Псих

Соль. Она хрустит под ногами, засыхает на пальцах, горчит на языке. Соленое озеро простирается на многие километры вперед. Теплый ветер треплет волосы, где-то вдалеке натужно гудит дизельный двигатель комбайна. Над красноватыми сопками садится солнце, небо розовое-розовое — скоро поднимется ветер. Спокойно. Мерно плюхает вода под сапогами. Мотыга летит вперед, почти бесшумно разрезает густую маслянистую воду, ударяется о дно и подгребает соль. Ш-ш-шурх. Мишель срезает лопатой вершину с горки соли и забрасывает в вагонетку. Потом еще порция соли, уже с водой, плюхается тяжело, шлепается, как обмотанный черной изолентой сапог шлепает по воде. Мишель знает, что вечерние смены самые лучшие. Днем солнце раскаляет все вокруг, и ты бегаешь глотать теплую воду из переносного бачка, пока тебя не прогонят, мол, остальным не хватит. А когда вода заканчивается, ты усыхаешь и умираешь. Озеро обволакивает тебя, густое, словно растительное масло, и соль кристалликами собирается на коже. Сперва крупинки, потом блестящие горькие многогранники. А потом ты весь превращаешься в статую из соли и лежишь там, на глубине в три ладони, пока комбайн не вспорет твое брюхо. Никаких трупов в озере, конечно, нет. Мишель знает, что умерших сжигают в крематории. Мишель также знает, что родные умерших часто рассеивают прах над соленым озером. А значит трупы, все же, наверное, есть. Как минимум один большой труп из миллиона крупиц праха. — Эй, шевелитесь, — Мишель подбадривает вполголоса. — Надо норму добить. Смысла кричать нет. Они слишком далеко от цеха приемки, слишком далеко от комбайна, слишком далеко от границы — она проходит прямо посреди озера, незримо разделяя имперцев и федератов. Слишком далеко от всего живого, совсем одни посреди тишины, подернутой рябью голубоватой воды и белесой соляной корки. Слишком близко к звездам, зажигающимся на синеве неба, которая сменяет розовый закат. Небо вспарывает острый треугольник истребителя. Он вылетает из-за сопок и закладывает крутой вираж, направляясь в сторону границы. Вечное противостояние космических масштабов сжимается до размеров одной единственной планетки. — Давай, давай, — Мишель сам начинает резче махать лопатой, с остервенением втыкая ее в соленый холмик. — Чего ты? Тома утирает нос рукавом. Он самый маленький в команде, самый несчастливый. Осужден то ли за украденную палку колбасы, то ли за банку пива. Он не может работать так же, как здоровяк Джонни или атлетично сложенный Реми. Джонни сослали за мокруху. Али взяли за наркоту. Всего их шестеро, включая Мишеля. Трое зеков и трое свободных, в сумме — шестеро неудачников. Чтобы оказаться на озере, нужно, в целом, не так уж много. Палка колбасы, три шприца ширки, один труп или свидетельство о рождении. Мишель не знает отца. Говорят, он отбывал здесь срок. Также поговаривают, что его расстреляли за побег. А еще болтают, что он сам утонул в озере. Или утопился. В любом случае, отец доставил ему много проблем: это из-за него Мишель родился здесь. Родился свободным, но остался узником соленой планеты, одиноко висящей в глубоком вечном космосе между Империей и Федерацией. Мать на вопросы об отце отмалчивается. Она вообще больше молчит, особенно, когда Мишель приезжает просоленный, как дрянная вобла к пиву, в застывшем коркой рабочем комбинезоне. И поджимает губы, когда он скидывает ей на счет имперские кредиты. Она мечтала, что он поступит если не в военную академию, то хотя бы в единственный универ в Солт-Лейке. Но Мишель закончил старшую школу и пошел