Из искры возгорится пламя

      Эрни, по своему обыкновению, вышел из квартиры на звуки шагов. Лишь только он завидел альфу, глаза его налились кровью, в них плескалась ярость. — Притащил своего любовника недоделанного?! Все вы, омеги, одинаковые, этот ублюдок… это животное тебя, шлюха, уже порезала, но ты этому только рад! Да вам только узел и нужен! Ещё ребенка притащил, мразь! — Эрни разошёлся ещё больше, увидев Мориса, теперь бета готовился уже и драться, если потребуется. — Здравствуй, Эрни. Лорас нас провожает, а Морис ко мне переезжает, — пояснил Даррен, взглянув на Мори. Подросток, уже привыкший к царившей ругани и скандалам, даже не испугался, а счастье не смылось с его лица.       Лорас шёл молча, не замечая выпадов беты, загораживая своей спиной проход между Эрни и омегами. Даррен открыл ключом дверь, впустил омежку вперёд себя, попрощался, сказал напоследок несколько приятных слов и закрылся. За закрытыми дверьми осталась угрожающая тишина, поэтому Роуз тут же примкнул к зрачку. Лорас и Эрни стояли друг напротив друга, не отрывая глаз. Это была молчаливая дуэль, обычно вид альфы подавлял всех, но в Хилле настолько кипела злоба, что он был готов броситься на него в любую минуту. Но Хайз отвёл глаза первым, повернулся и молча ушёл. Эрни, выплюнув, чтобы тот больше сюда не заявлялся, с громким хлопком закрыл свою дверь. Вечер, наконец-то, был окончен.       Мори не раз ночевал у мистера Роуза: когда его выгонял отчим, когда он сбегал от отчима и его друзей, когда у него были течки, когда… Слишком много было этих «когда» в жизни ребёнка. Квартира учителя ему нравилась, тут было безопасно, приятно пахло, была горячая вода и его ещё кормили. А теперь он может тут остаться навсегда! От переполнявших его эмоций Морис никак не мог заснуть, ему хотелось разбудить Даррена и переспросить, точно навсегда? Но, боясь сломать неожиданно обрушавшиеся на омежку счастья, Мори лежал смирно и улыбался. В «Преисподние» тоже было хорошо. Гримёрка, в которой он спал, была безопасной, и почти никто его не трогал. Сначала маленького омежку гоняли все «звёзды» Лейва, и, если Морис что-то делал слишком медленно или неуважительно смотрел на кого-то, могли и ударить, но всё равно не так сильно, как его отчим. Лорас хоть и пугал своим видом, но всегда был добр и давал иногда фруктов, а Людо мог с ним посмотреть фильм. В клубе было хорошо, но даже Мори чувствовал, что это место не назовёшь домом. Но теперь! У него самый настоящий дом, и мистер Роуз будет его воспитывать, как своего сына! От этой мысли подросток на радости хихикнул. Как вдруг его пронзила яркая вспышка, и холод пробежался по всему телу. А почему мистер Роуз такой добрый? Мори прошибло потом. «Не в сказке живем, не бывает добрых просто так людей!» — пронеслось у ребёнка в голове. Ничего никогда не бывает просто так. И ещё одна такая же яркая мысль пронеслась у Мори в голове — «я всем приношу несчастья!». В его голове закрутились, как в калейдоскопе, отрывки жизни, наполненные болью, мраком и одиночеством.       Мори был единственным и ранним ребенком. Только родители закончили школу, как о-папа его родил. Омега отца своего не помнил, он умер из-за взрыва котла на заводе ещё до того, как Мори научился ходить. Но первым детским воспоминанием остался страшный крик и рёв его о-папы, когда сослуживцы отца пришли к ним в маленькую квартиру. Завод ничего им не выплатил, и они остались без денег и без кормильца. Мори часто проходил мимо этого завода, которое представлял собой старое, с местами облупившейся краской здание, которое ровно в восемь выплёвывало из себя чёрных, грязных, в саже альф и бет. Они были насквозь пропитаны маслом и мазутом, злые и уставшие. На заводе мало платят, люди работают на старых оборудованиях, своими силами постоянно