Плацебо

      Смысл минувшего разговора собирался в течение всего последовавшего времени плохо и по частям безобразно разорванным, выбитым чёрным коптящим на краях понимания. Отвратительно. Собственная гордость оттирала измазанные участки кожи, отчаянно и алогично стараясь убрать с себя «это». Дрожаще-неправильное, в противоречии такое необходимое и, вместе с тем, чуждое, отвергаемое без права на второй шанс. «Это касается не только тебя, Ёсан. Ты не можешь решать за меня».       В безупречности измазанная совесть над этим итогом только иронизировала, ведь давно уже поняла, что все вопросы «чистоты» приобрели значение чисто риторических ещё в самом начале. Тогда. В моменте, который Ёсан не смог бы забыть, даже несмотря на то, как сильно теперь изменилась чужая подача. И даже если бы он очень сильно захотел, если бы постарался. Что уж говорить на реальное положение вещей, в которых он даже не. Даже не пытался.       «Ты выглядишь слишком хорошо сегодня».       Тот тембр голоса и улыбка. Тогда всё это было совершенно другим в безумном диссонансе. Желание, растекающееся по венам, и в них в ту давнюю весеннюю ночь оказалось достаточно алкоголя, чего в противовес уже нельзя было сказать о способности понимать до конца. Мыслить ответственно. Действовать не эгоистично. Жадно целуя чужие мягкие губы и позволяя их обладателю углублять эту близость вместе с цепочкой неминуемых последствий, именно о последних Кан не задумался, проигнорировав все мысли о том, что же произойдёт потом с ним и с Сонхва. Обвинить в этом безрассудстве можно было ту напористость, которая забирала из лёгких воздух и забиралась в них терпкой отдушкой чужого парфюма. Того самого, горького, сладкого. Знакомого, но не родного. Будоражащего все нервные соединения и натягивающего их тугими плетями, которые били импульсами на каждое принятие решений, заставляя следовать безропотно, подчинённо. Зависимо. Обвинить во всём тогда можно было то, как сильно дурманила эта неизвестность, как манила к себе неизведанность чужой пылающей страсти. Сила, давление. Более грубое и несдержанное. Не такое, каким с ним мог делиться Сонхва, а то, которое последний будто всегда оставлял для кого-то ещё, более важного, более яркого.       Но Ёсан не мог желать чего-то большего, чем это. Смиряясь со своим положением, он всё равно понимал, что в первую очередь он хотел быть для Сонхва тем безумием, которому невозможно отказать, быть для него противоречием, которое будет толкать на самые шальные поступки и легкомыслие. На деле же для старшего он всё равно оставался белой розой, которая подходила лишь для того, чтобы за ней педантично ухаживали, и чтобы её оберегали. Он не подходил для любви, и её, вероятно, просто отдавали другому.       Пока с плеч складками к дивану спадала прозрачная чёрная блузка, Ёсан так сильно пытался себя убедить в этом, переложить ответственность на что угодно подходящее для спасающего совесть оправдания. Но одного ощущения влажных дразнящих поцелуев, покрывающих кожу от ключиц до груди, тогда стало достаточно, чтобы и эта мысль потеряла всё возможное значение. В те минуты в теле горели отчаяние и вяжущая потребность, они вспыхивали от каждого прикосновения умелых рук и изнывали от пробирающего голодного взгляда карих глаз. Им невозможно было отказать, вместе с ними обнажалась честность. Ёсан точно никогда не хотел Сонхва именно так.       В последствии же, буквально на следующее утро стало ясно, что Сонхва никогда и не делал больно именно так.       «Я не предам его больше… Это было ошибкой, Ёсан. Прости меня…».       И в этом извинении было такое же фальшивое, ложное. Похожее на то, как протягивают руку помощи, после того как ею же и столкнули. Чувство вины, осевшее только на его плечи, в то время как извиняющийся явно не понимал, что всё это звучит как самое дерьмовое оправдание, которое не сможет исправить факт того, что любая падающая с высокой высоты вещь неминуемо разбивается. Жалко только, что винить Ёсану действительно было некого.       «Ты не скажешь ему. Не скажешь, что это был я».       Вывороченное изнутри, всё, что было оставлено для чувства собственного достоинства, но вряд ли им кто-то располагал, ведь тогда такая незначительность волновала всего лишь второстепенной значимостью. Предательство и шаг в пустоту — всё могло быть оправданным, как оправдывается любая человеческая глупость. Она могла быть принята и самим собой, если бы её не отвергли с принимающей стороны. Если бы то чёртово чувство оказалось тогда взаимным.       «Тебя волнует только это?».       В ответ прозвучало только молчание, и оно осталось с Ёсаном той неполученной правдой, которую предпочли оставить при себе, тем самым нарушив любую ясность и смысл вещей. Иногда предательство случается только для того, чтобы просто быть. Больное желание питает иллюзии, как доза держит наркомана в границах удобной для него реальности. Это было таким с самого первого неоднозначного взгляда и чувства, которое не требовало лишних объяснений, чтобы его понять. Запрет и страсть. Измена, заключённая в эгоизме, который всё начал, и которым всё было законченно.       Не нужно было удивляться, что и после всё останется абсолютно таким же.       Смиряя свой личный эмоциональный конфликт, Ёсан отчаянно старался слышать и, желательно, слушать, о чём говорили его собеседники в данную минуту, но всё та же нить оборванного понимания держала в натяжке места схождения и заставляла бросать быстрые взгляды в сторону нескольких шатров у края поля. На выдох и повторное прокручивание прозвучавших в комнате фраз, которые Уён явно подобрал хорошо. На сбитый смысл чужих поступков и целей, которых ими хотели достичь. Одна ложь порождает другую, становится больше, физически ощутимее, и это поглощает тебя. Одна ложь кажется незначительностью, но только до тех пор, пока она не оказывается рядом с тобой, не садится с тобой за стол и не начинает пить твой утренний кофе. После она сжирает каждый момент, в котором пришлось врать и недоговаривать. После она становится частью тебя.       Именно поэтому, ловя суть разговора, Кан не мог не останавливать своё внимание на Хонджуне больше, чем это было необходимо. То, что, очевидно, посчиталось скрытым, не стало таковым на самом деле, ведь люди так часто допускают эту ошибку, думая, что хорошо умеют прятать свои эмоции. Их натяжка между Сонхва и Кимом не могла свестись на нет одной их попыткой не подать виду, ей они напротив только усилили эту очевидность.       И если сперва ещё можно было скинуть со счетов, оставить без внимания чужую недосказанность, которая, по правде, уже никак не касалась Ёсана, то вот наслоение произошедшего после уже не оставило для него возможности игнорировать. Во взгляде Хонджуна читалась двузначность, неестественно натянутой казалась его улыбка. Он появился в комнате слишком неожиданно, чтобы можно было понять, сколько он успел услышать, а неоднозначность, с которой Уён смотрел на него, создала ещё больше вопросов. Всё могло бы быть проще, если бы Ёсан мог предположить, что Хонджун не окажется в списке тех, кому свободно даётся близкое общение, но лёгкость, с которой Ким заводил новых знакомых и друзей, не оставляла сомнений в том, как быстро он мог с кем-то переспать. И вариантов тут, на самом деле, не много. Уён, Сонхва. Остальное – произошедшее между ними.       Хонджун же, несмотря ни на что и как ни в чём не бывало, всё продолжал рассказывать что-то о своих танцах, о своём бывшем, который смылся от него в один прекрасный день полгода назад, а на прошлой неделе столкнулся с ним в общежитии. Он рассказывал о том, где танцует, и что заведение имеет возрастное ограничение, которое он прошёл только в прошлом году, а до этого ему платили вполовину меньше. Хонджун делился абсолютно разными сведениями, оставляя кучу возможностей для поддержания разговора, но Ёсан откровенно тонул в таком количестве информации, которую просто не представлялось возможности переварить быстро, и потому, выплывая, в первую очередь старался чётко вспомнить хотя бы имя парня, с которым Ким познакомил его в какой-то момент между несколькими, наполненными безумным количеством деталей, историями, и который казался слишком милым, чтобы потом можно было позволить себе обратиться к нему с чем-то вроде «Прости» и «Я не запомнил, как тебя зовут». Но чем больше Хонджун говорил, тем становилось сложнее, и, конечно, именно в то самое время, когда Ким оставил их, чтобы взять что-нибудь выпить, Ёсан понял, что окончательно растерял слоги чужого имени в своей голове. — Прости, — выбирал из двух зол меньшее, понимая, что неловкое молчание его погубит, ведь в добавок ко всему парень казался довольно располагающим и дружелюбным, а потому всё время отсутствия Кима не хотелось провести в тишине. — Я немного потерял суть разговора… — Не ты один. — О, да…? — Да, — его широкая улыбка оказалась ещё более располагающей, чем он сам. Возможно, именно