Псих

Озеро встречает теплым ветром. Голубоватая вода подернута рябью, натужно гудит комбайн вдалеке. Солнце яркое, желтое, как большая лепешка. Хочется положить в нее фалафель, завернуть и съесть. Лопата врезается в горку соли, поднимает и бросает в вагонетку. Тяпка рассекает воду, подцепляет слежавшийся пласт соли и подгребает то, что подгребается. Позже здесь пройдет комбайн на дизельном движке, снятом с военного корабля. Сейчас здесь комбайны живые, из плоти и крови, шесть штук. Три зека и трое свободных. Мишель прячет лицо под зеленой панамкой. Прячет бордовый засос под воротником рабочего комбинезона. Стыдливо прячет глаза, в которых рябит от бликов на воде и шашечек на платке Али. Сегодня ему нечего рассказать другу. Али заглядывает ему в лицо, ждет, кусает губы, чешет запястье, где зеленым огоньком просвечивает чип заключенного. Ждет. Мишелю нечего ему рассказать. «Здравствуй, друг, я сцепился с солдатиком и мы… В общем, да. Нет, я не… Заткнись, Пьер, нет. Как-то так.» «Братан, мне нравятся мужчины. Нет, я не пидор, просто… Мы подрались, да, вообще-то, это он меня заставил…» «Я хожу драться, потому что люблю боль и мужиков.» Мишель с остервенением подбрасывает вверх горку соли. Мутные маслянистые кристаллики дробью ударяются о бока вагонетки. Ночью их расфасуют, а потом какая-то богатая дамочка будет натирать свое тело косметикой из соли в попытке сохранить молодость. Она купит баночку соли за десятки кредитов и будет тереть ей свою нежную, не знающую солнца кожу. Солью, по которой шестеро неудачников топчутся замотанными изолентой сапогами. — Самогон был невкусный, — вдруг говорит Мишель. — И ни одной красивой телки. А вояки эти… мудаки да и только. Али поднимает на него круглые темные глаза. Мишель никогда не говорит плохо. Мишель всегда рассказывает, что Солт-Лейк хорошеет, и бетонные коробки подкрасили, и раскатали новый асфальт. И люди выглядят счастливее, и пальмы не такие чахлые, как пару лет назад. И самогон холодный и чистый, как слеза. Даже Пьер затыкается, едва открыв рот. Работают молча. Мишель знает, что ничего не расскажет. И все это знают тоже. Солдаты появляются издалека, из-за скалистой косы. Бегут, поднимая рыжеватую пыль. Они все одеты одинаково, в черное, на головах нет беретов, на плечах — знаков различия. Черные кепки, черные футболки, черные штаны, рюкзаки, тяжелые сапоги и бластеры на груди. Они окутаны ржавой пылью и силой. Если ад существует, и если в аду есть озеро, то это — демоны. Мишель отворачивается и яростно забрасывает соль в вагонетку. Совсем-совсем не смотрит, как оседает пыль и как черные ботинки ступают на бугристую белесую корку соли. Капитан подгоняет бойцов, те тормозят, скользят с непривычки, но бегут дальше, по самой кромке, вздымая густые соленые брызги. Ник бежит одним из первых. Мишель легко угадывает профиль, размах плеч и короткие каштановые волосы. Лопата падает в соль. Мишель подбирает, не встречаясь взглядом с рабочими. Надеется, что никто не видит, как дрожат руки. Все тело сводит, перекручивает, выворачивает наизнанку. Ему тошно от самого себя, от окружающих, от жизни. Али смотрит на него с сочувствием. Пьер — с тупым любопытством. Реми — равнодушно, как и положено смотреть на главного, который решает, сколько тебе сегодня махать тяпкой. — Работать! — огрызается Мишель. Утирает жирные от соленой воды пальцы о комбинезон. — Что стоим?! До заката дохрена. Вообще, он хороший лидер. Понимающий, но справедливый. Его слушаются и уважают. Именно поэтому его