ремонтируя их. Так было четырнадцать лет назад, так осталось и сейчас. Все смерти списывают на недобросовестную работу самих работников, что они не соблюдали технику безопасности. А на загнанные в угол и убитые горем семьи, потерявшие родных, подают в суд за компенсацию ущерба, нанесённого их отцами и мужьями заводу. Тут же Мори вспомнил, как о-папа по ночам штопал форму отца. Заводчанам не выдали не то что новой, а хотя бы качественной формы. Работникам и в холод, и в жару приходилось работать в одной и той же одежде, сотканной из тонкого дешёвого полиэстера, который не выдерживал и недели, как рвался.       «А если бы не было меня, отец бы не умер. Он из-за меня пошёл работать, чтобы прокормить!» — пронеслось в голове у ребёнка. Стыд и ненависть снова охватили его. «И о-папа связался с отчимом из-за меня! Без орущего голодного младенца он уехал бы отсюда, а так ему нужен был альфа». И горечь воспоминаний начинала давить на грудь, внутри словно что-то сгорало, а комок сжимал горло. Мори точно знал, что его покойный о-папа не уходил от отчима, потому что считал: один с маленьким ребенком он не справится. В Браунсвилле работы для омег особо не было, ему, как и мистеру Роузу, приходилось перебиваться случайными заработками: мыть полы, торговать наркотиками, шить вещи… «Вряд ли о-папа когда-то был счастлив. И всё это из-за меня!» — постоянно стучало в голове у омежки. Иногда о-папа Мори не выдерживал и начинал выговаривать отчиму, пьяному. Даже от воспоминания по телу пробежался холодок. Правило, выжженное, уже впитавшееся в ДНК: нельзя лезть к пьяному, нельзя! Нельзя даже смотреть. Но нервы измотанного омеги сдавали, и он кричал в сердцах: «Хоть бы ты сдох, тварь! Ненавижу тебя! Всю жизнь мне сломал!» Тогда отчим, рассвирепев, выбивал двери, разбивал стёкла. Один раз он силком затащил о-папу в ванную, бросил его лицом на кран и начал поливать водой. Мори тогда проснулся от шума и умолял его: «Не надо! Не надо! Пожалуйста, отпусти папу!». Крик о-папы, отчима и его снова вновь возникли в сознании. Омежка закрыл уши руками, но это не помогало, крик не затихал. Страх, ненависть и стыд — главные спутники Мори.       Иногда отчим мочился в кровать. Маленьким Морис этого не понимал: «Даже я уже давно не писаюсь в постель, а ведь он взрослый, как же так?». Перед глазами снова встала картина: как о-папа стягивал с него мокрые трусы и брюки. Но потом он перестал, утром отчим зло снимал с себя мокрое бельё, устало шёл в ванную. А в квартире навсегда поселился тяжёлый запах альфьей мочи. Порой пьяный отчим не доходил до туалета и мочился в комнате или коридоре. Его рвало в ванную, сам за собой он не убирал, это приходилось делать о-папе, а потом Мори. Иногда омежке казалось, что он уже умер и сейчас в аду, это его наказание за то, что испортил жизнь родителям. Но маленький ребенок всё ещё держался, у него о-папа, пусть уставший и раздражённый, но родной. А потом не стало и его. Омега забеременел, но не хотел рожать ещё ребенка. В США запрещены аборты омегам, если нет патологий. Поэтому о-папа решил сделать все сам. И умер. Мир стал ещё темнее. Теперь жизнь стала ещё более жестокой игрой для подростка: «Может, дома и удастся пересидеть вечер тихонечко у себя в комнате за закрытой дверью. А, может, там пьянка и скандал. И отчим снова бьёт кафель в ванной, колотит посуду» — гадал Мори, пока шёл из школы. Хоть при о-папе они жили бедно: отчим таскал вещи из дома и продавал, когда денег на выпивку не было, но омега научился выживать и в этих условиях, он практически из минимума делал более-менее приличную еду, макароны в ста видах, пятьдесят блюд из картошки. Но после его смерти спутником Мори стал ещё и голод.              