болван в это верить? Что он кому-то может доставить хоть какое-то наслаждение? Разве только своим уходом!» — Жан глубоко вздохнул и попытался успокоиться, ему нужно быстро привести себя в порядок и пойти просить прощения у любовника.       Тело покрыто синяками, местами укусами, лицо опухло и украшено ссадиной. К счастью, всё это можно замазать. Потратив на утренний туалет гораздо больше обычного времени, омега окинул себя критическим взглядом в зеркало: макияж и правильное белье поправили картину, осталось придумать эффектное начало для его «искренних и жарких» извинений. Удивить альфу было сложно, у Шапиро была целая сеть борделей, нелегальных казино, клубов… Одним приятным видом его не купишь. Жан задумался и стал искать в недрах своей памяти что-то особенное, что «Гуррах» получал редко, но страстно при этом желал. Такое сложно представить, когда в доме живут одиннадцать любовников, каждый из которых мечтает стать его фаворитом, а оргии проводятся каждые выходные. Шапиро к этим мероприятиям подходит с особым энтузиазмом: сценарий, одежда, гости — всё прописывается заранее. Кажется, больше не осталось ничего, что бы не видел у Жана Гуррах, или как бы тот его не брал.       В памяти закрутился калейдоскоп вечеринок: голые омеги вокруг одного тучного, лысеющего альфы, на нём длинный красный халат нараспашку, из-под него выглядывает живот и покрытая чёрными кудрявыми волосами грудь, на пальцах огромные золотые перстни и такая же массивная цепь, а в зубах сигара. Жана снова передёрнуло, прежняя брезгливость, которая раньше затмевалась благодарностью и благоговением, теперь вернулась к нему в своём чистом виде, только теперь ещё омега чувствовал ничем неприкрытую ярость. У Шапиро была излюбленная прихоть — он любил фотографировать их бесконечные игры, а тонны компрометирующего материала лежали где-то в кабинете альфы. Омега щёлкнул пальцами, тонкая цепочка плана сформировалась у него в голове: сейчас ему нужно покрутиться перед альфой, нарваться на небольшую потасовку и попасть в наблюдательный пункт, там посмотреть, как расположены камеры, и что они видят, заодно стащить ключ. Жан помотал головой: нет, ключ трогать нельзя! Надо снять его слепок, а потом сделать дубликат… ещё нужен ключ от сейфа. Потом украсть кваалюд, развозит с него быстро. Если подсыпать его охранникам и Шапиро, то можно будет обчистить кабинет, а после поджечь. Пока будут тушить пожар, можно будет улизнуть. Жан уже повеселел; шаткий план, придуманный наскоро, стал одержимостью, как спасательный круг, в который утопающий омега вцепился мёртвой хваткой.       Эффектного появления Жан так и не смог придумать, поэтому выбрал самый простой путь — надел розовый шёлковый халат, еле прикрывающий ягодицы, и больше ничего. Лёгкая походка, манящий взгляд, игривые движения — сегодня всё это давалось особенно тяжело. Подходя к двери спальни, омега совсем оробел. Решимость, которая бурлила через край в ванне, иссякла. Жан сгорбился, улыбка стёрлась с его лица, он переминался с ноги на ногу и уже решил уйти к себе в комнату и спрятаться. Но дверь резко распахнулась, и на пороге оказался Хьюи, второй фаворит Шапиро. Омеги друг друга ненавидели и порой даже во время совместных оргий кидались друг в друга колкостями, пару раз подрались, и их с трудом потом разняли. Жан нисколько не удивился, что мерзкая дрянь прибежал сразу, как узнал о размолвке своего конкурента. Но хотя омега презирал Хьюи, называя его падальщиком, сейчас ему приятнее видеть блондина, чем Шапиро. «Альфа любит игры между своими любовниками, пусть наслаждается», — пронеслось в голове Жана, и он в один шаг резко преодолел расстояние между ними, взял в ладошки голову Хьюи и поцеловал его. Омега не медлил, бросался в омут с разбегу, быстро углубил своей поцелуй и толкнул Хьюи обратно в комнату, по пути раздевая его. Слева послышался прокуренный голос Шапиро, он отпускал какие-то грязные словечки. Блондин укусил язык Жана, а Гуррах включил порно, фоном стали слышны стоны. «Этот идиот считает, что это задаёт атмосферу», — проскочила мысль в его голове, омега быстро глянул на экран: конечно, это был омежий секс. — Всегда мечтал быть актёром! Устроим шоу для нашего папочки, Хьюи! — игриво произнёс