это закрепило впечатление и позволило Ёсану ошибочно расслабиться, чувствуя, как спадает степень неловкости. — И я не помню, говорил ли сейчас, — ещё одна усмешка, с которой он снисходительно качал головой, опуская взгляд, а возвращал его таким же открытым и полным чистым интересом. — Я Юнхо… и Хонджун, вроде как, рассказывал о тебе очень и очень много, но… — Ёсан, — он не мог сдержать тихого смеха, одновременно стараясь отвлечься от своего глубокого самокопания, которое всё ещё мешало полностью воспринимать и анализировать чужие слова. — Джун действительно представил нас друг другу, просто… Просто, наверное, это было слишком быстро, чтобы получилось запомнить.       С прищуром кратко озираясь в направлении, в котором с несколько минут назад ушёл Ким, темноволосый парень иронично хмыкнул и, кивая каким-то своим мыслям, посмотрел на Ёсана с эмоцией, в которой легко читалось какое-то личное понимание. — Это Хонджун. Потом привыкнешь. — К быстроте подачи информации...? — Нет, — сарказм и улыбка, — к тому, что, если у тебя не получается успевать за его ритмом, то единственный для тебя вариант — это научиться делать вид, что ты успеваешь. И самое главное — ни в коем случае не спалиться. — Хороший ход, я запомню. — Только в случае провала — не сдавай меня, хорошо? Не хочу, чтобы он потом меня заигнорил на месяц, два или три. — Он так может? — Он только так и делает. Это его способ «два в одном»: обижаться и наказывать.       Приятный низкий тембр смеха и простота, которая подкупала. Ёсан ловил себя на мысли, что сам Юнхо тоже очень похож на Хонджуна в этой способности быть открытым с людьми, и, возможно, Ким действительно успел ему рассказать о нём очень много. Ведь по всем ощущениям Юнхо вёл себя так, будто они на самом деле давно знакомы. — Это жестоко. — Но эффективно. Ты сможешь это понять. — Я бы хотел всё же остаться без таких штрафных санкций. — Ну, — улыбка и положительное покачивание головой. — Возможно, они тебе и не грозят, учитывая вашу историю.       С подмигиванием напротив, Ёсан почувствовал неестественность, и ушедшая неловкость вернулась в троекратном размере. Что-то было неправильно, хоть он и не мог понять, что конкретно. Как и не мог понять того странного дополнения. Общительность парня, его открытость, двузначность, с которой он, очевидно, говорил намеренно. Взгляд, которым люди обычно смотрят только на тех, кого очень хорошо знают. Отмахиваясь от навязчивых мыслей и стараясь скрыть свою потерянность, однозначно не помогающую в том, чтобы внести между ними ясность, Ёсан перевёл внимание на скопление студентов у столов с напитками и там смог разглядеть красноволосую макушку Кима. — Ты давно его знаешь? — Хонджуна? — неожиданное удивление от такого простого на взгляд вопроса прошлось в голове Кана укрепляющей мыслью, что всё же в их разговоре точно что-то не так, и дело тут далеко не в растерянности. Когда на ответный утвердительный кивок парень задумался, а после, неуверенно покачав головой, отвёл озадаченный взгляд по чужой траектории внимания, где, по всей видимости, он также видел Кима, молчание это прокралось к Ёсану подозрением, что же на самом деле тут происходит. — Ну, в целом… достаточно, чтобы сказать, что знаю.       Этот натянутый ответ без ответа не вписался ровно так же, как не вписывался сам Ёсан в сценарий всего этого вечера. Эту тонкую, но такую очевидную фальшь и недосказанность ещё можно было бы оставить незамеченной, если бы только Кан не видел её настолько хорошо и если бы её хоть немного попытались скрыть.       Если бы не именно её он наблюдал в третий раз за последние несколько часов.       Не имея привычки лезть в подробности, которые его не касаются и даже не имея к ним праздного интереса, он привык оставлять такие заминки без внимания, позволяя недопониманию оставаться скрытым. Он привык так делать очень давно. Но именно эта недосказанность и та ощутимая неправильность всего разговора начала расставлять во всех смешанных мыслях Кана маленькие маяки, которые связывали всё одной нитью, от точки «А». К точке «Б». И тянулась она в третий раз, как и вся предыдущая фальшь этого вечера, к одному и тому же человеку. — Или, чтобы ничего не сказать.       