Тут омежка не выдержал и начал рыдать, тихо и беззвучно — ещё одна важная привычка для выживания. Поток мыслей кружил хороводом в голове. Потом случилась первая течка Мори, ему было, кажется, тринадцать. Это воспоминание было такое смазанное, как будто на всё омежка смотрел со стороны через мутное стекло, и это всё было не с ним. Только ощущения хранили эту память. Ему стало жарко, Мори думал, что простудился, но потом… стало хуже, к жару присоединилась боль. Потом был ещё и отчим. И снова волна ненависти прошибла тело, подростка уже трясло. Он ясно вспомнил, как хотел купить подавители, но они так дорого стоили! И его персональный ад продолжился. Теперь каждый мог его трогать и зажимать, а потом то же повторялось дома. Но появился мистер Роуз: в туалете, куда снова загнали альфы Мориса и начали раздевать, появился он, громко открыв дверь пинком ноги. Мистер Роуз его спас, побил шваброй подростков, привёл в чувства омежку. И повёл сначала домой к Мори. Туда подросток шёл как на казнь, но и тут учитель, оценив всё с первого взгляда, увёл его к себе домой в первый раз. Тут Морису снова стало стыдно: мистер Роуз такой хороший и всегда был добр к нему, а он плохо подумал о нем. «Я точно испорчу ему жизнь. Я всем её порчу!» — в заключение подумал Мори, пролистав свою жизнь от и до.              Начало светать, было около четырёх утра. Омежка собрал свои вещи, вышел из квартиры и тихонько закрыл за собой дверь.       Даррен встал в хорошем расположении духа и пошёл готовить завтрак для двоих. Но, оглядев единственную комнату, не нашёл омежку. Мужчина опешил, заглянул в уборную, никого не было, как и не было вещей Мориса. Омега стоял в растерянности посреди комнаты и задавался вопросом — Что он сделал не так? Может быть, это было слишком резко? Или он оскорбил ребенка? Или он испугался Эрни? Или, может, он этого не хотел, но под авторитетом учителя согласился? Вопросы витали в голове Даррена роем, пока один не перекричал их всех — Где Морис? Роуз встрепенулся, быстро надел на себя вчерашнюю одежду и выскочил из квартиры. Первым местом, которое ему пришло в голову, была «Преисподняя».       Ранним утро окраины выглядят как место после апокалипсиса. Кругом звенит тишина, лишь случайные прохожие с разорванной одеждой и замутнённым взглядом попадаются по дороге. Сам клуб без света своих лампочек и весёлой толпы, снующей туда-сюда, утратил лоск и словно посерел, как и всё вокруг. Внутри такая же гробовая тишина, при дневном свете очарование «Преисподние» рассеялось. На полу кафельная плитка, местами в сколах и въевшейся грязью, мусор, бычки, презервативы, осколки разбросаны по всему клубу. Красные диванчики потемнели и стали тёмно-бурыми, а сиденья их затёрты. Потолок оказался тоже грязным, местами в чёрной плесени. А возле барной стойки отчётливо видно засохшую кровь и обломки мебели. Это был обычный утренний вид клуба, такими помятыми и выцветшими были и «звёздочки» Лейва, которые после бурной и тяжёлой ночи расходились по своим домам. Сам хозяин был наверху, в своём кабинете, и кропотливо работал.              Даррена всегда поражал трудоголизм Лейва, он был каким-то неудержимым и болезненным. Хайз не мог усидеть на одном месте, даже подростком он шёл с одной работы на другую, попутно выполняя ещё какие-то поручения. Альфа никогда не мог насытиться, ему всегда всего было мало. Он гнался вперед, постоянно куда-то стремился, жаждал успеха, славы, денег, и главное — признания и похвалы. Как бы прекрасно у него все не складывалось, как бы все вокруг не восторгались им, Лейв чувствовал голод, который он не мог утолить или потушить ни на минуту. Этот голод его разъедал и сводил с ума, альфе было невыносимо существовать, если ничего не происходит. К несчастью, Лейв Хайз не умел быть счастливым просто так. Любовь, семья, бизнес, дружба — всё это надо заслужить, за это надо