на озеро. Потому что здесь нет ничего кроме чертова озера. — Все, довольно, — Мишель глядит на часы на запястье и машет рукой. Солнце почти зашло. — Сворачиваемся. Парни бросают тяпки и лопаты в вагонетки. Соль уже не блестит, поблекла, тяжелая, желтоватая. Был у них один зек, который говорил, что снег похож на мелкую соль, только легкий и холодный. Долго зек не прожил. Мишель заводит тягач и садится на него боком, свесив ноги. Мотор чихает, а потом начинает тяжело гудеть на низких частотах — от него болит голова. Мишель трогает. Стучат стыки рельс, парни рядом хлюпают сапогами. — На базу снова закинули военных, — говорит Али. Он всегда покрывает голову платком в шашечку, как будто закатное солнце вот-вот развернется, взмоет в небо и напечет ему макушку. — Учения или… хрен их знает. — И чё? Солт-Лейк сити стоит прямо на берегу озера. Вернее, на его историческом берегу. Вода ушла, оставив между городом и озером фабрику, военную базу, бараки для заключённых и подернутую оранжевым песком безжизненную землю. Вообще, вояки здесь везде. Граница же. — Да то не просто имперские солдаты, — нетерпеливо поясняет Али. — Спецназ. Мишель дергает плечом. Вояки они и на Авроре вояки. Федераты подвозят новые самолеты — имперцы тоже подвозят. Федераты выдернули из космоса отряд солдат — и нам надо. Как будто на Авроре единственное соляное месторождение во всей Вселенной. Как будто это соревнование кому-то нужно. — Круто, — вздыхает Пьер. — Спецназ… Али фыркает. Здесь так не принято. Ты ненавидишь тех, кто в системе. Ненавидишь тюремных вертухаев. А солдат это почти как вертухай. Ты можешь пить с ними в баре, можешь плавать с ними в отработанной части озера, можешь слушать их рассказы о других планетах, но ты никогда не говоришь о них «круто». Даже если ты свободный. И даже если ты сам бывший вояка. Просто так не принято. Но никто не одергивает Пьера. Вагонетки тащатся к цеху по узкой железке. Шпалы — обязательно деревянные, без обработки, чтобы в соль не попали химия и мусор. — Пойдем сегодня в «Солнце»? — говорит Пьер, потому что не выдерживает гнетущей тишины. Он говорит это всем, но только Мишель и Реми смогут пойти в бар. Потому что у кого-то под кожу вшит чип. Потому что кого-то ждут у цеха вертухаи. — Расскажешь? — просит Али. Мишель кивает. Ему, Али и Пьеру около девятнадцати, но только они с Пьером пойдут в «Солнце». У Реми семья. Не нары, конечно, но ему не до «Солнца». У Али нары настоящие. Мишель тщательно соберет слухи, сплетни, рассказы, пересуды и интересные новости. Половину выдохнет с перегаром, половину расскажет на следующей смене. Тем, кого сослали сюда со всех концов Империи, очень важно знать, что происходит в Солт-Лэйк сити. Они хотят представлять, как выглядит бар «Солнце», горящая неоном клоака в подвале на Хай Стрит. Им жизненно необходимо услышать, что картошку принесли сгоревшей, пиво отдавало мочой, а у барменши классные сиськи. Али не пьет, но Мишель обязательно расскажет, что самогон был чистым, как слеза, и холодным, как кубик льда. Али совсем не пьет, но ему действительно интересно, каким Мишель находит самогон на вкус. Потому что все его развлечения это слушать рассказы Мишеля и Пьера. Потому что единственное развлечение Мишеля, кроме как пить самогон и драться, это рассказывать сказки Али. Он всегда немного привирает. Самую чуточку, чтобы туповатый Пьер не влез в разговор со своим «это было не так». Мишель говорит, что у «Солнца» яркая желтая вывеска с золотым шаром, совсем не поблекшая и ничуть не перекошенная. Вниз