Malagueña salerosa, или Однажды в Кэналлоа

Рокэ остаётся до вечера. Во-первых, идти все равно некуда. Во-вторых, где ещё можно послушать сплетни, поиграть на гитаре, спеть и станцевать. И посмотреть на диво дивное: Окделла, танцующего фламенко. Хотел было сходить домой за гитарой, но оказалось, что Суавес сохранил его первую, которую подарил Карлос. Старый инструмент, конечно, не идёт ни в какое сравнение с его концертной красавицей (верхняя дека из кедра, нижняя — из черного дерева). Но… не зря говорят, что первая любовь — на всю жизнь. Рокэ держит простую, изящную гитару. Хуан хорошо её хранил, она не рассохлась, не исцарапалась. Немного расстроена, но не так сильно, как должна бы. — Хуан, ты играешь? — Конечно. Мы здесь все играем, не музыкантов же нанимать? — На ней играешь? — Рокэ не может понять, что чувствует сильнее: ревность, что его девочка пела в чужих руках, или радость, что она не тосковала забытая и молчаливая. — На ней. Ты не говорил, что нельзя. Вообще предлагал продать или подарить кому-нибудь из знакомых мальчишек. В голосе Суавеса явственно звучит возмущение его собственническими замашками. Рокэ решает: что ни делается, всё к лучшему. Ему не придётся тащиться в особняк за инструментом, потому что его старая подруга в отличном состоянии. Благодаря Хуану. — Ты всё правильно сделал. Спасибо. — Будешь играть сегодня? — Буду. И петь. И танцевать. Я… соскучился. Гитара так хорошо лежит в руках, ладно прижимается задней декой; так завлекающе подставляет гриф… словно шепчет: возьми меня, сыграй на мне, сделай меня счастливой. Рокэ не может оторваться от своей самой первой возлюбленной. Настраивает нежно, едва поворачивая колки. Скользит пальцами по металлическим струнам и они издают этот скребущий душу, ни с чем не сравнимый, звук. Когда наконец звучание его удовлетворяет, он просто играет быстрый перебор, для удовольствия. — Хуан, ты ведь знаешь, что я выступаю под псевдонимом? Не свети моё имя сегодня. — Ладно… — согласие звучит с некоторой неохотой. — Как там тебя зовут в твоих столицах? — Не притворяйся, что не помнишь, — смеётся Алва. — Ты же мне письма писал. — И внезапно меняет тему. — Споёшь ту песню, под которую танцевал отец на празднике Летнего Излома? Ну помнишь, это всего один раз и было! — Да уж, такое разве забудешь? Всех за пояс заткнул, всю молодёжь. А ведь уже хорошо за пятьдесят ему было… Чего б не спеть, спою. Тоже хочешь молодёжь заткнуть за пояс? Хуан насмешливо щурится, но это не злая насмешка. Скорее, удовлетворённая. Мол, сколько бы ты ни шатался по белу свету, а Кэналлоа у тебя в крови. К вечеру столы и стулья выносятся на улицу. Организуется таблао*.Танцевать в помещении тесно и жарко. Тем более, когда посмотреть хочет столько народу. Рокэ не ожидал такой толпы. В Алвасете никого не удивишь танцами, танцуют все и по любому поводу, будь то хоть свадьба, хоть похороны. Люди приходят с гитарами. У женщин в руках кастаньеты, а в волосах — цветы. Такое впечатление, что народ собирается провести здесь большую часть ночи, и музыканты заранее готовы меняться, чтобы отдыхать. На самом деле, отдыхать — значит отложить гитару и пойти отстукивать сапатео** по деревянному настилу, который укладывают поперек улицы работники ресторана. Фламенко не признает ни возраста, ни пола, ни социального статуса. И Рокэ знает, чувствует, что сегодня будет танцевать, как давно не танцевал. Может быть, ради этого он и приехал?.. Окделла он узнает сразу: кто ещё может возвышаться русой выгоревшей макушкой над всеми остальными? Тем более, с ним Альберто Салина и Паоло Куньо. Рокэ не хочет, чтобы они его узнали и скрывается в помещении. Он выходит к таблао уже с гитарой, после того, как Хуан со всем доступным ему пафосом (а этого добра у него находится в избытке) объявляет: — Сегодня для нас играет лучший гитарист Золотых Земель и уроженец Алвасете Рубен Аррохадо! Вокруг много молодых людей, которые никогда не видели ни его, ни его отца. А значит, и не поймут, кто именно перед ними. Старшие же просто сделают вид, что не узнали. Алва давно смирился с мыслью о том, что не только отец считал его предателем, но и всё Алвасете. А может, и весь Кэналлоа. И при встрече