побороться, для этого нужно победить. Но на фоне этого Лейв всегда любил опекать, заботиться, помогать — это была его отдельная мания, которую не одобрял Оливер. Даррену показалось самым очевидным, к кому мог прийти Морис. — Лейв? — окликнул омега, постучав в дверь. — Входи, — коротко отрезал Оливер. — Лейв с Лорасом уехали на разборки в середине ночи. Что тебе надо, Роуз? — Морис у тебя? — в голосе была нерешительность, окинув кабинет взглядом, он понял, что подростка тут не было. — Откуда? Ты его вчера забрал! — ухмылка появилась на лице, а голос беты стал стальным. — Сбежал от тебя? Ты вообразил уже, как вы тихо-мирно будете жить вдвоём, готовить по утрам, а вечером смотреть мыльные оперы по телеку. И, как в сказке, взмахом волшебной палочки, весь груз опыта и воспоминаний останется позади, а единороги будут блевать радугой? Это жизнь, Роуз. Морис не твой ребёнок, он не станет таким же ребёнком, каким был ты или когда-то твоё окружение. И благотворительность твоя ему не нужна. — Я хотел как лучше, — огрызнулся Даррен, его взбесило, что его решение воспринимают как какую-то прихоть или блажь, — я этого не ожидал, думал, что могу дать ему жизнь лучше. — Я знаю, — неожиданно мягко ответил Оливер и подошёл к омеге, вместе они сели на диван. — Видел сгоревший дом на улице Линкольн Роуд? Раньше он был моим, я жил до пятнадцати там со своими родителями. Они были хорошими, не такими, как у остальных. Отец имел своё небольшое дело, а папа был домохозяином. Это была идиллия, а потом к нам пришёл Шапиро. Ты его, наверное, знаешь, этот ублюдок трахает малолеток, в том числе одного из твоих подопечных, и ты знаешь его методы. Он пришёл днём, а ночью мой дом уже полыхал. Его люди подперли окна и двери, меня папа просунул через вентиляцию. Мой отец многим помогал, дома всегда было много гостей, все нас любили. Но мои родители умерли, а я им ничего дать не мог, вот и оказался в детдоме. — Боже, убери эту противную гримасу сострадания! Мы тут не на шоу Опры Уилфри, чтобы вместе сидеть и плакать, — сказал раздражённо Оливер, резкость черт лица снова к нему вернулась. — Я тебе кратко обрисовал свою жизнь, чтобы ты понял, почему я понимаю тебя. Хотя кажется, это было в другой жизни, но я помню, что такое семья и нормальные отношения. В детдоме кроме меня этого никто не знал. Жизнь была там как в аду, я, как и ты, первое время не хотел даже просыпаться, мечтал, чтобы это было сном. Многие из них полагали, что насилие в семье, и физическое, и эмоциональное — норма и что по-другому детей не воспитать, поэтому обожествляли и ненавидели своих родителей. В их семье планов не было, и всё зависело от настроения родителя и его состояния. Более того, строить планы, а потом наблюдать, как всё рушится, довольно болезненно, поэтому со временем они перестают что-то планировать вообще. Дети там привыкли к наказаниям, вся их жизнь была пронизана издевательствами и критикой, чувствами ненужности. В Браунсвилле судят строго и без жалости, потому что это впитывается с молоком о-папы. И ещё импульсивность, когда каждое действие вызывает страх, что оно будет неправильным, человек делает свои шаги наугад, «пан или пропал». Так мне Лорас и предложил бежать сию минуту. Он мне напел, что у него брат, который всё-всё может, что он нас защитит, что у нас сразу будет семья, где все будут друг друга любить. А я так изголодался по любви, нормальной семье, что был готов на всё. Это сейчас всё стало нормально, даже хорошо. Но тогда Лейв был другим, а Морис такой же. Они не знают, что делать с семьёй, как проявлять чувства и эмпатию, даже сейчас Лейв дарит мне вещи, но так никогда не сказал мне, что любит. Ведь быть слишком близко к человеку опасно, они натренированы на это, «сегодня ты ему доверишься, а завтра тебе наваляют за это». Чувства для них проявлять опасно, и никому не нужно их видеть. Те самые сопли или нежности, за это их били родители. Но они любят контроль. Ты выбил почву у него из-под ног, забрал его отсюда, и он стал зависимым от тебя. Такие, как Морис или Лейв знают, чем чревато расслабиться и начать счастливо жить. Для них было опасно потерять контроль, не суметь вовремя увернуться, не попасть под горячую руку. Расслабился, не контролируешь окружающую среду — сейчас тебе достанется.       