Мой личный ПСИХолог

День нашего знакомства я помнил каждой клеточкой своего тела. Я был готов одновременно проклинать и благословлять его. Готов был целовать подошвы туфель Джейка и возносить его до небес. И был готов в одно мгновение схватить нож и перерезать ему глотку, отправив прямиком к праотцам. Мне нравился Джейк. Меня тянуло к нему, словно магнитом. Я чувствовал зависимость, ощущал, что не могу без него жить, как без кислорода. Но порой мне хотелось его убить. Жестоко и изощрённо. Как однажды он убил меня в том сраном лесу, разрушив мою жизнь и личность, что растворилась в том проклятом зимнем дне навеки.

***

Когда одноклассник, — имени которого я уже не помнил, — как-то спросил: «Родись у тебя больной сын, ты бы стал его выхаживать или сразу отдал в детский дом?», я отмахнулся от него, не дал ответа. Но про себя подметил, что никогда не поступил бы таким кошмарным образом с собственным ребёнком. Оглядываясь назад, мне хочется вправить себе мозги и дать подзатыльник. Моё время и терпение не были безграничны, так что логично, что рано или поздно, им всё-таки должен был прийти конец. У меня должна была быть обычная жизнь подростка: долгие прогулки с друзьями, беззаботное веселье и подготовка к предстоящей сессии. Но вместо этого я возился с вонючими подгузниками, носился по больницам и вкалывал на тяжёлой работе почти сутки напролёт. У меня не было отдыха. Ни морального, ни физического. Я обливался семью потами, от усталости подгибались ноги, я еле держался и, казалось, едва дышал. Сделать вдох уже было непосильным и труднодостижимым для меня. Я неоднократно терял сознание от переутомления: с носа почти всё время текла кровь, в глазах темнело, а голова кружилась от этого никчёмного образа жизни. Я так загонялся, что часто забывал поесть. Бывало, что крошки в рот не попадало за весь день, а то и два. Однажды я побил собственный рекорд: не ел нормально около недели. Несколько глотков воды и полугнилое яблоко — вот и весь мой завтрак, обед и ужин на тот момент. «Мистер Лейк, мне очень печально это сообщать, но ваша жена…» Слова, после которых моя жизнь превратилась в сущий Ад. «…она…» Слова, которые я предпочёл бы никогда не слышать. «…умерла…» Слова, поставившие крест на моей жизни. «Ваша дочь больна.» А эти и вовсе — вколотили гвозди в крышку гроба моей несостоявшейся спокойной жизни. «Раскосые миндалевидные глаза, плоский нос и лицо, утолщённая кожная складка на шее, брахицефалия, мышечная гипотония…» Умершая при родах жена, которая и женой-то звалась только по документам, залетела в свои семнадцать. Она изначально налгала мне о том, что бесплодна, а потом таким наглым образом умерла, предоставив мне прекрасный подарок в виде больного ребёнка. «Синдром Дауна» — сочувствующе диагностировал врач. Наверное, именно в тот злосчастный день в коридоре больницы, пропахшей лекарствами и старой краской, где женщины орали во всё горло, будто рожали поезд, пытаясь вывести на свет себе подобных, мой мир рухнул. И именно тогда я по-настоящему осознал: такой, как была прежде, моя жизнь больше не будет никогда. И ни за что. С каждым днём я надеялся, что станет хоть немного легче, но легче не становилось. Становилось только хуже. Дочь отказывалась есть, вертела головой, разбрасывая сожержимое ложки по стенам, из-за чего еду приходилось впихивать силой. Она что-то неразборчиво мычала, а когда я не понимал её, плакала и злилась. Я надеялся, что с годами это пройдёт, что она превратится в более осознанного ребёнка. Обычного ребёнка. Но ничего не менялось. Дочь почти не ходила, с трудом передвигалась даже в инвалидной коляске. С годами взросления истерики не уменьшались, они становились только чаще и громче, потому что дитятко росло, инстинкты подсказывали ей, чего она хочет, и, соответственно, она требовала это. Очень громко, мерзко, с противными визгами. А не получая желанного, она орала похлеще женщин в роддоме. Я чувствовал, что моя не очень-то стабильная и весьма шаткая психика, которую знатно успели подпортить ещё с раннего детства покойные родители, стала крошиться всё сильнее, словно фундамент старого дома. Я чувствовал, как огромный ком гнева ежедневно копится во мне, как его корни вонзаются глубоко в моё тело и прорастают в нём. Чувствовал, как с каждой секундой, проведённой рядом с дочерью, я грезил желанием избавиться от неё. Отвезти куда-нибудь далеко-далеко и оставить там, чтобы она больше не вернулась, чтобы перестала существовать в моём мире. Мне хотелось убить её. Задушить, утопить, пырнуть кухонным ножом в живот. Я был готов замарать руки в крови, лишь бы только ощутить блаженное упокоение и умиротворение. Меня так сильно заебала эта блядская жизнь, эти бесполезные попытки выходить инвалида, от которых вообще не было толку, что мне не хотелось больше ничего, кроме как воплотить свою безумную идею, засевшую глубоко в черепной коробке, избавиться от Калмы. Стоило ей родиться, завопить и задышать, как я тут же возненавидел её. Имя выбрал соответственное. От него веяло смертью и несчастьем, именно то, что идеально для неё подходило. «Трупное зловоние, неизлечимая болезнь и смерть» — дословно. Надо же, как точно я подобрал ей имя. Она была ходячим трупом, да и только. Единственное, чем они отличались — труп молчал, не истерил, не выносил мне мозги и не орал, как резанный. Пожалуй, единственный крик, который я желал услышать от неё всем своим сердцем, когда её жизнь будет на волоске от смерти. Когда ледяная сталь погрузится в её плоть, когда лицо исказится от ужаса, а она даже не посмеет воспротивиться мне. Я ужасен. Мне было тошно от самого себя, от того, что подобные мысли стали всё чаще закрадываться в мою больную голову. Но что ещё хуже, каждую ночь перед сном я прокручивал один и тот же сценарий, как убиваю её. А с наступлением следующей ночи, новый сценарий выглядел ещё более жутким, чем предыдущий.