ведут бетонные ступени, по краям тянутся зеленые неоновые лампы. Если соскоблить с лестницы блевоту, можно провести днк-анализ нескольких поколений жителей планеты Аврора. По вечерам внутри всегда битком. Сладкий запах и пар от электронных сигарет мешается с вонью горелого масла и чего-то кислого. Голоса тонут в музыке, музыка в голосах, лица теряются в отблесках неона. Моника — царица соляного озера. Утонувшая русалка. У нее роскошные черные локоны, огромные сиськи и корона на голове. Настоящая русалочья корона: обруч с острыми прозрачными кристаллами. Не из соли, конечно. Мишель обожает Монику. Кожу еще тянет от сухости после смены на озере, но он широко по-детски улыбается, пока проталкивается к барной стойке. За спиной Моники горят голубым неоном бесчисленные бутылки с лэйблами. Почти все — пустые. Самогон и пиво стоят под стойкой. — Моничка, — Мишель тянет к ней руки. Пальцы, огрубевшие от соли, лопаты, штанги и драк, трогают тонкие женские, иссушенные, выжженные хлоркой и средством для мытья посуды. Трогают, чтобы оттолкнуть. Моника бьет его по рукам и сует ему высокий стакан пива. Пьер водружает свою тупую задницу на соседний стул и тоже получает стакан. Мишель ненавидит его за сальный взгляд и разинутый рот. Мишель ненавидит всех, кто смотрит на его Моничку. Но разливать пиво в баре лучше, чем грести соль. Когда Пьер отвлекается, Моника бахает перед очередным забулдыгой стопку и наклоняется к Мишелю. Груди в вырезе черного платья ложатся на отполированную ладонями и лицами стойку. Мишель подается вперед. Нос к носу, глаза в глаза. — Вояки приехали. Видел? — Нет еще, — выдыхает. От Моники пахнет духами, спиртом и теплом. — Специальное подразделение имперской армии. На голову отмороженные. — И чё? — Через плечо, твою ж, Мишель, — Моника таращит глаза, как будто он виноват, что не читает ее мыслей. — Ты долго собираешься возиться с зеками? Это не обычные вояки, не те, что сидят здесь у нас. Попросись, чтобы тебя докинули до их базы. Пойдешь в рекруты. Мишель давится пивом и смеется. Завтра он расскажет это Али и они поржут вместе. — Сволочь ты, — Моника тыкает в него пальцем. — Ты себя видел? Ты на озере пропадешь. Моника запускает острый ноготь в раковину его уха и выковыривает соль. Мишель морщится. Он-то себя видел. Высокий, жилистый, с четко очерченными сухими мышцами и копной жестких каштановых волос. Он бы хотел набрать массу, стать поплотнее, но озеро не дает. Словно каждый раз вытягивает все соки. Выжаривает на солнце. — Плевать, — отмахивается Мишель. На самом деле, не плевать. Он уже начальник бригады. Его зовут перейти с завода на работу в тюрьму, но он не решается. Не знает, как будет смотреть в глаза парням, если станет их надсмотрщиком. В армию он не хочет. Боится, что не вывезет режим, сломается. Быть узником озера — быть свободным. — Тьфу на тебя, — говорит Моника и демонстративно протирает столешницу под его локтями вонючей серой тряпкой. Пиво сменяется самогоном. Мишель закусывает жареной картошкой и фалафелем. Моника дуется, бросает злой взгляд из-под черных ресниц. Пьер никогда не поймет суть ее обиды. Вояк и правда больше обычного. Некоторые из них в цивильном, некоторые в форме. Серых беретов с местной базы Мишель знает, они часто тут трутся. Те, другие, без беретов. В черной форме. Брюки карго, плотные куртки, разгрузы, искаженные лица. Совсем молодые. Пацаны. Мишель знает, кто они такие. Их забрасывают в горячие точки, когда другого выхода совсем нет, отправляют на невозможные, невыполнимые миссии. Все