Плацебо

      Глухие басы в динамиках машины затираются шуршанием одежды и влажными проскальзывающими звуками. Дыхание сбивается где-то на промежутке между прикосновений кожи к коже и на мажущих вдоль линии челюсти, подбородка, но уже безусловно промазывающих мимо припухших губ поцелуев. Стёкла салона машины в плотной плёнке температуры, которая резко контрастирует с первой сентябрьской прохладой улицы, и каждое новое с придыханием только усиливает этот эффект.       Приспущенные вещи, смуглая кожа, нагло задранный свитерок светловолосого паренька, и не менее наглые темнеющие засосы на его же груди. Пространства водительского места никогда не бывает достаточно для таких вот поездок, и сидящему формально у руля то и дело приходится сильнее прижимать уже теряющегося в ощущениях светловолосого, что, собственно, также не играет на руку выдержке. Стрелка заведённости неуклонно стремится к срыву, и это улавливается в рваных движениях насаживающегося сверху в голубеньком свитерке на крепкие бёдра водителя. Обрывающиеся стоны пиковой точки отражаются ухмылкой на лице последнего же, и он, оставляя игры в застенчивость и подцепляя голубую ткань, обхватывает у основания возбуждённую плоть партнёра, толкаясь ещё более грубо под хриплые возмущения принимающего. — Хва, блять, — надлом бровей и жалобное закусывание губ контрастирует с грубым оттягиванием чёрных волос названного. — Не будь козлом… — Ты сам начал, Ёсан-и, — ускоряющиеся толчки и перевод наклона ближе к рулю, предусмотрительно со знанием придерживая спину недовольного от соприкосновения с клаксоном. — Умей принимать поражение. — Так я же…       Невыносимо стягивающий узел в паху забирает у Ёсана все права на возмущения, предоставляя из ряда возможностей только жалобно дышать через нос и, всё так же цепляясь за шею темноволосого, смотреть как тот продолжает вдалбливаться в горячее нутро. — Поможешь мне? — полуулыбка с ямочкой и подмигивание сжирают и те оставшиеся возможности, заставляя Ёсана протяжно простонать, зажмурив глаза в беспорядочно накатывающих волнах наслаждения. Никогда. Никогда не делать ничего, не подумав, как минимум, трижды. Это же есть в пометках у Ёсана? Да точно… Так а что сейчас? — Ну же, малыш, совсем немного…       Сонхва влажно ведёт языком от ключицы к изгибам шеи, прощупывая пульсирующую артерию, а пальцами чуть сильнее надавливает на член, не прекращая собственных точных движений внутри парня. Жадно глотая воздух, Кан дёргается пока песня достигает хоруса, и, соскальзывая ладонями вниз по скрипучей кожанке, полностью заваливается на удерживающую его сзади руку. В толчках он таки принимается понемногу сжиматься вокруг Сонхва, чтобы довести того до разрядки, и мокрое посасывание мочки уха мелькает в сознании положительным знаком на продолжение. — Хороший мальчик.       От этого Ёсану только постанывать и продолжать, продолжать. Чтобы Сонхва был доволен. Не потому, что наслаждение как-то стоит в приоритетах светловолосого, просто есть другая правда. Начиная от того, как Кан сел в машину, она выписывается в том почти уверенном перебирании на колени под почти понимающий взгляд темноволосого и том в долгом, словно вновь изучающем, созерцании друг друга. Дальше она в уже совершенно неуверенном приближении к лицу и в первых таких глупых попытках целовать, чтобы всё осталось, как и всегда, хоть всё уже иначе. Глупо. Правда в быстро сорванном дыхании, когда поцелуи неуклонно становились настойчивее и глубже, ведь Пак никогда не отличался выдержкой в отношении такого Ёсана. И плевать, что всё уже не так, как раньше — всё та же правда говорит, что в этом моменте об этом можно забыть, Ёсану катастрофически нужно это сделать. Просто не думать, следуя совету самого же Сонхва. И кайф, который дарит Пак слишком охуенный, чтобы хоть немного не попытаться. Не загоняться. Просто прикосновения, просто