***

Время поездки я помнил очень мутно и размыто, словно мозг нарочно пытался заблокировать мои воспоминания. Помню, как сел в машину, истерзанную жизнью, с разбитым лобовым стеклом. Запихнул дочь в багажник, как ненужную вещь, а для надёжности связал её и закрыл тканью рот. Затем поехал далеко-далеко за город, предвкушая момент, как оставлю её среди леса на растерзание волкам. И что самое удивительное — я был настолько поглощён этой идеей, что толком даже не помнил, каким методом выбрал место остановки. Я просто заехал в какие-то дебри, сквозь которые с трудом виднелись даже дороги. Над головой возвышались густые ели и сосны, а на небе светило тусклое солнце. Белые хлопья трусили с нависших снежных туч, пронизывающий ветер неприятно щипал щёки, а под ногами хрустел поистине восхитительный снег, красиво переливающийся серебром под лучами холодного зимнего солнца. «Жаль будет орошать его кровью» Мысль, на которой я поймал себя, бросила сначала в жар, а потом в холод. Я вспомнил, что изначально планировал просто оставить её здесь, чтобы она умирала в полном одиночестве, без еды, воды и тепла, среди бродячих неподалёку хищников, которые были не прочь полакомиться свеженьким мясом. Правда, за качество этого мяса я ручаться не мог. Наверняка, оно будет похоже на вонючую тухлятину, а кровь — на разбавленный томатный сок, который просто невозможно пить. Впрочем, не в моих интересах было заботиться о качестве пищи для здешних хищников. То, что они ещё какое-то время смогут существовать и не сдохнут от голода благодаря Калме, уже было чем-то невероятным. Когда в мой воспалённый мозг с неименуемой скоростью вдолбилась навязчивая мысль о том, что я здесь был совершенно один, что нет никаких людей и свидетелей, что лес утаит внутри себя все страшные тайны и даже самые душераздирающие крики, я уже не мог унять свой пыл, что разразился внутри меня, как пожар. Я чувствовал, как потеют ладони от предвкушения. Чувствовал, как сбивчиво дышу. Чувствовал, что был на грани, чтобы вот-вот сорваться. Я подошёл к машине, открыл багажник и посмотрел на неё. Она не выглядела напуганной. Лишь смотрела на меня отчуждённым взглядом, словно меня и не существовало вовсе. Меня тешила мысль, что она смотрит на меня так в последний раз, потому что вскоре существовать не будет именно её. Во всяком случае, в этом мире. Бесцеремонно вытащив её тушу из машины, я усадил её спиной к дереву. Навряд ли она вообще понимала, что я сейчас собирался делать. Какая счастливая. Достав из кармана куртки перочинный ножик, одним движением руки я раскрыл его. Шпенёк прогнулся под весом пальца, и лезвие рассекло воздух, выпрямляясь. Я медленно подошёл к дочери, сел перед ней на корточки и повертел ножом перед её лицом. — Знаешь, что это? — поинтересовался я, ожидая услышать хоть какого-то отклика. Но его не последовало. Сидит себе, как шарнирная, безжизненная кукла, медленно моргает и смотрит на меня, как на идиота. Этот взгляд казался мне укоризненным, осуждающим, и от этого нож в руке сжимался сильнее. Я открыл ей рот, стягивая повязку вниз, и по-прежнему надеясь, что она всё-таки решит что-то сказать. — П-па…па-а-а… Нервно сглатываю. Кадык дёргается вверх и вниз. Моя рука сама возносится над ней, я слышу, как острое лезвие проходит по коже. Затем крик. Истошный, нечеловеческий крик. Звук, больше похожий на вой дикого зверя. Однажды я был на охоте с отцом, и когда он прирезал кабана, звук был примерно такой же. Тёмно-алая кровь моментально хлынула с её шеи, забилась эффектным фонтаном и потекла вниз, брызгая грязными каплями на чистый, непорочный снег. Калма схватилась за свою шею, и я впервые увидел в её глазах нечто, похожее на страх. Она открыла рот, чтобы что-то сказать мне, но я не позволил ей сделать этого. Обратно натянул повязку на тонкие, сухие губы, а затем с азартом провёл вдоль её шеи кончиком лезвия, спускаясь к небольшой впадинке между ключицами, едва касаясь её. Рука дрожала, пальцы были готовы надавить сильнее, и тогда бы лезвие моментально погрузилось в её плоть, тем самым убив слишком быстро. Но мне не хотелось чересчур торопить события, хотелось поиграть, помучать…как она мучала меня на протяжении этих грёбаных пятнадцати лет. Очевидно, ей и так оставалось недолго, но всё-таки этот момент мне хотелось немного оттянуть. Кульминация должна быть