Поддевать внаглую, чтобы спровоцировать, Ёсан не умел. Не практиковал. Но, видимо, сделал это со всей подачей достаточно хорошо, чтобы это достигло цели. На лице Юнхо появилось замешательство, которое совершенно точно не являлось необоснованным для столь неожиданной даже для самого Ёсана реакции, но которое, впрочем, быстро уступило место лёгкой полуулыбке и последовавшей за ней усмешке. — Да нет. Просто не так легко сказать точно, ведь познакомились мы очень давно. Но действительно я знаю его меньше.       После этих слов становилось очевидно, что Юнхо понял свою оплошность, с которой он сказал лишнее, и которую уже пытался свести на нет. Но Кана ни в коем случае не устраивал такой вариант спустить на тормозах то, что со всей стопроцентностью смогло бы ответить хотя бы на один из его вопросов. Ощущая появляющееся между ними напряжение, он понимал, что время упускать нельзя, ведь когда Хонджун вернётся, Юнхо точно ему больше ничего не скажет. — Звучит интересно… Вы что-то вроде лучших друзей, или же…?       Догадка для прощупывания причин странности их диалога была правильная, но её необдуманность, на удивление оказалась даже слишком смелая, и потому произнесённая вслух, она заставила Кана сконфуженно замолчать, отслеживая реакцию в чужой мимике. Последняя же, проявляясь в характерном изумлённом поднятии бровей, подсказывала, что лучшего варианта и придумать нельзя было. Юнхо изучал его взглядом всего с несколько секунд, но каждой из них хватило, чтобы понять, насколько ошибочным может быть первое суждение о человеке. Он словно проверял его, взвешивая в голове возможные варианты. Словно пытался понять то, о чём Ёсан даже не задумывался, и именно это раздражало больше всего. — Странно, что в первую очередь ты не спросил о том, гей ли я. Это было бы логичнее. — А это важно? — несмотря на необходимость не быть резким, у Ёсана это не получалось. Только не в тот момент, когда его неосведомлённостью и растерянностью явно игрались, загоняя своим вниманием в ловушку. — Я не делю людей на категории.       Тишина между ними наполнилась иронией, ощутимой через ту тонкую и уже невесёлую улыбку, которая появилась на губах темноволосого, и которая не исчезала из глубины его глаз. Он следовал за провокацией Кана по собственному желанию только потому, что у него однозначно не было личного интереса в том, чтобы что-то скрывать. И более того. Оценивая чужие эмоции, Ёсан видел, что Юнхо явно не горел этим желанием скрывать чужие тайны. — Да нет, делишь. Если бы не они, ты бы не предположил, — интонация его голоса подкрепляла то возникшее между ними чувство, и Ёсан не сказал бы, что понимал его суть чётко. Казалось, что Юнхо что-то не нравилось, не ясно, что, но. Не нравилось. — И нет, мы не встречались и не встречаемся. Для этого Хонджун слишком зациклен на одном человеке.       Колкость горечи, с которой это было сказано, не могла уйти от внимания. Акцент на последнем слове в особенности, ведь он явно был поставлен намеренно. Мысль о том, что такая информация слишком неуместная между теми, кто знаком не больше пяти минут, звучала в голове Кана отчётливо, и она уже подбирала варианты. И только самый безумный больше всего подходил для правды. — То есть, если бы не этот человек, то…?       Последовавшее внимание Юнхо уже можно было считать ответом. То сочувствующее негодование и даже тень злости в глазах напротив стянули в мыслях Ёсана все нити, толкнув к тому ответу, который он, по правде, даже не искал. Неожиданное понимание, будто он знал это очень давно и только в этот момент хватило всего, чтобы на это наконец обратили внимание. Эгоизм. — Сонхва ничего не рассказывал тебе обо мне.       Не вопрос. Утверждение. Разлом, который Ёсан почувствовал у себя под ногами. Но который был там уже достаточно давно, просто до этого внутри не хватало смелости, чтобы суметь на него посмотреть. — А Хонджун ничего не рассказывал о Сонхва.       И, впрочем, ему всё также не хотелось это слышать. Каждый взгляд и каждое слово. Ложь, которая умывает твоё лицо и говорит, что вот так всё будет в порядке. — Они знакомы?       Оставлял это вопросительное чисто по инерции, уже не решаясь выйти из той зоны своего неведения, в которой, как оказалось, было комфортнее. Бросая взгляд к шатрам и понимая, что он не мог просить о честности и тем более не имел права на неё рассчитывать. — А это я советовал бы спросить у него, — сожаление Юнхо казалось всё также открытым, и Ёсан понимал, что напряжение между ними и та злость не касались его. Та злость вполне вероятно была причиной, по которой Юнхо не хотел скрывать то, что, как он рассчитывал, Ёсан должен был уже знать. И это, впрочем, создавало ещё больше вопросов. — Выпить, и спросить.