немного приятного жара по телу. Свитерок задран, джинсы сняты, а пресс у Сонхва очень прочерченный. Очень. Ёсан это помнит, Ёсан это проверяет. Он просто хотел бы, чтобы ничего не менялось. Просто приятно, и чтобы это не делало больно. Только не Сонхва… — Хва-а, — почти жалобное позыркивание на мучителя и первые требовательные толчки в руку. — Ты же не хочешь, чтобы я был мальчиком из хёнтай-манги? — призывное подталкивание и высовывание розоватого языка с закатыванием глаз, на что темноволосый насмешливо морщит нос и смотрит так нежно. — Фу, — полуулыбка. Ещё один зачёт для закрепа уже на кановские фетиши, и ещё более настойчивые толчки, сильные сжатия, чтобы наконец увидеть на лице Сонхва граничащее с удовольствием прикрытие глаз. — Живые эмоции лучше, — расцветающая широкая и приближение к губам, на которых темноволосый оставляет тягучий поцелуй, ослабляя хватку руки и медленно-лениво проводя ею по всей длине. И Ёсану достаточно, чтобы в мучительной неге простонать во влажные прикосновения губ, оттягивая пальцами чёрные пряди, кончая в презерватив, надетый всё тем же предусмотрительным Паком. Потому что свитерок голубой и его жалко. А ещё потому, что кому-то нужно идти на пары.       Магнитола крутит вторую часть плейлиста с флешки, и Ёсан, надевая уже на пассажирском сидении свои светлые скинни, вновь отмечает, что вкусы Пака нигде и никогда не пересекутся с популярными течениями. Тяжёлый рок, пост-панк, гранж, психоделика, альтернатива… У Сонхва это словно всё по полочкам вкусовых восприятий, и Ёсан в этом всём странный аниме мальчик. Экзотика. Пушистый свитерок на грубой коже чёрной куртки. Не сошлись бы ни при одном условии, помимо общего детства, юности и гендерных предпочтений. Между ними не было соприкосновений, не было схожести, но они всё равно были вместе с тем первым наглым поцелуем, когда Сонхва двадцать, а Ёсану только исполнилось шестнадцать. Тогда День Рождения ещё был. После этого четыре года, и тоже многое. Было… Теперь же у них универ один и тот же, с той единственной разницей, что Ёсан вот поступил, а Пак на три курса старше и на другой специальности. И если речь о том, что кого-то ждут первые пары, то этот кто-то совсем не Сонхва. Как ни странно, теперь у них немного больше схожего, но… Глупо это всё — так Кану кажется.       Суетливо зачёсывая пальцами светлые пряди, Ёсан завязывает их в небольшой хвостик на затылке и бросает взволнованные взгляды на дисплей магнитолы. 07:40. Двадцать минут до начала. А сел он в машину минут тридцать назад. Чёрт. И ведь не пожалуешься на качественность то. — Да не торопись ты так, — застёгивая ширинку, Пак с мягкостью наблюдает за тем, как светловолосый закусывает губы и хмурит брови, пытаясь привести себя в порядок. С выдохом, Сонхва опускает зеркальце над пассажирским сиденьем и, проходясь пальцами по светлым волосам, выпускает несколько прядей на глаза. — Можешь ещё и макияж проверить, мы дважды успеем доехать. — Неужели ты всё рассчитал? — с язвительностью отвечает на чужую любезность, но, оглядывая себя в отражении, привнесённые темноволосым изменения оставляет. Косметичка, тюбики, и Кан добавляет чуть больше хайлайтера у внешнего уголка глаза.       Молча прослеживая манипуляции парня, Сонхва качает головой и опускает ручник, трогаясь от дома Ёсана. Он знает, что тут никто и ничего не рассчитывал. В особенности возможность траты времени и мотивы. Но светловолосому действительно лучше так. Не загоняясь. — Конечно, и с тобой я был близок к поражению, — убирая ненужные эмоции, темноволосый подмигивает сидящему на пассажирском и, с уничижительным взглядом от того, расплывается в широкой улыбке, сворачивая на круговом перекрёстке. Дразнить Ёсана никогда не перестанет нравиться. Всегда так же приятно. — Нужно было сначала доехать, — через зеркало чёрная подводка и небольшие потёки, которые