Даррен смотрел на Оливера, боль то и дело проявлялась на его лице. И почему он сам не подумал о таких простых вещах? Слишком резко для ребенка и эгоистично для Даррена, надо было постепенно, а он надавил. И что теперь делать и где искать Мори? Но вдруг мысль прошибла омегу: смог Оливер, сможет и он. Бете было лет шестнадцать, когда он познакомился с Лейвом, а сейчас все они дружно живут большой семьёй. Конечно, не американская семья с картинки хлопьев, но Оливер приучил к семейному быту всех братьев альфы. Тут же вспомнил Роуз, как Лиам, средний из Хайзов, рассказывал о первом совместном гоне Лейва и Оливера. Для молодого беты провести такой трёхдневный марафон было чревато последствиями, поэтому альфа пригласил уже своего знакомого омегу помочь ему. Но Оливер взял всё в свои руки, ещё с ночи оставшись в комнате Лейва, а когда альфа на некоторое время пресытился, Оливер вышел ещё на трясущихся ногах и разбил омеге лицо об перила, после спустив его с лестницы. Возможно, он был жесток к чужакам, но всегда боролся за своё счастье и был готов идти до победного. В Даррене тоже появилась решительность, возможно, начало не задалось, но Роуз всё исправит.       Омега попрощался с Оливером, возможно, это был единственный раз, когда они поговорили по душам. Время было около восьми утра, нужно проверить школу, друзей Мори и его дом. Больше ребенку некуда было идти.       Обзвон ребят из класса музыки не принёс результата, никто его не видел, но все пообещали помочь: Кларк решил обзвонить одноклассников омеги, Майкл поспрашивать шпану с улиц, Лотти взял на себя «звёздочек», Жан мог узнать, не попал ли Морис в один из борделей Шапиро. Школа тоже встретила Даррена пустым молчанием, подросток там не появлялся. Остался только отчий дом.       Дорога до него занимала больше получаса. Однажды какой-то парижанин из века Просвещения сказал: «Нынче прогулка у нас превращается в сражение, а улица — в поле битвы; идти — значит сражаться». Время прошло, парижские улицы, наверняка, изменились, но временная петля здесь так и осталась в веке восемнадцатом. По улице слонялись проституты, бездомные и наркоманы. Горы мусора были хаотично расставлены, как баррикады, словно жители этих мест вели непрекращающуюся войну. Неподалеку из колонки вырывался громкий реп, а толпа афроамериканцев пританцовывала под биты. Они громко ругались, пили пиво, одного из них рядом тошнило, а парочка возле жарко целовалась. Асфальт сменился гравием, а потом дорога и вовсе превратилась в одно сплошное месиво грязи, ближе к баракам. Какой-то человек в лохмотьях вышел из одного из них, изрыгнул в лицо омеги поток ругательств, при этом от него шёл стойкий запах грязи, мочи и алкоголя. Поморщившись, Даррен постарался отвязаться от своего спутника, но тот его преследовал. На эти крики стали выходить другие жильцы, чем-то они напоминали тени, лишь оболочки людей, пошатываясь, сбиваясь в кучи, они словно окружали Роуза. Омегу охватил страх, воздух неконтролируемо сжался в лёгких, это было забытое чувство — первобытный ужас, рождённый отголосками прошлого. Одинокий омега и пьяные альфы, обступающие кругом, ведомые инстинктами, утратившие человеческое. Даррен судорожно огляделся и нырнул в дыру в заборе, перейдя на бег. Толпа осталась позади, разум прояснился. Омега чертыхнулся, Мори сюда возвращался на протяжение нескольких лет в темноте и справлялся, а он, бывший кадет академии, взрослый человек, испугался, как последний трус. Волна ненависти и самобичевания затмила остальные чувства, Даррен собрался и сосредоточился. Ему нужен пятый дом.       