от него отвернутся, не поздоровавшись, все те, кто знал его ребёнком, подростком и юношей. Он с самым невозмутимым и независимым видом усаживается, устраивает гитару на коленях, берёт первый аккорд… Голос Хуана присоединяется сразу. Нет, он поёт не ту песню, о которой они говорили, ту он споёт позже, когда Рубен положит гитару, чтобы станцевать. Вступают еще гитары. Присоединяются женские голоса и хлопки в ладоши. В круг выходит женщина, немолодая, не слишком стройная, но статная и уверенная в себе. В движениях — много лет исполнения фламенко, опыт чувств и умение рассказывать. И вот уже не видно ни прожитых лет, ни полноватой фигуры. Только история страсти, привязанности, потери и одиночества. За дорой на помост выходят две дориты в одинаковых платьях и с белыми цветами в волосах. Рокэ играет алегрию***. Девушки танцуют слаженно, движения отточенные, каблучки стучат в такт, ни разу не сбиваясь. Треск кастаньет переплетается с хлопками певиц. Выступление прекрасно отрепетировано, и зрители с удовольствием выкрикивают традиционное «оле!», но артисткам не хватает чувства, огня, без которого нет настоящего танца. Люди пьют вино, танцуют, поют, кричат, смеются… Рокэ играет самозабвенно, он забыл, как легко под пальцами рождается эта музыка, музыка его земли. Сигирийя*** сменяет солеа***, после саэты*** снова звучит алегрия… Это счастье. Он счастлив. Он уже давно не смотрит на танцоров, он отдался канте хондо****. В момент, когда Хуан замолкает, закончив песню, сам берёт на себя роль кантаора*****, начиная солеа, которую однажды написал в тоске по погибшей любви. А Хуан идет на таблао. Боль Рокэ, однажды потерявшего любовь, видимо, отозвалась в его сердце похожей болью. И он всем телом выкрикивает её, остервенело выбивая ритм своего измученного сердца по доскам настила. Сколько нерастраченной страсти, сколько никому не нужной нежности осталось в этом человеке! Рокэ думает, что в Олларии такой танец сопровождался бы гробовой тишиной. Здесь с Хуаном истекают кровью потери все зрители, хлопая ритм в ладоши, выстукивая кастаньетами и подпевая мотив. И им обоим становится легче. Крикнув в потемневшее небо последнюю ноту, певец почти бросает гитару, чтобы уйти в темноту. Никто не идет за ним, понимая нужду в одиночестве. И Алва, которого считают равнодушным и бессердечным, наконец может разрыдаться. Четыре года назад, после гибели Джастина, где тогда были слёзы?! Не было их. Ни слёз, ни горя. Лишь чувство бесконечной пустоты, дыры в душе, которая, казалось, никогда не затянется. Потом затянулась, конечно. Во всяком случае, концерты, преподавание, гастроли притупили это чувство. Главное — вымотаться до такой степени, чтобы прийти домой, упасть и заснуть. Тогда-то и появились в жизни Рубена Аррохадо и тир, и тренажёрный зал, и любовницы на одну или несколько ночей… Но полностью пропало желание писать музыку. Только эта песня… Рокэ кажется, что он не сможет остановиться до конца ночи. Но слёзы быстро заканчиваются. Отдышавшись, он идет к маленькому фонтану, что журчит у стены, умывается, заново собирает влажные растрепавшиеся волосы в хвост. Хондо сменился фаррукой***, и даже отсюда слышно, что танцуют трое. Алва думает, что надо посмотреть, вдруг это неразлучная троица Окделл-Салина-Куньо? И не ошибается. Парни хороши! Ловкий и лёгкий Паоло, дерзкий Альберто. И высокий, гибкий и сильный Окделл. Если бы Рокэ сказали, что надорец, с их культом скромности и скрытности в чувствах, может так выставляться напоказ, он бы долго смеялся. Но то что он сейчас видит — не смешно. Юноша прекрасен. Всё в нём — огонь, удаль, сила и грация. Каждое движение рук, поворот головы, дробный перестук каблуков словно говорят: посмотри на меня! Ты видишь, сколько во мне жажды жизни?! Ты видишь, я ничего не боюсь. А ты можешь так? Берто и Паоло наступают на Окделла, имитируя нападение. Окделл делает выпад навстречу, отвечая на изображаемую угрозу. Дробь сапатео завершается стремительным вращением. Он то замедляется, плавностью движений демонстрируя красоту своего тела, то срывается в бешеный темп, словно летит по таблао… Куньо и Салина уже отошли к краям настила и хлопают в ладоши, поддерживая друга. Окделл — Ричард! — в простых чёрных джинсах, но в специальных туфлях, подбитых гвоздиками для правильного звучания дробей; в белой футболке, но с алым напульсником на левом запястье, рассказывает о том, как здорово быть молодым, красивым и бесстрашным. Рокэ Алва смотрит и не может налюбоваться этим неожиданным изяществом северной стати. В памяти всплывает песня, даже не кэналлийская, так, подделка… О грациозной девушке из Малаги. Эта песня подходит Ричарду Окделлу. И все же… Есть кое-что, пока для него недостижимое. Рокэ похабненько ухмыляется. Очень похоже на то, что Окделл — девственник. Это видно по той невинности, с которой он танцует. По тому, как НЕ демонстрирует мужскую агрессию. Как НЕ предлагает себя в качестве любовника. Юноша ещё не знает, как это чувствуется телом. А Рокэ знает. Когда танцор замирает вытянувшись струной и вскинув руку в финальном жесте, зрители взрываются криками и аплодисментами. Окделла действительно здесь любят. И Рокэ может понять, за что. Ричарду протягивают бокал, он кивает в благодарность, снова с этой невозможной грацией. Запрокидывает голову, допивая вино со дна, и Алве кажется, что на эту шею сейчас с вожделением смотрят все женщины, мечтая пройтись по ней губами. А может, и не только женщины. Во всяком случае, сам он точно не отказался бы. «Это просто похоть, вызванная танцем и музыкой. Это пройдет», — думает Алва, приближаясь к таблао, стягивая на ходу рубаху и распуская волосы. Он хочет танцевать сейчас, сразу вслед за этим надорским… мальчишкой. Показать ему, что такое страсть, как двигается тело, знающее напряжение и экстаз плотской любви. Перебить впечатление, которое он оставил у зрителей. У ЕГО людей. Гитарный аккорд — и перестук каблуков. Ещё аккорд — и вместе с дробью взлетают руки. Пальцы раскрываются веером, кисти плавно, даже как-то тягуче проворачиваются вокруг оси, напоминая о том, что фламенко пришел в Кэналлоа с морисками. Аккорд — и вступает голос. Хорошо, что Хуан решил отдохнуть, песня о которой они договорились, не подходит для той истории, что хочет рассказать Рокэ. А он рассказывает телом о теле. О том, как оно гибко, как перетекают мышцы под заблестевшей от пота коже. О том, как оно может касаться себя — и точно так же кого-то ещё. Неторопливые чёткие сапатео сопровождаются то хлопками, то прищёлкиванием пальцами, то плавными движениями рук и кистей… Ритм ускоряется, и Рокэ кладет левую руку на пряжку ремня, засовывая большой палец за пояс брюк. Слегка расставленные пальцы ложатся на гульфик, привлекая внимание к области… ну в общем, туда. Это не совсем приличный приём и, по большей части, не одобряемый, но ему наплевать. Он слегка склоняется корпусом вперёд, сильнее акцентирует движения бёдрами, чтобы в следующий момент резко выпрямиться, откидывая назад спину и голову. Он знает, насколько выгоднее смотрятся в танце длинные волосы, и пользуется ими, как ещё одним инструментом обольщения. То прячет за ними лицо, то резким движением головы отбрасывает назад, демонстрируя линию шеи и плеч… Отходит к левому краю таблао, чтобы дать себе место для длинной дорожки шагов, прыжков и вращений. Наискосок вылетает из тени, что притаилась у краёв ярко освещённого помоста. И замирает перед зрителями, раскинув крыльями руки в финальной позе. Криков, свиста и аплодисментов ему достаётся точно не меньше, чем Окделлу. Но больше ли? Хотят ли его сильнее, чем северянина? Внезапно Алва понимает, как это неважно. Он вытанцевал свою досаду, цинизм и собственничество. Он чувствует себя… чистым. Даже несмотря на то, что по коже стекают капли пота. Рокэ Алва впервые за много лет чувствует себя свободным. — Ричард, дорогой, ты что, уже станцевал? — звонкий голос настолько пронзителен, что заглушает и музыкантов и певца. Ответа не слышно, но по продолжению всё понятно и так. — Я так хотел танцевать с тобой! А ты меня не дождался. В пронзительном голосе за нарочито капризным тоном звучит обида. Рокэ, успевший обтереться влажным полотенцем, но без рубашки, выходит посмотреть, кто там обижается на Окделла. Эти золотые кудри и острые скулы он не спутает ни с чем. Альдо Ракан, внук Матильды. Друг и прачка для денег многих бандитских группировок.