они выходцы с планет-колоний, практически таких же, как Аврора. Элита имперских войск. Смертники. Мишель знает, что это его шанс изменить жизнь. Быть полезным для Империи. Но он не уверен, что не вмажет капралу на учебке, когда тот заставит его заправлять кровать по линеечке. Озеро, конечно, изнуряет, но здесь он сам решает, как сгрести свою кучу соли. — Драка! — надтреснутый голос пронзает шум, разделяет его на до и после. На секунду в «Солнце» остается только музыка, гул стихает. Потом «Солнце» взрывается. — Драка!!! Потому что из развлечений в Солт-Лейке только самогон и драки. Грохочут столики, в середине образуется место. Двое тягают друг друга за вороты рабочих комбинезонов и нелепо машут руками. Мишель знает их, они из десятой бригады. Они всегда на разогреве. После доходяг выскакивает кто-то из толпы. Потом пара молодых вояк, они всегда дерутся особенно самозабвенно, будто целую неделю ждут этого момента. Потом будет Мишель. Он дернет с бара Пьера и наставит ему тумаков или выцепит кого-то из толпы. Ему плевать. С подвыпившими гражданскими всегда легко. Вояки его особо не трогают, знают, что он будет пинаться не то что до крови, а пока не издохнет. Себе дороже. Мишель тянет в круг Пьера. Тот каждый раз действительно очень старается и искренне верит, что вот сегодня… У него тяжелые кулаки и хороший удар, но тугодум Пьер никогда не поймет, почему проигрывает. — Эй, ты. Мишель оборачивается на голос. Насмешливый, задиристый. Пьер тупо застывает, моргая большими водянистыми глазами. — Я хочу с тобой драться. Солдатик делает шаг вперед из-за спины товарища. Короткая стрижка, прищуренные светлые глаза, тронутая ровным загаром кожа. Ему лет двадцать, не больше. Он крепче и шире в плечах, расслабленный, почти скучающий. Мишель ненавидит его заочно. — Дерись, — Мишель поводит плечом. Солдатик расплывается в широкой довольной ухмылке. Мишель думает, что лучше сдохнет, чем проиграет. Лучше сдохнуть, чем проиграть тому, кем никогда не станешь. Своему идеальному отражению. Они похожи, как родные братья, но между ними расстояние размером в целое озеро. — Дерись, — повторяет Мишель, видя, что солдатик медлит. Отступает на шаг, пружинит на пальцах, разминаясь. Алкаши всегда начинают с широкого замаха. Военные любят продемонстрировать какую-нибудь технику. Этот солдатик не такой. Он кидается сразу, бесшумно, стремительно, тихо, как-то ловко раскручивается и дает Мишелю прямо локтем в лицо. Такой техники он не знает. Такой техники не знает даже полковник местной базы. Потому что это не техника, это подлость натуральная. Мишель не успевает сплюнуть кровь. Старается сразу же вцепиться в солдатика, не дать ему отскочить. Дальше дело за малым. Рвануть за разгруз на груди к себе, двинуть кулаком прямо в нахально ухмыляющуюся морду, праздновать победу. Толпа извергается улюлюканьем. Мишель слишком поздно понимает, что болеют не за него: затылок взрывается болью, он падает навзничь, и горячее сильное тело кувалдой придавливает его к грязному полу. К полу, на который хоть раз плевал каждый житель этой маленькой планеты. — Ни-ко-лас! — скандирует толпа. Теперь он различает слова, как будто удар о пол поставил в его голове шестеренки на нужные места: разом обостряются слух, зрение и способность мыслить. Теперь Мишель понимает, почему болеют не за него. Потому что этот псих с улыбкой-оскалом и яркими блестящими глазами собирается размозжить его голову о кафель. В «Солнце» часто дрались, еще чаще блевали, танцевали на стойке, трахались в кабинках