зовут на работу в тюрьму. Но сейчас он самый поганый начальник бригады в мире. Сейчас он сорвался на своих. Мишель чувствует, что блеванет. Жмурится, сглатывает, унимая нервы. Поднимает взгляд. Солдатики бегут обратно, к глубокому участку, отработанному комбайном. На ходу стягивают одежду, бросают оружие и забираются в воду. Мишель мысленно проклинает того, кто рассказал им о технике безопасности. Лучше бы Нику выело солью глаза за то, что он смотрел на него так. Никто прежде не пялился на него так. Никто прежде не избивал его на глазах у толпы, уничтожая его гордость, и никто не трогал его, словно он действительно красивый. Нужный. Приятный. Солдаты забавляются, бултыхаются, лежат на светящейся в закатном солнце голубоватой воде, расслабляясь. Мишелю противно. Эти пейзажи, белая соляная корка, блестящая на свету, нежный ветер, вода, с тихим шелестом накатывающая на оплывший берег, это все его. Это он может здесь грести соль или не грести, купаться и просто сидеть, подставив лицо теплым лучам солнца. Они — чужие. Мишелю противно смотреть, как тяжелые сапоги военных топчут его планету. — Не пялься, — говорит он Пьеру, который вытаращился, словно озеро вышло из берегов. — Работай. А сам смотрит. Солдатики выскакивают на берег и обливаются водой из канистр, смывая соль. На рельефных телах блестят крупные капли. — Пойдем сегодня в «Солнце»? — робко, заискивающе спрашивает Пьер. — Нет, — отрезает Мишель. Зачерпывает соль, поправляется: — Хочешь, иди один. — Я один не хочу. Лишь когда бойцы строем убегают в сторону военной базы, Мишель может спокойно выдохнуть. Он хороший лидер. Не загоняет бригаду, но выполняет норму. Возвращает в цех вагонетки, полные соли, весь инструмент и всех работников до единого. Кое-как отвязывается от надоедливого Пьера, жмет руку Реми, провожает Али, Тома и Джонни до бараков. Хмурый надзиратель с бластером поперек груди и магнитом для считывания чипов кривит губы в приветственной улыбке. Мишель знает, что зарплата у него гораздо больше, и квартира на пару квадратов просторнее. Но ничего не может с собой поделать. Обменивается с Али короткими фразами. Тоскливо машет рукой. Их разделяет сетка, вертухай с бластером, зеленый чип и несколько грамм наркоты. Он очень не хочет оставаться один. Но от глупых расспросов Пьера воротит. Али забрали. Смотреть Монике в глаза после того, как его возили мордой по полу перед барной стойкой — немыслимо. Мишель сутулится и вжимает голову в плечи. Спасительный рабочий комбинезон запихнут в шкафчик и заперт на ключ до следующего дня. Засосы, царапины и синяки покрывают его тело уродливыми отметинами, как не оттягивай рукава свободной футболки. Двери «Солнца» для него закрыты, пока он не переживет все это внутри себя. Если переживет. Пивнушка у его дома так и называется — «Пристанище». Ночью здесь никого нет. Теплый ветер треплет красный навес, пахнет жареным и прогорклым. Мишель взгромождается на деревянный стул, кивает хозяину: — Налей. У того раскосые глаза и желтая кожа. Может быть, он родился здесь. Может, отбывал срок. Может, прилетел на космическом шаттле за лучшей жизнью. Мишель давится горькой усмешкой и самогоном, разбавленным кислым соком. Соотношение такое, что в голову дает с первого глотка. Тянется к коммуникатору, бессмысленно мотает диалоги. Пьер не прочитано (5) Моничка не прочитано (3) Чат Бригада @Пьер ты где, чувак? Чат Бригадиры @Мишель вам нужна еще вагонетка? Реми Апаздываю, пять менут Мама Привет, мам, как дела? (не прочитано) Тыкает диалог с