Жан, скинул с себя халат и толкнул омегу на кровать. Хьюи упал как раз возле ног Шапиро. В комнате царил полумрак, шторы были всё ещё плотно закрыты. Свет исходил только от экранов двух телевизоров, в каждом из которых наперебой стонали омеги. Жан старался не отставать от атмосферы, периодически оценивая реакцию своих партнёров — альфа был явно доволен происходящим, а Хьюи лежал с такими плотно сжатыми губами, что они сложились с одну тонкую линию. К этой какофонии звуков присоединилась ещё и музыка в стиле техно. Хьюи разозлился: резко вскочив, он перевернул Жана на спину, — теперь блондин был сверху. Омега завёл руки Жана за голову и щёлкнул наручниками.       На огромной кровати под зеркальным потолком лежал Шапиро, полностью обнажённый и возбуждённый. Его тело было уже потным, он занюхивал мет, чтобы продержаться дольше и чтобы успеть быстро среагировать. Жану он больше не доверял и был начеку. С садистским выражением лица Хьюи облизнул губы и достал игрушки. В ход пошли фаллоимитаторы, омега решил начать сразу с больших размеров, приговаривая, что папочке нравятся крики. Дальше воздух рассекала плетка, Жан перестал сдерживаться и кричал, в то время как на свежие раны блондин лил воск. В какой-то момент Гуррах начал терять интерес и велел омегам ублажать друг друга, а сам он внимательно наблюдал за происходящим. Омеги стонали и ахали, так же как и порнозвёзды по телевизору, — одинаково фальшиво. Наконец, когда убойная доза всей наркоты, которую ещё с вчера Шапиро в себя внюхивал, глотал и вкалывал, начала действовать, он жестом пригласил омег к себе. Они начали с ласк, затем Хьюи уселся на альфу сверху, и они занялись сексом. Шапиро громко стонал. Но через две минуты блондин уступил место Жану. Омега был в ужасе, его снова начало тошнить, но он подполз к альфе на коленях, начал целовать его ноги и подниматься выше. В конце концов, этого было не избежать. Омеги менялись каждые две минуты. Как только один из них исполнял свой долг, нужно было громко кричать: «Давай, папочка! Давай! Ты просто бог, папочка!» При том Шапиро выкрикивал ругательства, называл их грязными шлюхами. Всё это становилось невыносимо. Вся эта бутафория длилась минут двадцать, но Жану уже казалось, что прошёл весь день. — Папочка, — начал жалобно Жан, — ты простишь меня? — и омега снова начал облизывать альфу во всех нужных местах, живот скручивало от рвотных позывов, в носу застряли омерзительные запахи. Шапиро грубо перевернул Жана и снова вошёл в него. Узел начал раздуваться, это значило, что всё было не зря. Гуррах решил оставить омегу. — Но проказник всё же заслужил наказание, — ядовито сладким голосом произнёс Хьюи, — поиграем с током, и нашему альфе будет приятней.       Блондин слез с кровати и исчез. Жан хотел молить альфу о пощаде — эти игры пугали омегу больше всего. Боль от тока была чудовищной, но Гуррах больно сжал гениталии Жана и начал массировать, видно, он уже представлял будущую картину. От страха в глазах омеги стояли слезы. Хьюи довольно скоро вернулся, таща за собой электрогенератор. Он защемил соски и наклеил несколько пластырей на яички, внутреннюю сторону бедра и ещё пару мест, где тыкнул Шапиро. Машина включилась, а сознание Жана оборвалось от боли, он выгнулся дугой и сжался. Шапиро начал стонать ещё больше, Хьюи принялся лить воск на лицо, грудь, руки Жана, чтобы тот не провалился в беспамятство. Комната уже плыла в глазах омеги, в какое-то мгновение ему показалось, что это и есть ад. Вчера его просто забили телохранители альфы, и он понял, что обречён быть шлюхой Шапиро вечность.       Когда всё закончилось, альфа шлёпнул Жана по попе и велел им уходить. Ноги омегу едва держали, ему хотелось встать, выблевать все свои органы. Он вышел из комнаты и прислонился к стене. По ногам стекала сперма, Жан был выпачкан в воске и крови. Хьюи кинул ему халат и улыбнулся. Ненависть придала омеге сил, и он бросился на блондина. Возня длилась недолго, Жана оттащили охранники, Хьюи поливал его проклятьями и снова рвался в драку, но его крепко держали. Вышел одетый Шапиро и распорядился обработать рану Жану, а Хьюи сопроводить в его комнату. Судя по виду альфы, сегодня у него была какая-то важная встреча, будет снова кому-то угрожать, втюхивая свои «страховки от несчастных случаев».       