Синдром Котара

Не как в романтичных рассказах блёк его мир — всё было гораздо страшнее. Юнги рос, а окружающие его люди и предметы выглядели всё более странно и арреалистично. Они были странной формы, произносили странные звуки, что въедались в его голову червями с течением времени. Очень долгое время Мин чувствовал себя окружённым в сферу, в которой предметы плавали, имели свой разум и пытались с ним говорить. Он был сумасшедшим и совершенно этого не понимал. Он привык к тому, что его мир именно таков, какой есть. Его мир был особенным, поэтому непонятен другим людям. Юнги это всегда злило. Со временем он не только перестал доверяться, но и стал опасаться других людей. Стал тревожным, подозрительным, с годами отделился от всех кого знал окончательно — сменил город, работу, образ жизни. Забился в уголок квартиры за чертой общественной прогрессивной жизни, зашторил почти все окна и расслабленно выдохнул, ощущая себя в безопасности. Там, снаружи было плохо. Юнги дереализировался. Но никак не понимал этого. Разум действовал заторможенно и все вещи воспринимал медленно, явления — притупленно. Делая что-либо руками, Мин ощущал себя вне тела, словно он просто наблюдал за чужими действиями и частями тела. Это чувство вызывало в нём тревожность, он желал поскорее избавиться от неё, тряс головой пока та не начинала болеть, прекращал своё занятие, порой выплёвывал еду и старался съесть что-то другое, дабы самостоятельно ощутить вкус, а не наблюдать за «чужой» трапезой. Мужчина понимал и видел — тело его. А вот само тело отвергало хозяина, и Юнги начинал теряться в ощущениях, поглощаясь в это безумство всё глубже и глубже, переставая слышать и понимать окружающий мир, начиная жить в своём — странном, но привычном, чуждом другим. Его сходящее с ума существо оберегало этот мир от посторонних, дабы не быть оскорблённым, не быть названным сумасшедшим, больным или неправильным, странным. Мин злился на такие высказывания. Его мир был правильный, безопасный, но при этом странный, жуткий и…он запутался. Опять запутался в своём же мире. Ему то нравится в нём, то он пугается его. Предметы вокруг кажутся застывшими, призрачными, утратившими объемность, плоскими. Непугающие и бездушные, они вдруг резко меняют очертания спустя пару дней, начинают шевелить, дышать, жить наравне с ним и, несомненно, пугать этим. И так из раза в раз, изо дня день. Привыкание уже пришло, но иногда даже оно не спасает Юнги от ужасающих картин его реальности. Когда всё это усиливается и приступы учащаются, он испытывает страх потери сознания или внезапной смерти, особенно когда видит себя со стороны полумёртвым, иссохшим или невыносимо больным, или когда предметы вокруг начинают шептаться о его зараженных руках, отсохших ногах или органах, вскрытой черепной коробке, из которой виднеются гниющие ткани, или ещё о чём-то таком. Мина сразу тянет с тошнотой мыть руки, по получасу сдирая кожу металлической губкой. Разводы крови пугают, он начинает в истерике ползать по полу, стараясь вытереть больные кровоподтёки о мрамор, пока что-то вокруг него навязчиво шепчет о её заражении. — Плохая кровь, плохая кровь, плохая кровь! — Юнги, ты не думаешь, что наркотики — не лучший способ справиться с этим? Может лучше сходишь психотерапевту? — Чимин однозначно лез куда не надо, вызывая резкое отторжение и восклики по типу «я нормальный» или «мне не нужна помощь». Это было так давно, а он помнит эту фразу, что больной паранойей слетает с его губ каждый приступ. — Это отравит твою кровь на всю жизнь. — Плохая кровь, — Мин бессильно шепчет, жмурясь и поводит руками по полу, устало ложась на живот. Вместо привычного шума вода только вторит его словам и продолжает говорить о его заражении. Юнги никогда ничем не был болен, а его ткани всегда были здоровыми, исключая только поражённую нервную систему. Но среди людей он выглядел почти как нормальный человек, который не испытывал ничего, кроме стандартных проблем. Так казалось. Но он был растерян, плохо понимал куда идёт, его часто путали с пьяными молодыми людьми. Обрывочная речь только усиливала заблуждение, но от Мина никогда не пахло алкоголем. Люди списывали это на то, что не успели к нему прикоснуться и подольше побыть рядом, чтобы ощутить запах чего-то спиртного. Антипсихотики притормаживали болтающие предметы, они становились… обычными. Юнги начинал высыпаться, осознавать лучше свое бессмысленное существование, переставал ходить как маятник и блуждать по непонятным местам вокруг дома. Вспоминал о работе и принимался за рисунки. Старался выходить к людям на общение, да никак не мог заставить себя заговорить. Мог сидеть и наблюдать, стараясь убедить себя в том, что не случится ничего страшного — заговори он с кем-либо. И стоило кому-то сесть рядом или обратиться к нему… — Извините, — он проглатывал слово и поспешно скрывался с улицы, торопясь обратно к себе, а затем проклинал себя за очередную нерешительность, думал, сколько лет он продолжит играть с людьми в молчанку. Почему все они казались ему такими непонятными и опасными? Он все ещё боялся их отторжения? Боялся расстроить их? Боялся… Мужчина притормозил около тротуара, ведущего к его скромному жилищу, а всё потому что увидел потерянную фигуру, немигающим взглядом смотрящую на него. Но вместо страха и паники, Юнги ощутил что-то другое, странное и…неопределенное. Он сделал крохотный шаг вперёд и снова остановился. Взгляд пустой. И ещё шаг. Моргнула. А у Мина застряли слова в горле. Сил сказать не хватает, словно что-то внутри него так настойчиво против коммуникаций. «Привет.» — Ты чего? — женский голос словно ножом полоснул ему по затылку. Юнги отшатнулся и дёрнулся, ощутив как сердце упало в желудок и подпрыгнуло в обратное положение. — Я…я.