Моникой. Залипает на фотку, потом пишет пару слов. Чтобы не волновалась. Лучше бы ему нравились девушки. Лучше бы он женился на Монике и никогда, никогда не ходил драться в «Солнце». О красноватую лампу под сводом навеса бьется мошкара. Хозяин "Пристанища" наливает еще. Двумя руками протягивает терминал и склоняет голову в благодарности, когда Мишель оплачивает очередную порцию пойла. Неразборчиво бормочет радио с длинной антенной. Пахнет жареным маслом, скисшими фруктами, сероводородом с озера и запустением. Мишель думает о том, что во Вселенной, в которой есть искусственный интеллект, автопилот для космических кораблей и прыжки в гиперпространстве, он все еще гребет соль лопатой и пьет самогон, который сварганил сутулый старикашка. Во Вселенной, где есть великое множество других ксеносов, ящероподобных и не очень, самый дешевый труд — человеческий. Мишель закусывает жареными орешками. Губы саднит от соли. Снова листает диалоги. Сейчас он ровно в той кондиции, чтобы рассказать Али все. Али сможет понять. Не сразу, но сможет. Только вот у Али нет коммуникатора. У него ничего нет, кроме тюремной камеры и работы на озере. Чужие шаги слышатся смазано, на грани алкогольного бреда и реальности. Зато рука на плече ощущается явно. Мишель бестолково улыбается и нежится от прикосновения, уверенного, но мягкого. На осознание нужно несколько секунд. Несколько долгих пьяных секунд. Мишель бьет в развороте, спрыгивает со стула и сразу отскакивает в сторону. Ник вытирает рукавом кровь из-под носа. Мог бы увернуться, но не стал, зараза. Хищно блестят глаза. — Чего тебе? — Мишель гордо вскидывает голову. На плече еще остается тепло его пальцев. И дикий диссонанс от происходящего. Ник отнимает руку от носа и широко ухмыляется. Кровь размазана по белым зубам. Ненормальный. Пожимает плечами: — Понравился. — А ты мне — нет. — Не ебет, — равнодушно отвечает Ник. Мишель готов прыгнуть, готов вцепиться пальцами ему в глотку и рвать до победного. Но понимает: солдатик переломит его пополам одним движением. Ему дали отсрочку смерти, а не жизнь. — Проваливай, — говорит Мишель. В своей голове он бросается и умирает. — Нет. Выпьем? — Пошел ты. В своей голове он бросается и умирает. В своей голове… Он бросается. Солдатик легко перехватывает его руку и бьет в живот. Мишель сгибается пополам. Еще немного, и он бы выплюнул самогон, орешки и желудок. Хозяин уличной забегаловки прячется под стойкой. Никто не хочет связываться с имперским спецназом. Мишель тоже не хочет, но уже связался. Ник валит его на землю, ударяет затылком об асфальт. Опускается рядом на корточки. — Ну и чего рыпаешься? Мишель подается вперед. Локти горят от столкновения с асфальтом. Порывается сесть, нанести новый удар, но запястье снова сжимают ловкие пальцы. Другая рука уверенно ложится на щеку, привлекает к себе. Солдатик целует коротко, словно здоровается. Тепло выдыхает в губы: — Я не хочу с тобой драться. Боюсь убить. Мишель пытается оторвать его ладонь от лица. Пытается, но он слишком силен по меркам алкашей из «Солнца» и слишком слаб для имперского бойца. — Ну так убей, — зло скалится он. Солдатик целует снова, глубже, напористее. Это ощущается лучше, чем драка, гораздо лучше, чем с девчонкой, и в миллиарды раз лучше, чем одиночество. Пьяное тело хочет большего. Закрыть глаза, ответить на поцелуй, прижаться ближе, впитывая тепло чужого тела. Мишель слишком истосковался по страсти. Слишком сильно загнал себя трудом и тренировками, мысленно поставив на себе крест. Если