светловолосый тщательно убирает. — Или краситься всё же после, — нервно цыкает, дёргая подбородком. Плавные по веку рисуются заново. — Ммм, так ты всё мог планировать… и … — прищур со всё той же притягательной и взглядом к парню, — прямо на стоянке? Новые горизонты и кинки на…? — Фу, я знал, что ты отвратителен! — а в зеркале улыбка с теми ямочками на бледной коже. Сонхва всегда их любил. Просто сейчас должен уже иначе. — Знаешь, кто из моих преподов приезжает раньше всех? — улыбка шире и кивки под активные удары от недовольно-смущённого по плечу. — Бедного профессора Чона хватил бы удар, но уверен — это было бы лучшим, что он видел на пятом десятке своей жизни. — Ты ужасен. Просто ужасен.       Закусывание уголков губ, с которым парень толкает в последний раз и возвращается на своё место. Руками по своему шопперу в синих волнах, тюбик, палетка и карандаш прямо в пушистый розовый пинал, и тот опадает к большим тетрадям, в которые, без сомнений, конспектироваться всё будет с точным прерыванием на рисунки чёрной гелевой. Несколько щелчков кнопок-застёжек внутри сумки и аккуратные пальцы замирают на краю белой ткани, пока взгляд поднимается к дисплею магнитолы, где белой бегущей строкой появляются три слова последних попыток. Динамики ломают момент аккордами, а Сонхва идиот. Неоспоримый победитель всех тупейших проёбов. И Пак тянется к двум треугольникам, чтобы переключить дурацкий трек, но те самые пальцы его останавливают, прикасаясь к костяшкам и легонько надавливая. — Всё в порядке.       Изменённые ноты голоса уже говорят об обратном, а общее напряжение, что быстрым тремором по конечностям подводят всю полноту картины. Всё нихуя не в порядке. Игнорируя ёсановское заверение в обратном, Сонхва всё же жмёт трек вперёд и вдалбливает себе в мозг почистить плейлист. Замирание на пассажирском опять встряхивает то хрупкое, так отчаянно собираемое выверенными движениями рук светловолосого, и тот сам понимает, что облажался. Потому молчит. Пока машина вновь сворачивает на кольце и даже прокатывает весь проспект вниз. Молчит. А Сонхва просто не знает, что можно сказать. Слова цепляются за широкие ветви хвойных и остаются там же — в зеркалах заднего вида на высаженных в центре двух полос движения. Стук поворотника, руки по рулю и Сонхва не знает, за что зацепиться. Выдыхая, он оглядывает Ёсана боковым. Светлые пряди на глазах, смотрящих строго в никуда, плавные линии общего порядка и собранности. Ёсан такой Ёсан. Никто не узнает, что это бомба и что она может рвануть. — Малыш, — так светловолосому всегда нравилось, потому Сонхва прибегает к этому, — ты помнишь, о чём мы говорили? — давить на воспоминания, словно выдавливать доверие, и Пак охотно предпочёл бы всё что-угодно другое этому. Потому что не так, как хотелось бы и совсем не так, как казалось. И обиднее всего от того, что желание оберегать своего аниме мальчика никуда не делось. — Да, я… — блеск камней на тонких серьгах и прядки мельтешат в движении, пока Ёсан машет головой, улыбаясь на свою хрупкую правду, — я знаю, что обещал не загоняться, но чувствую себя дерьмово… — Что, неужели так плохо? — вскидывает брови и на непонимание обводит взглядом свои бёдра, пока Ёсан смущённо прыскает смехом и щурится, собственный взгляд отводя. Сонхва понимает. Может быть не до конца, но понимает. Главное зацепиться. — Мы друзья, малыш, — кивки и та же полуулыбка с оглядыванием переходящих дорогу на светофоре, — друзья, и я о тебе беспокоюсь, как и прежде. Возможно, даже больше.       Светловолосый кивает, поджимая губы, а края рисунка волн на шоппере искажаются сильным сжатием рук. — И извиняться мне хочется ещё больше… — И кому от этого будет проще? Вернее, что от этого вообще будет? — и, прежде чем синее сожмётся сильнее, а плавные линии вновь растекутся в новых рисунках тушью, Пак более резко сворачивает на зелёной стрелочке, заставляя сидящего на пассажирском руками всё же держаться. — Не забивай себе голову, Ёсан.       