Здание нашлось быстро. Грязного серого цвета, с бесконечной вереницей окон, уходящей в небо, внутри оно было таким же мрачным: подъезд с выбитыми лампочками, граффити на стенах и нескончаемые однотипные двери из тонкого материала. Найти нужную квартиру не составило труда, хотя размеры этого муравейника были колоссальны, нумерация в ней была чёткой. От стука дверь со скрипом сама приоткрылась, в нос ударила вонь, воздух был настолько спёртый, что, казалось, его уже можно потрогать рукой. Претерпев рвотный позыв, Даррен вошел внутрь и огляделся. Жирные следы грязи были размазаны по всей квартире, по полу валялись пустые бутылки, на стенах остались засохшие следы рвотных масс, сломанная мебель была хаотично расставлена по лачуге. Посередине комнаты, на диване без постельного белья прямо в одежде спал альфа, рядом стоял покосившийся стол с закусками и выпивкой, над которыми кружил рой мух. Мориса не было. — Ты ещё кто такой? — раздался басистый голос сзади, заставляя Роуза быстро развернуться. Перед ним стоял отчим Мори. Грузный бритый мужчина был выше Даррена на две головы, на его лице бороздили морщины, узкие губы были больше похожи на линию, взгляд замутнённый и злой, и он был обращён на омегу. — Припёрся меня развлечь? — мерзкая ухмылка появилась на его лице, а ручищи стали тянуться к Даррену. — Где Морис? Ваш пасынок? — отчеканивая каждое слово, произнёс Роуз. Злость накатилась на него, он был готов броситься в драку в любую минуту. — Выблядок? Сдох где-то в подворотне или в борделе, — с садистским удовольствием произнёс альфа и двинулся на Даррена, зажимая его в угол. — Руки убрал! — прорычал омега, отпихивая от себя отморозка. Но уже разгорячённого мужчину это лишь позабавило и придало больше азарта. Он до боли стал сжимать тело омеги, ударами пытаясь его утихомирить. На звуки возни проснулся собутыльник, тяжело поднявшись с дивана, он пошёл помогать своему товарищу присмирять строптивца. — Угомони эту суку! — хрипло отозвался бугай. — Скоро его ротик будет занят… — не успел продолжить свою мысль отчим Мори, как Даррен ударил его одним чётким движением руки в солнечное сплетение, следующий удар пришёлся на основание горла. Альфа захрипел и отошёл, но на омегу тут же набросился его товарищ. Амбал прибил Роуза к стене одним ударом, взгляд омеги расфокусировался, в ушах зазвенело. На него начали лихорадочно сыпаться удары тяжёлых кулаков, а потом его уже пинали ногами. Боль прошибала тело, во рту появился металлический вкус, из носа текла кровь и капала на пол, комната начинала темнеть, сознание покидало омегу. Яркая вспышка прошла в мозгу — «ещё нужно найти Мори, он не может умереть». Даррен собрался, нужен один чёткий удар, больше шанса ему не дадут. Со всей силы он пнул ногой амбала в коленную чашку, тот, матерясь, согнулся от боли и сразу получил следующий пинок ботинком в челюсть. — Ах ты, гнида! — завопил отчим Мориса и, схватив за грудки омегу, замахнулся на него свободной рукой. Роуз вцепился в одутловатое лицо альфы и большими пальцами начал выдавливать ему глаза. На его огромной бритой голове руки омеги казались детскими, но этого хватило, чтобы захватчик выпустил его из своих лап и схватился за лицо. Пошатываясь, Даррен встал, держась за стенку, ухватил валявшуюся рядом бутылку и разбил ее об бугая. На глаза Роузу попалась железная бита с облупившимся кончиком, она лежала в шаге от него. Даррен хотел одним рывком до неё набраться, но в глазах у него потемнело от выпада. Наощупь схватив увесистый предмет, омега со всей силы ударил по голове второго альфу, потом ещё несколько раз прошёлся по противникам. Когда они лежали на полу в отключке, Даррен захромал к выходу. Его тошнило, тело не слушалось, стоял звон в ушах, рот был наполнен кровью. Шатаясь и придерживаясь за стены, Роуз вышел из здания. Он был полностью опустошён.       