феерической. Лезвие ножа ловко рассекло тонкую домашнюю сорочку, затасканную до дыр, так что достать до оголённых участков кожи мне не составило особого труда. С рваным звуком ткань разорвалась и опала на землю, оголяя несозревшее тело моей дочери. Несмотря на её заторможенное развитие, некоторые части тела всё-таки успели округлиться. Я почувствовал, как внутри разгорается животное желание. Что-то жестокое, противоестественное и не разу мне не свойственное. Внутри полыхал огонь, член набухал от вида её молочных сосков, ткань штанов натягивалась, а дыхание спирало. Подобные проявления характерны больше для диких животных, которыми движут инстинкты, но не для людей. Не для меня. Что-то внутри боролось, билось и царапалось, взывая протрезветь от своей ослеплённой ненависти. Кричало об аморальности этих поступков, о том, что инцест и убийство — не выход. Но мне не хотелось слушать. И я сделал то, что хотел. Подчинился животным инстинктам. Перетянув рану на шее той же тряпкой, что до этого была у неё во рту, чтобы не сдохла раньше времени от кровопотери, я содрал с неё остатки одежды. Облокотил грудью о дерево — ноги почти не держали её вес, так что пришлось вплотную прижать её тело к своему, — и нагло вторгся в неё, предварительно смочив слюной лишь кончик головки для возможности проникнуть в неё. Она снова закричала. На этот раз из её рта стало изливаться неразборчивое мычание и бульканье. Я ощутил, как внутри она стала намокать. Эта реакция возбудила ещё сильнее, член упёрся в самую шейку матки, вынуждая Калму царапать кору дерева своими крохотными ноготками. Пусть она намокла не от приятных ощущения, пусть это была защитная реакция организма, но мне было плевать. Мне хотелось, чтобы она ощутила, хоть малую долю того ужаса и боли, через которые мне пришлось пройти из-за неё. Хотелось выплеснуть все эмоции, благополучно копившиеся и подавляющиеся все эти долгие годы, что бурлили внутри меня и взрывались, как кратеры вулкана. Мне было жутко интересно, какие чувства она испытывала сейчас? Страх? Боль? Безразличие? Негодование? Может быть, она и вовсе ничего не чувствовала, кроме лёгкого дискомфорта? Может, эта её часть и вовсе онемела, раз она едва могла держать себя на ногах? — П-па-а-а…п… Снова это её «папа», «папочка», которое она говорила так часто, что мне от него становилось тошно. Кажется, что именно это слово она знала предельно хорошо, в отличие от всех остальных. Ах да, ещё она отлично знала, что значит «есть», использовала его почти так же часто, как и обращение ко мне. Иногда мне казалось, что в её желудке образовалась бездонная дыра, в которую можно было вместить горы пищи. А порой, наоборот, она могла неделями отказываться от еды, словно её желудок ссохся и превратился в маленькую сморщенную изюминку. — Да, милая? — спрашиваю я обыденно, улыбка косая, ненормальная. — Б…б-бо…о… — Что говоришь? — переспрашиваю я, словно не расслышал. — Тебе больно? Она кивает. Цепляется пальцами мне в кожу, больно царапает ногтями. Но, отчего-то, эта боль приносит мне неимоверное удовольствие и придаёт сил. Я ускоряюсь. Фрикции становятся заметно грубее. Она почти плачет. Это возбуждает меня только сильнее. Мысленно ругаю самого себя, но быстро гоню здравые мысли прочь. Они не должны стать помехой к моему освобождению. — Знаешь что, Калма? Мне было больно и тяжело с того самого момента, как ты родилась, — моих губ коснулась кривая ухмылка. — Мне хотелось умереть, освободиться от оков, что тянулись за мной, куда бы я ни шёл. Скинуть с себя тяжёлые цепи, наконец, ощутить свободу и безудержную лёгкость, вкус которой я уже успел позабыть. Схватив запутавшуюся копну волос, я крепко сжал её в кулак, натягивая на себя, из-за чего голова дочери невольно откинулась назад. — И знаешь, сейчас я чувствую, что почти свободен. Глядя на тебя, на то, как ты страдаешь, я получаю неимоверную дозу экстаза. У меня голова идёт кругом, когда я осознаю, что этот мир, наконец, очистится от тебя. Что я снова смогу жить счастливо! — губы задрожали, глаза накрыла пелена слёз. — Единственное, о чём я жалею, так это о том, что не сделал этого раньше. Что не вывез тебя в лес, что не трахнул, как следует, что не прирезал где-нибудь в подворотне. Но сейчас настало время расплаты за все твои прегрешения, Калма. Так умри же! Умри и воплоти значение своего имени в явь!