туалета, но еще никогда не убивали. Мишель думает, что если его сейчас убьют, Али обязательно развеет его прах над озером, смешает с солью. Потом соль добудут, отправят на фабрику, измельчат, расфасуют и продадут. Когда Моника в следующий раз будет пить текилу, она слизнет его прах с руки. Это его последняя разумная мысль. Мишель надрывно кричит и отчаянно машет руками и ногами, отбивается до последнего. Во рту металлический вкус крови, в ушах звенит. Он зажмуривает глаза, потому что не может и не хочет видеть лицо напротив. Он не понимает, когда все заканчивается, и заканчивается ли. Все его тело — одно сплошное напряжение. Одна большая боль от кончиков пальцев до макушки. Мишель давно не осознает, где верх, где низ. Пол переодически оказывается то под ногами, то под руками, то прямо перед носом. А потом глаза заливает кровь, и все мешается в пелене. Что он понимает, так это воду. Чужая рука крепко держит за шиворот и окунает. Мишель машет руками, упирается в холодные края раковины, пытаясь оттолкнуться, и против воли вдыхает. Вода заливается в нос и в горло, ледяная и воняющая хлоркой, вода, которой вообще не должно быть рядом, когда какой-то солдатик пытается размозжить твою голову о кафель в баре «Солнце». — Очухался? Голос долетает сквозь вату. Мишель выныривает, отплевывается и глубоко вдыхает ртом. — Слабак, — с издевкой бросает голос и трясет его. Мишель безвольно мотыляется туда-сюда, пытается найти опору, ухватиться руками хоть за что-то. Мир перед глазами вертится, будто в центрифуге. Опора находится. Солдатик хватает его за плечи, ставит ровно, а потом толкает вперед. Мишель ударяется спиной о хлипкую стенку кабинки и прижимается к ней весь, наконец обретая понимание пола и потолка, верха и низа, добра и зла. Солдатик прижимается следом, придавливает, пригвождает. Под его горячим телом и крепкими руками Мишель чувствует себя распятым на липкой стене туалета, испещренной граффити, стикерами и надписями от руки. «Продам самогон. Звони: …» «Устал работать на заводе? Мы поможем.» «Эмили + Стивен = любовь» «Мы все умрем» — Отвали от меня! — кричит Мишель, но голос срывается в надсадный хрип. Сухие губы прижимаются к шее. Солдатик, которого они называли Николасом, ухмыляется, он чувствует это каждой клеточкой своего тела. Чувствует лучше, чем боль в вывихнутом плече, ссадины на костяшках, рассеченный лоб и заплывающий глаз. Солдатик ухмыляется и целует его шею, утыкается носом в изгиб плеча и в линию челюсти, трогает, прикусывает, слизывает кровь вперемешаку с потом. — Вкусный, — плотоядно говорит он и облизывается. Мишель заходится в очередной попытке вырваться, бьется лопатками о стену, надрывно хрипит все ругательства по очереди. Ненормальный. Этот тип из спецназа не просто ненормальный, он конченный отморозок, псих. Мишель знает, что умрет сегодня, и это чертовски странное чувство. Он очень не хочет умирать. Он видел, что ждет его в аду: озеро, лопата, соль. Солдатик хватает его за шиворот, разворачивает носом к стенке и снова придавливает. Мишель понимает, что произойдет с ним прежде, чем он умрет. Догадаться несложно. Пока толпа смотрит очередную драку, за стенкой шоу три в одном: насилие, секс и смерть. — С-сука… — шипит Мишель. Холодная стена прижимается к щеке. Горячие губы прижимаются к шее. Сильные руки, испещренные шрамами, проходятся по животу и бедрам. Сильные руки трогают уверенно, решительно, правильно. Так, что сил бороться не остается. Только прерывисто ловить ртом воздух, зажмурив глаза. Ненавидеть себя. Его. Всю