Между высаженных деревьев машина въезжает на стоянку у главного входа в корпус университета. Высокое здание только после программы реконструкции бликует синевой в новом остеклении, и этот цвет опадает вниз на асфальт. Глуша двигатель, Пак оценочно смотрит на время и, подмечая нужные цифры, довольно подмигивает немного, но явно растерянному светловолосому. — Ну вот, доставку я выполнил, за сохранностью, — ухмылка и хитрый взгляд, — проследил. Факультет психологии 5-6 этаж. Подниматься сейчас рекомендую по ступенькам, потому как иначе в лифте тебя просто раздавят. Ну, вроде всё. — Продолжаешь относиться ко мне как к ребёнку… — О, так вот что это было, — руками по пространству между собой и рулём, — акция протеста? Понял, — утвердительный кивок. — Ты уже взрослый, — улыбка. — Сонхва-а… — уголки губ опускаются в недовольстве, а руки в недосмущении закрывают лицо. — Ты можешь просто не комментировать это? — Нет, потому что мне понравилось, а тебе я говорю не грузиться, — желание прикоснуться к этим рукам оказывается сильнее необходимого обдумывания и, подаваясь чуть вперёд, темноволосый проводит пальцами по коже. Обхватывая небольшую ладонь, он опускает её вниз и заглядывает в глаза парня. — Даже между бывшими такое — нормально.       Тёмно-карие смотрят с нарастающей тревожностью и чувством вины, и Пак недовольно поджимает губы, параллельно несильно сжимая чужую руку. — Не вздумай говорить слово на букву «п» — оно под запретом. А ещё, если скажешь, то я точно решу, что тебе не понравилось, — обиженно выпячивает губы, подталкивая светловолосого.       И вновь улыбка. Неуверенная и непроизвольная, то так Сонхва больше нравится. После тех воспоминаний изъедающей пустоты, он отдаст всё, чтобы видеть на этом лице только улыбку. — Окей, — пальцы ответно сжимают руку, и темноволосый может читать в этом дополнительное «спасибо», хотя и не думает, что действительно его заслужил. Отпуская Сонхва, Ёсан подхватывает шоппер и, закидывая его себе на плечо, бросает взгляд на здание универа через лобовое стекло. Синева утопает в поглощающем карем, а лямки сумки поправляются ещё несколько раз. Совсем не ребёнок. — А ты… ты будешь сегодня на парах? — совсем, но почти. — Я заберу тебя, — Сонхва с этого «почти» улыбается. — Помню, четыре пары. Я буду на четвертой — нужно вытащить на неё Уёна, потому что куратор за прогул его пары мозг выносить будет уже мне как старосте. И ты знаешь, что будет дальше.       Лица за белыми прядками касается сдержанная улыбка. Ёсан кивает, ещё раз контрольно проходясь по белой ткани ручек, и рукав голубого свитерка сползает ниже, открывая бледную кожу. — Ты просто убьёшь его после вчерашнего, заставив пройти десять минут до универа. И как только ты сам проходишь такие спиртомойки без последствий?       С мягким смехом напротив Сонхва отрывается от обнажённого запястья. Оглядывает светловолосого с пару секунд и вдыхает чуть глубже, опять же не зная, кто тут больше должен чувствовать вину. — Просто сравнительно с Уёном я совсем не промываюсь.       Ёсан переводит взгляд на всё ту же и ту самую улыбку одним уголком и действительно не жалеет о своей «акции протеста». Можно во всём обвинить именно её, и это будет правда. И от этого легче. Хоть в чём-то всё, что было можно отнести к правде. Улыбаясь ответно, он дёргает ручку дверцы и Пак следует его примеру. Уже на выходе с парковки, светловолосый обнимает Сонхва и, оглядывая местность вокруг, понимает, что ещё несколько месяцев назад всё это он представлял себе почти так, но совершенно иначе. В тех мыслях он ещё продолжал врать, что любит Сонхва. И вот так, как в реальности, всё же лучше. Честнее. Лишь бросая взгляд уже в спину уходящего в сторону кампуса, Ёсан понимает ещё одно. Так тоже больно.

