Жил был кот (Фима)

Иван вдруг осознал, что бывал у Гилберта чуть ли не через день, хоть и не хотел злоупотреблять гостеприимством. Младенец часто плакал и Иван не высыпался. Иван решил для себя, что совершенно точно не станет заводить детей в ближайшем будущем, не после такой наглядной демонстрации. Оле он, конечно, говорить ничего не стал, да и что она сможет сделать: колики и лезущие зубы не прекратят причинять боль просто по тому, что Иван, видите ли, не высыпается. Да и Оле было куда хуже, чем ему: одна в чужой стране, запертая в четырёх стенах с младенцем, изолированная от общества. Однажды Иван застал её рыдающей вместе с плачущим сыном на руках, но не смог себя заставить подойти к сестре и утешить её, и это его убивало. У Гилберта Ивану было спокойно, да и Гилберт почти не бывал дома. Слишком деятельный, тот занимался с десятком дел одновременно, так что домой возвращался часто к полуночи, и уставший как собака. *** Однажды Гилберт вернулся раньше обычного и застал Ивана хозяйничающим на кухне. Иван, смущённо переминавшийся с ноги на ногу, с трудом выдавил из себя сиплое «привет». — Что на ужин? — Макароны. — А лазанью можешь? — поинтересоваться Гилберт. — Да. — Заебись. — Только не сегодня, — начал Иван, и захохотавший Гилберт хлопнул его по плечу. — Да не парься. Я в плане еды вообще непритязательный: могу картошку есть утром, в обед и вечером. Это было странно: в университете Гилберт Ивана игнорировал, они могли и словом не перемолвиться за время пар. В общем, на людях между ними ничего не поменялось, но дома Гилберт Ивану всегда был рад. Забавно, что их отношения наладились благодаря картошке, когда ни факультет, ни общие друзья не смогли этого добиться. *** Фима точил когти о корягу и рассерженно шипел на Ивана. — Ну прости. Тебя выпускать пока рано. Да и питомец Гилберта будет не в восторге. Вольер тебе сделали большой и с красивой лежанкой, а ты вредничаешь. *** Иван сам не заметил, как уснул на диване, а всего-то прилёг на минуту, чтобы полистать ленту в фейсбуке. Проснулся укрытый покрывалом и со спящим под боком котом-альбиносом. Из кухни пахло свежезавареным кофе. Иван коснулся блестящей шёрстки, и кот тут же распахнул алые глаза. Вытянулся, вбив когти в обтянутое джинсой бедро, наградил презрительным взглядом и лёг обратно досыпать. Видимо, Иван в его понимании был менее опасен, чем Фима. Это было даже немного обидно. Он коснулся кота между ушей и тот принялся тарахтеть, как старый, повидавший виды трактор, подставил голову Ивану под ладонь. Фима никогда не позволял себе настолько явно получать удовольствие от присутствия человека. Гилберт, стоявший в дверях с чашкой кофе, фыркнул. — Вот пидор шерстяной, везде первый успевает. Будешь? Последний. *** Пока Гилберт курил, Иван успел выдуть полчашки. Кофе был вкусный, ни чета тому, что приходилось обычно пить. — Как его зовут, кстати? — Кого? — Твоего кота. — Кот. Иван улыбнулся. — Это слишком плохо, чтобы быть правдой. Ты не можешь быть настолько скучным. — Я полон сюрпризов, — осклабившись, выдал Гилберт и отнял у Ивана чашку. — Он отзывается на «мразь» и «куда бля». Для справки: я к этому отношения не имею. Кофе в чашке был всего на один глоток. *** Иван осторожно прикрыл дверь, стараясь издать минимум шума. Впрочем, Оля явно не спала: Иван уловил тонкий запах табака и яблок, как только вошёл. Оля сидела на подоконнике в гостиной, обняв колени. Качалась из стороны в сторону, словно пытаясь убаюкать саму себя. — Хорошо, что это не девочка. Нельзя приносить девочек в этот мерзкий уродливый мир, — громким шёпотом сказала она, и заплакала. Тихо-тихо. Громко — нельзя, разбудит ребёнка, а она не вынесет, она просто не вынесет. Иван весь сжался, застыл каменным изваянием, не способный сделать ни шага. В такие моменты ему хотелось заплакать вместе с ней — от беспомощности. Его старшая сестра, заменившая ему родителей при живых отце и матери, никогда не унывающая девчонка с сияющими глазами, превратилась всего за один год в ком из боли и отчаяния. Ноги были тяжёлыми, словно налились свинцом, но Иван сделал шаг в её направлении, обнял крепко-крепко. Как бы ему хотелось забрать хоть часть того кошмара, что ей пришлось пережить. — Мне очень жаль. Она не должна была вынашивать этого ребёнка, она не хотела его, но её лишили выбора, как лишили двадцать миллионов женщин. И это в Европе, в двадцать первый век.