бы ему нравились женщины, он бы женился на Монике. Но без нее он не хочет быть ни с кем. Лучше одному, чем с залетным солдатиком, который извозил его носом по полу «Солнца», взял силой в кабинке туалета и теперь целует на асфальте перед пивнушкой. Слишком хорошо целует. — Ты такой… Необычный, — говорит Ник. Мишель усмехается ему в губы. Ник целует его щеки, спускается ниже, беспорядочно прижимается губами к шее, облизывает старые засосы и оставляет новые. У ненормального точно фетиш. — Ненавижу тебя, — сквозь зубы выдавливает Мишель. Он знает, что он обычнее некуда. Знает, что даже Пьер куда интереснее в своей искренней наивной тупости. Знает, что солдатик говорит это каждому, кого трахает, пока их группе дают отдых на одной из планет огромной космической Империи. Но до чего одурительно хорошо. Мишель предает себя второй раз и целует порывисто, остервенело. Солдатик ухмыляется, тянет его к себе, рывком поднимает. Не дает время отряхнуться, лапает везде, будто Мишель не валялся только что на грязном асфальте. — Ты далеко живешь? — спрашивает хрипло. Мишель отрицательно мычит. Ему на самом деле плевать, где он живет. Он готов трахнуться прямо здесь, на глазах хозяина пивнушки. — Пойдем к тебе. Голову сносит от шепота в ухо, самогона, его рук на бедрах и очередного влажного поцелуя. Мишель машинально показывает дорогу. Спроси его кто, он не назвал бы и своего имени. В мозгу намертво приросло одно: «Бригада номер три! Норму сдали!» Ему положена квартира-ячейка в жилом корпусе номер десять. Корпуса воткнуты в рыжеватый пустырь словно надгробия. Строгие, прямоугольные, скорбного серого цвета. У всех все одинаковое: плита из двух конфорок, холодильник метр в высоту, узкая койка и маленькая душевая. Несколько квадратных метров личного пространства. Разница с тюремной камерой достаточно существенная: здесь не обыскивают. Пока не накосячишь, конечно. Вдвоем им слишком тесно. Ник ударяется спиной о кухонный шкафчик, толкает к стене. Что-то с грохотом падает, обрушивается, но Мишелю плевать. Пусть соседи вызывают ментов. Он будет забавляться, глядя, как вытянутся их рожи, когда они увидят имперского солдата. Абсолютно ненормального и отбитого солдата, который сейчас широко ухмыляется и больше всего на свете хочет его трахнуть. Они не доходят до кровати пары шагов. Мишель взмывает в воздух, цепляется за солдатика руками и ногами, хотя тот легко удерживает его на весу. Перед глазами абсолютная темнота, под лопатками холод шершавой отштукатуренной стены. По телу — его широкие горячие ладони. На губах его губы. У Ника жёсткие короткие волосы, полные желания безумно блестящие глаза и литые мышцы. Мишель судорожно ловит ртом воздух и болезненно выгибается, когда его роняют на кровать. Ник наваливается сверху, прижимая горячим телом. Это в сто раз лучше, чем в туалете. Так хорошо, что по телу струится пот, а внутри все сводит от желания. — Ты нереальный, — шепчет Ник. Мишель хочет его. Он ненавидит себя за это, но не может остановиться. В нем слишком много самогона, усталости и разочарований. Опасный коктейль. Ник оттягивает момент. Гладит, целует везде, докуда может дотянуться, кусается. Кожа к коже — прекраснее, чем что бы то ни было. Мишель откликается на прикосновения, хочет быть ближе, ближе, еще ближе. Хочет ощущать его внутри себя. Просить не нужно. Ник берет его резко, без подготовки, вбивается нетерпеливыми толчками. У него на лбу испарина, губы разомкнуты, дышит прерывисто. Больше никакой безумной ухмылки. Мишель царапает