***

      Университетский городок в цветной карусели спешащих на пары студентов шумит как сломанные наушники. Приятный хаос утра и первых пар действительно приятен только тогда, когда последние можно пропустить, а в общей какофонии остаться наблюдателем. Сонхва в целом как старосте такое знать не пристало, но всегда можно найти нужные причины и примечания. Обеспечить явку самых проблемных из группы весьма достойная причина, а иметь в друзьях Чон Уёна не такое уж и плохое примечание. В особенности, когда тот по совместительству является нерадивым племянником куратора… ну и все вытекающие. А семейная драма саботирующего свой семейный подряд с научными степенями и живущего вместо своего трёхэтажного дома в общаге, в которой он далеко не подаёт пример сознательного студента (и из которой его хотели выселить дважды) — это история, которая точно станет легендой всего факультета. «Был такой себе Чон Уён, которого постигла страшная кара всея альма-матер за то, что он не чтил кандидатские узы семьи. И не берите пример с юродивого, если жаждите работать по своей специальности». Насколько Сонхва знает, за эту полную минутную речь, произнесённую стоя на кафедре, у Уёна до сих пор висит административка. Но больше всего Пак помнит, как сильно та очередная ссора с семьёй прошлась по состоянию друга. Потому в истинные причины робингудства темноволосого нужно добавить, что он просто больше не хочет видеть Чона в том расположении духа.       Обшитые деревянными панелями коридоры общаги встречают Пака не меньшим уровнем децибел и, как ни странно, большим количеством студентов, у которых либо в учебном, либо же в их собственном расписании первая пара уже точно отсутствует. Входя прямо от главной лестницы в арку с пыльными декоративными колоннами, темноволосый проходит вглубь коридора и останавливается у комнаты Уёна. Внезапный разливистый заразительный смех прямо из-за соседней двери отвлекает своей новизной ранее неслышимого здесь звука и наталкивает на мысль, что у счастливчика Чона появился сосед-первокурсник. Учитывая громкость самого смеха — это убийственное сочетание для вечно страдающего от головных болей Уёна. Похмельных головных болей. Хмыкая, Пак толкает дверь и уже представляет степень страданий друга.       Сразу. На кровати трагедия. Накрывшийся с головой пледом и вдобавок придавленный подушкой на той самой многострадальной, Чон во всей этой массе уже не представляет из себя ничего хорошего и ничего связанного со здоровым, пышущим энергией человеком. Удивительно, что окно открыто, ведь в таком состоянии парень точно не был бы способен озаботиться наличием воздуха в комнате. — Уён-а… — темноволосый тянет нараспев и нежно-издевательски, подходя к человекоподобной груде и пытаясь за этим найти более анатомические подробности. — Ёна-а, ты где тут вообще?       Поднимая подушку, Пак раскрывает часть полубессознательного кокона, за что сразу и получает порцию ударов от нежелающих оказываться во внешнем мире рук. Они-то и тянут плед обратно, накрывая темноволосую с рядом обесцвеченных прядей голову. — Уён, ты же знаешь, что тебе это не поможет, — качая головой и присаживаясь рядом с телом, Сонхва опять оттягивает край мягкой ткани, но ту уже предусмотрительно держат руками. — Ну, сам виноват, — выдыхая с усмешкой, он спускается ладонями по телу под пледом и с первыми недовольными мычаниями и дёрганьями нащупывает чужие чувствительные рёбра. Буквально гиперчувствительные к щекотке рёбра. — Хва-а! — разъярённо, и это верный знак, чтобы продолжать перебирать чужие кости, пока их обладатель пытается увернуться и оказать сопротивление. Довольно вялое в силу своего состояния, а потому безуспешное, ведь чисто по физическим параметрам Уён посильнее будет. Ну, или бешеней, тут уж как посмотреть. — У нас сегодня социология, потому даже не надейся, — сильнее надавливая пальцами и прижимаясь к брыкающемуся парню. — Если тебя не достану я, тебя достанет куратор-дядя, и что лучше? — Хва-а, ну пожалуйста, — уже более жалобно и по звучанию ближе к помирающему птеродактилю. — Вносишь новые краски в звуки общаги, — темноволосый усмехается и, бросая взгляд на оставленную приоткрытой дверь, проходится ещё несколько раз по рёбрам.       