pinkish attrition

Я всё ещё помню его серые глаза, сбивчивый шёпот в самое ухо и большие ладони. Помню горящий взгляд и искорки от прикосновения кожи к коже. Помню, как обжигали его вечно холодные руки. Помню дурацкую ромашку, скрученную кольцом, помню дурацкую радость, дурацкий день, дурацкую бутылку и небрежно брошенные слова. Помню мягкие поцелуи, горячий воздух и до неприличия плавные изгибы в серебристом свете луны. Помню покладистое "Я буду гордиться тобой", тихое "Давай" и влажную русую чёлку. Когда всё пошло не так? Сколько он притворялся и зачем? Сколько было честных "Я люблю тебя"? Наверное, было весело. Я до сих пор смеюсь. Я ничего не ждал и ничего не получил. Которая эта сигарета? Каждый раз забываю, всматриваясь в грязный розоватый пластик. Только он всё такой же: потёртый корпус и глубокие зазубрины у основания. "Как ещё не развалилась?" — единственная мысль в голове перед тем, как зажигалка снова щёлкает. Огонек едва живой, но этого хватает. Закрываю глаза, выпуская дым в ночное небо. На улице душно, футболка неприятно липнет к телу, и едва ощутимый ветерок чувствуется как спасение. В квартире тоже душно, воздух давит со всех сторон, и кружится голова. Сзади слышится шорох, мягкий скрип половиц под осторожными шагами, и на плечи ложится приятная тяжесть объятий. Кожи касаются сухие губы, и я мысленно усмехаюсь: "Совсем как у него". Глаза всё ещё закрыты, и бархатный полушёпот звучит, словно сквозь толщу воды. Не разбираю ни слова, даже имени этого парня не помню. Очень жестоко. Тону я уже давно и каждого, кто за меня цепляется, тяну за собой. Ни стыда, ни совести. Да ничего, если честно, уже не осталось. Только обида. Она горчит на губах, и привкус у поцелуя противный. Но я не отстраняюсь, позволяя парню делать всё, что захочется. Прижимаюсь спиной к стеклу и открываю глаза, ловя нечитаемый взгляд. Он всё знает.