В бреду, присаживаясь на попадавшиеся лавочки, периодически теряя сознание, Даррен дошёл до дома. Поднимаясь по лестнице, он оставлял на стене кровавые отпечатки своих ладоней. На последнем лестничном пролёте омега упал лицом вниз на ступени, потеряв сознание. Дверь из квартиры Эрни распахнулась на звук. — Мистер Роуз, — с ужасом в голосе раздался тонкий голосок. — Твою же… — произнёс Эрни. Чьи-то руки подхватили Даррена, и его сознание окончательно ушло во тьму.

***

      Вечером уставший, злой и голодный Джон вернулся домой. В квартире снова было тихо, на столе лежала записка от Эдриена. Супруг решил отдохнуть от жары и городской суеты, поэтому с друзьями уехал на побережье Калифорнии. Альфа достал телефон и набрал своего мужа. На третий звонок омега поднял трубку. — Да, милый, — раздался медовый голос Эдриена. — Эдри, солнышко, у тебя что-то случилось? Почему ты меня не предупредил? — постарался сказать ласковым голосом Джон. Тяжесть дня, скопившаяся злость и неожиданный отъезд супруга… Внутри распылялось негодование. — Джонни, я решил тебя не беспокоить, — промурлыкал омега. — Энди так неожиданно предложил погостить у них на вилле, что я не смог отказать. Ты же знаешь, как ему одиноко после развода, — с грустью в голосе закончил Эдриен. — Мне очень жаль, Энди. Ты молодец, что поддерживаешь друга, но ты беременный. Я беспокоюсь о тебе, врач говорил, что тебе нужно быть в постоянном контакте с отцом ребенка. — Я взял твою рубашку из шкафа! — уже повеселевшим голосом отозвался омега, его грусть слетела в мгновение. — И у меня маленький срок, я хочу нагуляться как следует! — тон стал капризным. — Ты работаешь день и ночь, я тебя почти не вижу! Джон, я светский омега, я не могу так быстро менять свои привычки, летом всегда нужно уезжать к морю. А осенью можно устроить круиз, или … — Эдриен уже забыл о сути спора и начал перечислять варианты отдыха. Джону омега всегда казался мотыльком. Лёгкий и беззаботный, он перелетал с одного цветочка на другой, с одной вечеринки к другой, от круиза к вилле, с курортов берегов Франции на острова — и всё это в бесконечной лёгкости радостей бытия. Уотни слушал лепетания супруга, тема курортов сменилась, хнычем об одежде, потом сплетничаем.       Страстной любви между ними не было, но каждый был удовлетворён. Эдриен был хорошо воспитан, имел привилегированное воспитание и уже с детства имел чёткое представление о богатстве и положении своей семьи и с раннего возраста очень хорошо понимал, как работает социальный статус. Он общался в небольшом кругу своих ближайших друзей и любил всё, что и полагалось любить представителям золотой молодёжи: гольф, спортивные машины, искусство, яхты… Омега закончил частную школу Вестовер. Большинству учеников Вестовера суждено было стать супругами богатых альф. Им прививали манеры, любовь к общественной деятельности и воспитанию детей. После школы Эдриен курсировал по светским раутам, пока на одном из них не был представлен Джону Уотни. Их брак был чем-то вроде брака по договорённости между двумя известными нью-йоркскими семьями. И каждый в нём нашёл свою роль, омега нуждался в том, чтобы был кто-то, кто будет вести его по жизни, Джону впору было заводить семью и для места конгрессмена ему нужен был супруг с безупречной репутацией, о котором Уотни безусловно бы заботился и оберегал.       