Взвизгивая последний раз, Уён сжимается калачиком в ожидании новых атак и, когда понимает, что его оставили в покое, недовольно выглядывает из своего пледо-убежища. — Доброе утро!       Пак расплывается в улыбке, которую пробуждённый не то, что не разделает, а просто придушить за неё готов, и потому темноволосый не спешит делать что-то ещё, предпочитая выждать, пока Чон соизволит подняться сам. Ведь когда он это сделает, у него просто неминуемо… — Ащщ, моя голова… — приводя себя в сидячее положение, Уён хватается за ту самую и даже закрывает глаза, слегка покачиваясь вперёд-назад. — Что, совсем плохо?       Закрытые медленно открываются, и даже по ним Пак может оценить насколько вчера другу было хорошо. Продолжая держаться за голову, Чон поворачивается к сидящему рядом. — Убей меня, Хва, — очередной доносящийся из-за приоткрытой двери смех стягивает к себе внимание парня и, смотря на дверное полотно, он опускает руки вниз, опираясь ими о кровать. — Или его убей, пожалуйста. — Что, новый сосед? — с улыбкой Пак бросает взгляд в дверной проём, откуда слышится разного рода шум перемешанных голосов. — Хуже, — мотая головой, он тычет в сторону ещё одной кровати в комнате. — Новый сожитель.       Присматриваясь к незамеченным ранее изменениям, Сонхва обнаруживает три чемодана у соседнего стола, стопку каких-то довольно увесистых книг на нём самом и, буквально вишенкой на торте ко всему, синего плюшевого зайца прямо на той самой кровати. И постельное бельё в мелкие чёрные звёздочки. С многозначительным взглядом «что?» темноволосый возвращается взглядом к другу. — Не спрашивай, — Уён опять же машет головой и, закрывая глаза, опускает её, разминая мышцы шеи. — Он на психологии, но мне уже кажется, что это точно не спроста, — попытка смеха прерывается ещё одним болезненный втягиванием воздуха. — Психолог первый курс?       Под вымученное чоновское «угу» Пак вновь оглядывает соседствующее пространство комнаты, уже подмечая на столе новые детали в виде разноцветных текстовых фломастеров и пачки лимонных леденцов. А ещё двух блестящих квадратных упаковок. Целых, да. Какое интересное сочетание и не менее интересная разновидность психологов. Ёсану точно скучно не будет. — Хён? — Ммм? — А у тебя водички нет?       С довольством усмехаясь, Пак тянется за заранее припасённой бутылкой. — Есть кое-что получше, — покачивая прозрачной с разведённым противопохмельным, он подмигивает на появляющиеся в глазах друга искорки и отдаёт ему его спасение. — А потом можно будет наконец-то покурить.       В ответ Чон только согласно мычит и жадно припадает губами к горлышку, выпивая половину содержимого бутылки так, словно от этого зависит вся его дальнейшая жизнь. Когда приговаривается вторая часть, парень улыбается и со своим «спасибо хён!» щедро целует Пака в щёку. В раздражении отклоняясь в сторону, Сонхва брезгливо вытирает остатки благодарности и наблюдает за тем, как мигом оживлённый Уён заворачивается в свой плед и встаёт с кровати. — Воскрес? — вытирая уже саму руку об простынь. — Ага, — улыбка, — могу ещё поцеловать, — и Чон игриво наклоняется к темноволосому. — Воздержусь, — уворачиваясь от дружеской любвеобильности, Пак также встаёт с кровати и достаёт из кармана куртки ещё запечатанную пачку сигарет с синими буквами. Прозрачная плёнка летит в мусорное ведро рядом с письменным столом нового сожителя, и, останавливаясь у двери, Сонхва вопросительно оглядывает Уёна. — Ты так пойдёшь? — Да, я ещё в душ хотел сходить, — он цепляет с тумбочки свою пачку и, всовываясь в сланцы, выходит из комнаты. — Дашь свою зажигалку, моя сдохла. — Ага, уже как полгода, Уён… чем ты вообще подкуриваешь, когда меня не бывает рядом? — А тебя не бывает рядом? — вопросом на вопрос, не оборачиваясь, Чон улыбается и открывает дверь, ведущую на внешнюю лестницу.       Качая головой и оборачиваясь, чтобы притянуть дверь, Пак замечает в той самой чужой урне ещё с десяток неоновых клубных браслетов. Темноволосый вскидывает брови и заново оценивает всё получаемое сочетание. Книги, браслеты и презервативы. Что-то тот плюшевый заяц ну никуда, либо же толстые книги не туда. Или, возможно, просто сам Сонхва уже очень отстал от жизни. С закрытием комнатной двери он подцепляет губами сигарету из пачки и также выходит на бетонный пролёт.