К удаче Жана, его довели до наблюдательного пункта, — там была ближайшая аптечка. Дали аспирин и обработали раны, всё это проходило в полной тишине. Кроме некоторых помощников, с омегами никто не разговаривал, — запрещено. Тем временем Жан смотрел на мониторы и запоминал расположение и обзоры камер. Сознание было замутнённое, но омега старался быть сконцентрированным. И вдруг он заприметил Хьюи, он зажимал в углу Марстона, другого любовника Гурраха. Видно заведённый и почувствовавший кровь омега не смог остановиться и захотел выпустить на ком-то пар. Это был прекрасный шанс. — Кажется, он его забьёт. Марстон и без того слаб, а удары Хьюи всегда были болезненные, — спокойном голосом кинул Жан, охранники сразу встрепенулись и посмотрели на мониторы. — Я бы прибежал ему на помощь. Марстон раньше был любимчиком, и Шапиро время от времени любит с ним развлекаться, только Марстон может дать ему особое шоу, — на последних словах омега сделал ударение. Один из альф сорвался с места и побежал на выручку. Жан стал прикидывать, как отвлечь второго, пошатнулся и упал на пол. Мужчина стал его поднимать, но омега закричал и велел позвать свою прислугу. На лице альфы промелькнули сомнения, но Жан начал стенать, вид у него был и без того жалкий, и охранник всё же решился бежать за помощью.       Омега быстро вскочил, но голова его закружилась, а глазах потемнело. В голове стучала мысль — ключ. Взяв нужный, Жан растерялся. Он не знал, что ему делать, со злости на ситуацию он сдёрнул с руки огромный слой воска. Боль успокоила, а пальцы немного увязли в ещё мягких остатках воска, видно, ближе к коже он медленнее остывал. Содрав с себя ещё несколько больших подтёков, Жан облепил ими ключ, а потом полил на этот комок холодной воды из-под кулера. Снял с ключа остатки воска и посмотрел на слепки: все завитушки были видны. Как раз послышались шаги, сердце сделало кульбит и бешено застучалось. Омега вернул ключ на место, сунул воск в карман халата и сел возле кулера на мокрый пол.       Дворецкий бросился поднимать омегу. Жан дрожащим голосом пожаловался, что хотел попить, но все пролил. Под руки его сопроводили в комнату, где уложили на кровать. Личный камердинер отчитался, что ему звонил одноклассник Лонселот и просил передать, что мистеру Роузу плохо. Омега закрыл глаза: сейчас ему самому плохо, какое ему дело до мистера Роуза… Но у него можно попросить помощи! Жану нужен кто-то, кто мог бы сделать дубликаты и другие вещи, тот, за кем никто не следит через камеры. Омега попросил телефон, набрал Шапиро, и с помощью лилейного голоска и хныканья ему удалось выпроситься навестить любимого учителя.       Жан, превозмогая боль, начал собираться, как вдруг кинулся из комнаты. Он быстрым шагом дошёл до комнаты Морстана, он был наркоманом. Тот лежал уже в отключке, по кровати, на полу, на тумбочке были раскиданы разные таблетки. Видно, бедолага решил снять напряжение после встречи с Хьюи. Жан взял баночку с кваалюдом и открыл её. Почти полная. Выходя из особняка, он пояснил, что не хочет перед друзьями появляться замученным, поэтому украл пару витаминок. Водитель молча кивнул, и они поехали.       Омега пришёл последним, остальные ребята уже были в квартире мистера Роуза. Там было едва протолкнуться, на диване лежал избитый омега, возле него завывал Морис, пачкая всё слезами, соплями и слюнями. Лотти носился и мельтешил, то бегая к чайнику, то открывая холодильник и беря оттуда железную банку с фасолью, чтобы приложить к месиву на лице, то моча полотенце. Движения его были рваными и хаотичными, ещё он постоянно названивал своему брату, но тот не брал трубку. Майкл молча готовил возле плиты бульон и какую-то зелёную мазь, а Кларк отрешённо стоял в углу. Прикинув в голове ситуацию, Жан развернулся к своему сопровождающему и требовательным тоном приказал ему идти в аптеку и купить всё необходимое. Угрюмый мужчина, оценив ситуацию, решил, что тут к «наложнику» подкатывать не будут, и вышел за дверь, а омега подошёл к Кларку, как к единственному возможному варианту: мистер Роуз не в состоянии помочь, Морис размазня, Майкл туп, Лотти… слишком, а Кларк спокоен, рассудителен и нуждается в