его напряженные плечи короткими ногтями и стонет в голос от удовольствия и отчаяния. Мишель не понимает, когда все заканчивается. Ему все равно, в своей ли он квартире и какой завтра день. По телу течет блаженство, простыни мокрые от пота. Жарко. Он абсолютно измотан, потерян, выжат, опустошен. Ему кажется, что он лежит на воде, и плотная гладь соленого озера мерно покачивает его. Тягучее, ленивое удовольствие уносит вдаль. По коже снова ползут чужие руки, бессовестные, горячие, покрытые мозолями и шрамами. Переворачивают на бок, целуют под левой лопаткой, от чего заходится сердце. Ник подтягивает его к себе, прижимается сзади и тычется губами во влажный висок. Как долго солдатик был на прошлой миссии? Мишель не знает. Точно достаточно, чтобы изголодаться по прикосновениям. — Завтра я уезжаю с ребятами на северную границу. У вас тут федераты разбушевались, — шепчет Ник. Сквозь сон Мишель с трудом соображает, о каких таких федератах идет речь. Потом вспоминает. Они на Авроре, маленькой соленой планете посреди безбрежной Вселенной. Половина планеты принадлежит имперцам, половина федератам. А Ник чертов солдат чертовой армии. Элитный как-его-там солдат. — М-м, — тянет Мишель. — Нас сюда забросили отдохнуть, — продолжает он, — но раз такое дело, чего не пострелять ящериц. — М-м, ящериц. В нем слишком много самогона, чтобы помнить, что большая часть федератов — гребаные ящерицы. Очень хорошо вооруженные и оснащенные технологиями ящерицы. — Когда я вернусь, я найду тебя. Ник целует за ухом. Мишель стряхивает с себя сонное оцепенение, спрашивает: — Ты всем так говоришь? — Тебе. — И сколько у тебя таких, как я? — Таких, как ты — ни одного. Влажный поцелуй в стриженный загривок. — Пиздишь. — Нет. Прикосновение обветренных губ к плечу. — Сколько? — Ты лучший. Понял? Мишель зажмуривается. Не верит. Тоскливое одиночество затапливает его изнутри. Он прижимается к чужой теплой груди в попытках согреться, но по телу все равно бежит предательская дрожь. — Я ни с кем не целуюсь, — вполголоса говорит Ник. — И ни с кем не дерусь прежде чем потрахаться. Мишель взвешивает оба аргумента и находит второй более весомым. — Почему спецназ? — Мне нравится то, что я делаю, — спокойно отвечает солдатик. — И я делаю это хорошо. «Мне нравится убивать, » — переводит Мишель. — «И я делаю это хорошо.» Когда псих наиграется с ним, лучше бы он убил его. Мишель ощущает себя заранее брошенным и отчаянно жалеет, что влип в это дерьмо. — Для многих это шанс начать с нуля. Шанс стать лучшей версией себя, — продолжает Ник. — Разве ты не хотел бы? — Нет. — Я люблю космос. Звезды в иллюминаторе, планеты, вот это все. Люблю путешествовать. Последняя миссия была в джунглях, представляешь, там такие непролазные леса, обезьяны, змеи во-о-от такие… Ник делает жест рукой, потом снова обнимает его поперек живота. Мишель представляет себе рыжих непоседливых обезьян, кайманов в бурном потоке реки, тропический ливень. Представляет планеты-пустыни и планеты-ледники. Представляет безграничный космос, шаттлы, базы и корабли, висящие в нем, как соринки в стоячей воде. Представляет темноволосого солдатика с широкой ухмылкой и бластером в руках. У него позывной «Псих», шальной блеск в глазах и команда из первоклассных бойцов. Мишелю нечего рассказать в ответ. Весь его мир — это озеро и чахлые пальмы. По щеке скатывается одинокая горькая слезинка. — Твоя планета очень красивая. Как ты, — говорит Ник. Мишель запоминает теплые губы на плече и шее, пока не проваливается в сон.