***

Кажется, в момент, когда я кончил, я слишком сильно натянул на себя её голову. Тонкая шея хрустнула и Калма умерла. Надеюсь, перед смертью она сполна насладилась самыми страшными и ужасными муками, какие только могла ощутить за всю свою жалкую жизнь. Это и жизнью-то было трудно назвать. Скорее, просто существование. Бессмысленное, жалкое существование, обременяющее мою жизнь. Но больше меня не обременяло совершенно ничего. Я лежал спиной на холодном снегу, раскинув руки и ноги в разные стороны, глубоко дышал и счастливо улыбался. Наконец-то, я смог вкусить то, о чём на подкорке своего сознания, мечтал уже очень и очень давно. Труп — не проблема. Я просто оставлю её здесь, нож заберу с собой, протру его от своих отпечатков, после чего выкину где-нибудь на обочине по дороге в город. Полиции скажу, что дочь украли с детской площадки, и я не могу её найти уже несколько дней. Начнутся поиски, а спустя какой-то промежуток времени мне со скорбью сообщат, что в лесу найден труп пятнадцатилетней девочки, у которой диагностируют сломанную шею, множественные разрывы и внутриматочное кровотечение, предположительно, вызванное изнасилованием. В моих планах было максимально быстро избавиться от главной помехи в своей жизни, а потом так же быстро — и от последствий, которые, определенно, так или иначе, возникнут. Однако в мои планы определённо не входил внезапно появившийся свидетель, что решил понаблюдать за мной и моими действиями со стороны.