деньгах. — Кто его так? — решил начать издалека Жан. — Не знаю, Морис не говорит, просто плачет, и всё. А мистер Роуз как потерял сознание, так в себя ещё не приходил, — не глядя на омегу, ровно произнёс бета. Он витал где-то в своих мыслях. — Кларк, у меня мало времени, поэтому перейду сразу к делу, — решительно произнёс омега, взяв за руку друга и немного повернув к себе, — тебе же нужны деньги на учебу и жизнь? — больше утверждая, чем спрашивая, сказал Жан. Кларк просто кивнул. — Мне нужна помощь, — он сунул руку в карман и вытащил восковые слепки и тёмно-оранжевую баночку. — Изготовь по слепкам ключ и найди способ передать мне, а из этих таблеток нужно сделать такое, чтобы вырубила человека за пару секунд, чтобы можно было незаметно подсыпать куда-то, понимаешь? — Что это? И зачем? — спросил Кларк с округлившимися глазами. — Для Шапиро. Я его ограблю, а выручку с украшений поделим. Мне нужно помочь это организовать, — сказал уже совсем тихо Жан, наклонившись. Кларк тоже заговорчески согнулся. В его глазах отчётливо читался страх, это было рисково. Но… денег, что скопил бета, едва ли хватит на оплаты семестра, не говоря о деньгах на съём, еду… А это был шанс, поэтому после небольших колебаний Кларк забрал воск и пузырёк. — Как ты планируешь улизнуть с украшениями, нужна машина или место, где можно всё спрятать на первое время. Ещё, если сдашь в ломбард, который имеет «страховку» от Шапиро, то нас сразу схватят. И ещё, если… — Всё потом, найди такое место, где про этого ублюдка даже не слышали, как только я сбегу, мы поедем туда. И машину тоже найти нужно, — отрезал Жан, он и так знал о шероховатостях своей затеи, но отступать было уже некуда. — Без должной подготовки ты утащишь меня за собой. Я помогу, если ты точно меня не сдашь! — прошипел бета. — И машина будет ждать тебя где-то далеко от особняка, рядом я могу оставить старый велосипед, а лучше доску. — Доску? — вскрикнул омега раздражённо. — Скейтборд, мне не нужны лишние риски. Что тебе нужно, я достану, но рисковать понапрасну не стану. И нужно всё обдумать, у нас будут временные рамки. Так, если что-то пойдёт не по плану. — Ты меня кинешь, — жёстко отрезал Жан. Кларк потупил взгляд, уставившись на свои ботинки, и промолчал. — Ладно, я понимаю, но тогда я дам тебе четверть, так как основные риски у меня, а ты добудешь, что надо.       Кларк помялся и кивнул. Пока он не представлял, где достать машину и как узнать про ломбард, ещё сделать ключ, чтобы его никто не узнал. Но ему нужно идти работать в «Преисподнюю» вместо Мориса, заодно ненавязчиво решит вопрос с наркотиками, возможно, и с остальным. Такой шанс упускать нельзя.       Лотти насупился, омега был недоволен, что Жан заявился последним и перетянул всё внимание на себя. Хотя даже не подошёл к учителю, а сразу начал болтать с бетой, наверняка, хвастаясь. Так, ещё когда пришёл его телохранитель и принёс лекарства, Морис рассыпался в благодарности, забыв, что целый час именно Лотти помогал ему. Это было обидно и несправедливо! И Лейв ещё его так подвёл, обещал же приехать и разобраться с обидчиками, но Жан начал истерить, звонить своему любовнику и хныкать, прося о помощи. Шапиро кого-то выслал разобраться с делом, а Жан, как король, с почестями уехал к себе в особняк. Остальные тоже разошлись: дело было сделано. Лотти шёл домой пешком и в подавленном настроении. Подходя к дому, омега хотел высказать свои недовольства брату, но… Лейв был на взводе, а все его братья в возбуждённом состоянии, вокруг воздух налился свинцом, и стояла подавляющая аура. Омега решил по-тихому прошмыгнуть к себе, но его схватил Лейв. — Где ты был? — зло кинул альфа брату и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Не выходишь никуда, сидишь тихо дома. Всё понял?       Омега просто кивнул. Лучше переждать бурю и не попадаться на глаза. Проходя к себе в комнату, Лотти услышал тихие всхлипы из спальни брата. Тихонько приоткрыв дверь, парень увидел, как на краешке кровати лежал в позе эмбриона Оливер. Омегу больше всего поразило, что бета плакал! Он никогда не видел его таким жалким. Закрыв за собой дверь, Лотти надел наушники, включил музыку и зашёл в свою комнату. Меньше всего его интересовало, что случилось с Оливером.