чертову планету и все чертовы планеты во всей чертовой Вселенной. Солдатик спускает с него штаны. Трогает, мнет, лапает, целует в загривок, трется носом, утыкаясь в ворот футболки, прихватывает кожу зубами. Ему мало, он не знает, куда еще запустить свои руки, где тронуть так, чтобы Мишель ненавидел его еще больше — а затем успешно находит эти места. — Красивый, — шепчет солдатик ему в ухо и толкается бедрами, едва размазав по члену слюну. — Дерешься плохо. Но красивый. Мишель знает, что дерется он по меркам Солт-Лейка отлично, и знает, что ни капельки он не красивый. Знает так же хорошо, как и то, что если он сейчас откроет глаза и скосит взгляд, увидит на роже психа улыбку. Но Мишель не открывает глаз. Мишель протяжно стонет от боли, жалости к себе и ненависти к своему телу, которое прогибается навстречу. Солдатик прижимается к нему грудью и тяжело дышит в шею. По коже бегут мурашки, на губах застыл оскал от ярости. По всему телу — одна сплошная боль. Боль, за которой он каждый раз приходит в «Солнце». И совсем другая боль, которая нашла его сама. Мишель думает, что если бы ему нравились женщины, он женился бы на Монике и ушел с озера работать в какое-нибудь другое место. И никогда бы не дрался. — Хороший, — выдыхает солдатик. Беспорядочно прижимается губами к его щеке, скуле, шее, мягко целует за ухом. Гладит по бедру. Мишель не помнит, касались ли эти наглые руки его паха. Наверное, касались. Иначе откуда такое удовлетворение? Шоу три в одном подходит к своему логическому завершению. Время умирать. Солдатик подтягивает ему штаны, вытирает ладони о надписи на стене, потому что туалетная бумага в «Солнце» куда более редкий гость, чем хорошее бухло. «Кодируем. Лечим. Помогаем. Звони: …» «Паспорт Империи, документы, недорого. Убеги от себя.» Разворачивает к себе. Мишеля не держат ноги. Гордость тоже не держит. Гордости больше нет. — Меня Ник зовут. Солдатик не улыбается. Смотрит внимательно. Под носом у него засохшая корка крови, а глаза голубые-голубые. Густые ресницы, порез от бритвы на подбородке, синева синяка на острой скуле. Он больше не случайный вояка из не местных, про которых ему рассказали. Он живой. Вот он, стоит, тепло дышит через разомкнутые обветренные губы и пялится. — Пошел ты нахуй, Ник, — выплевывает Мишель. Мишель делает выбор. Время умирать. Прежде, чем провалиться в черную пустоту, он видит, как Ник ухмыляется. В аду есть не только озеро. Там есть рыжеватые сопки, бараки для заключенных, длинные пустыри и, конечно, завод. По пустырям нельзя ходить: внизу образуются пустоты, наполненные сероводородом, и если ты провалишься в такой, уже не выберешься. Еще в аду есть чахлые пальмы, бетонные коробки домов с тяжелыми ставнями и бар «Солнце». Ад поделен на две части: одна для имперцев, другая — для федератов. Граница проходит прямо посреди спокойной глади соленого озера, а дальше тянется по скалам и сопкам. Границу охраняют вояки — они, конечно, тоже попадают в ад, и у них, конечно, здесь есть своя база. Однако в аду не должно быть Пьера. Потому что таким тупым задницам обычно везет, и они доживают до ста лет даже в непригодных для жизни условиях. Наверное, они просто не осознают, что такое смерть. — Вставай, блин, ты чё, — хнычет Пьер и трясет его за плечи. Мишель открывает глаза. За головой Пьера яркая лампа дневного света. Святой с прямоугольным нимбом. — Чё ты, ну, — Пьер тормошит его, кривит губы и шмыгает носом. — Я думал, ты помер, блин. Мишель расплывается в шальной туповатой улыбке. Он тоже так думал.