Закончив приторно-сладкий разговор, альфа не чувствовал никакого удовлетворения, весь день его преследовало зудящее беспокойство, словно он что-то потерял или забыл. Желания его притупились, он с утра ничего не ел, и даже сейчас, несмотря на усталость, спать ему не хотелось. Джон пошёл освежиться в душ, но желаемого результата снова не получил, просветление в голове не наступило, а дискомфорт остался. Джон прошёл в кабинет и решил ещё раз пробежаться по делу. Опрос одногруппников Даррена Роуза не дал никаких результатов, его родители тоже не помогли делу, хозяин квартиры, которую снимал омега десять лет назад, отказался от разговора и закрыл дверь. Профессора Роуза никто не хотел вспоминать, кроме пожилого беты, профессора криминалистики. Джон помнил его, профессор вёл лекции у альфы и имел удивительную память. Как криминалист отметил, омега был аккуратен, педантичен и имел хорошие отношения в группе. С убитым у Роуза, возможно, были романтические отношения, однако омега не проявлял особого интереса. Профессор не верил в виновность Даррена Роуза, в своё время он пытался это отстоять, но ему пригрозили увольнением. На прощание криминалист попросил обратить внимание на положение тела умершего. Теперь Уотни хотел сопоставить фотографии с места происшествия и понять, о чём ему намекнули.       Когда он зашёл в кабинет, сердце его забилось сильнее, тягость словно спала с плеч, а в голове прояснилась дымка. Альфа принюхался. В комнате едва уловимо витал запах лимона. В мгновение Джон схватил на инстинктах папку и начал водить по ней носом, он шумно вбирал воздух и чувствовал странное утоление. Придя в себя, Уотни положил папку обратно на стол, его реакция ему казалась сумасшедшей, он не мог найти ей объяснения. Альфа постоял ещё пару минут, пытаясь понять, что это было, с чем связано его состояние. Это уже было больше «обострённого чувства справедливости», это уже было больное помешательство. Но жгучее желание найти омегу не дало альфе время на лишнюю рефлексию, Джон открыл папку и стал разглядывать фотографии. Тело лежало параллельно зданию, а в квартире были высокие подоконники с большими окнами и толстыми рамами. Костяшки рук покойного были сбиты в кровь. На фотографиях допроса омега тоже был избит.       Тут Джона осенила мысль, Даррена Роуза должны были отвезти в больницу! И тут же появилась вторая — тело лежало параллельно зданию, но если нападавший или защищающийся случайно выпал из окна, то лежать должен был перпендикулярно. Омега жил на девятом этаже, этой высоты достаточно, чтобы разбиться, но недостаточно, чтобы успеть перемениться! Уотни уже начал одеваться, он глянул на часы, было около половины девятого. Альфа решил позвонить своему помощнику, Джорджу. — Привет, Джордж! Ты ещё в участке? — начал сбивчиво Джон. — Да, сэр. Как раз собирался уходить, весь день патрулировал парковку, — со смешком отозвался ирландец. — Можешь оказать мне небольшую услугу? Я буду тебе очень благодарен, — мягко сказал альфа, внутри ему уже не терпелось отправиться. Свободной рукой он надевал штаны. — Конечно, мистер Уотни! Я с превеликой радостью, — с энтузиазмом ответил Джордж. — Зайди в мой кабинет, открой дело «Даррена Роуза», посмотри, пожалуйста, в какую больницу его отвезли после инцидента. В трубке были слышны шаги, звон пищащей двери, потом клацанье по клавиатуре. — Тут ничего нет, сэр. Этой информации тут нет, — растерянно произнёс альфа. — Покажи мне, я перезвоню тебе по видеосвязи.       Джону нужно было убедиться в этом своими глазами. В деле действительно этой информации не значилось. Ниточка оборвалась.       Полночи Джон пялился в потолок и прокручивал в голове всю информацию, каждую фразу. Он пытался найти новую зацепку. Но ничего не шло. Альфа снова вернулся в кабинет, забрал папку к себе в кровать. Лёжа он читал дело снова, но отголосок запаха лимона ударил в нос альфе, и он провалился в сон.