Рыцарь в запасе

      Ему в больнице, выписывая, так и сказали, словно в насмешку: дом купите в деревне, цветочки выращивайте, далась вам эта служба. Дослужились уже.       А для Георгия Свиридова последние двенадцать лет существовала исключительно армия. Солдаты на плацу, приказы — пусть и сам уже командовать дослужился, — да одинокие вечера и выходные в служебной квартире закрытого военного городка. А потом внезапно ранение на одном из специальных заданий. Случившееся даже не по собственной глупости — юнца желторотого, недавно по контракту заступившего, буквально за шкирку от упавшей гранаты оттащил. В итоге обоих пришибло рванувшими осколками.       «Фартовый», — повторяли медики, меняя повязки. И после — уже комиссуя в запас.       Свиридов вроде головой понимал: действительно повезло. Кто б молодым помереть хотел? Понимал, да только как дальше без службы, там, на ставшей чужой гражданке? Уже разучился. Кроме отца, Георгия за пределами воинской части никто не ждал. Ни друзей не имелось, ни девушки — какое там. Да и отец после смерти Гошиной матери повторно женился, семьей обзавелся новой, а Гошка в ней не прижился. Не ссорился, не ругался — не хотел просто, пусть и любил отца. Тот к себе звал, в больнице навещал исправно, уговаривал к ним переехать, мол, позволяет жилплощадь, условия, не бедствуют все-таки. Но Георгий настойчиво отказался. Отвык. Семья, бытовуха, рутина — прошлая, давно позабытая для него жизнь.       После выписки родная армия щедро предоставила Георгию выбор: квартира или выплата за выслугу денежной суммой. Свиридов поразмыслил тогда, прикинул, как лучше, и слова, обидные поначалу, вспомнил — те, про цветочки. Так в результате и обзавелся на государственные, честно заслуженные барыши домом в крупном поселке и первым делом построил в огороде оранжерею.       Военная пенсия позволяла теперь не работать. И это в тридцать-то шесть годков от роду — самый сок, считай, если бы не ранение. Георгий в жалости к себе не утопал, здоровья нытьем не воротишь, пустое занятие. Однако пронырливая обида изредка грызла, точила зубы, порой заставляя таки Свиридова ощущать собственную никчемность. Ну как это: крепкий мужчина, военный, пусть и не годный для службы, и вдруг цветочки в теплице сажает, словно пенсионер, возится с семенами, лейками, землёй и удобрениями. Только после контузии заметно просело зрение, плечо поднывало и боли в ноге, даже спустя год, периодически мучали, так что Свиридов мог за сутки лучше синоптиков предсказать дождь или грядущее похолодание, исходя из сорта ломоты в травмированной осколком ноге. О какой тут серьезной работе думать?       Знал Свиридов и о том, что людей характером не располагал. Не каждый бы с ним сработался за пределами армии с ее распорядком и правилами, которым он сам привык строго следовать. Вне офицерского воротничка Гоша считал себя робким, будто не умел и не ведал, как вести разговоры не по уставу. Хмурый на вид, молчаливый, серьезный и одинокий — так в итоге в поселке и прослыл немым и контуженным воякой, что местные общества Георгия избегали. Старушки, завидев Свиридова, вслух сетовали — видимо, вдобавок и глухим считали его, — как, дескать, бедному не повезло, да как он без женской-то руки в доме справляется. Но подумаешь, глухонемой и пришибленный, но вроде рукастый — не помер же в одиночку пока, не одичал, пристроить бы — глядишь, и бояться его перестанут, если жена появится добрая и хозяйственная.       Георгия, в целом, сплетни особо не трогали, наоборот — общаться с такими соседями он не стремился. К тому же, одно дело — армия, а на гражданке он как не в своей шкуре обитал: выделялся, наверное, слишком. Потому и смущался любопытного внимания, прячась от лишних взглядов. Проще было вовсе избегать контактов, чем терпеть ради неясной любезности. В поселковый магазин Георгий за продуктами забредал по крайней необходимости, а в выходные, чтобы отовариться на неделю, садился за руль и ездил рядом в городок покрупнее, подальше от провожающих его глаз и беззастенчивого шепота за спиной. По лету же огород приносил собственный урожай, ещё и для закаток на зиму оставалось, так что на сытую жизнь более чем хватало.       А цветы Георгию душу грели. Странно вначале было, но Свиридов втянулся, сам не заметил, как проводил иной раз по полдня возле горшков и аккуратных грядок с садовыми грабельками в руках, среди душистого аромата разномастных бутонов и сочной зелени, уход за которой приносил удовольствие и спокойствие. Забот хватало: то стебли подвяжет, то листья подрежет, то пересаживать что пора. А временами, устав, просто усядется на скамейку и смотрит на результаты трудов.       Отец, звоня Гоше, время от времени пытался у сына выведать: не обзавелся ли он женщиной, не скучает ли по городской жизни, как в одиночку справляется, может, прислать чего требуется? Георгий же, как по заученному, невозмутимо отвечал: не завел, не скучает, не чувствует одиночества. И не врал. Отец лишь вздыхал в трубку и не настаивал, как-никак сын взрослый мужчина.       На старте второго года сельской жизни в дом Свиридова внезапно повадилась являться соседка: помоложе, улыбчивая, новенькая из дачниц. То цветов купить — Гошка за просто так отдал, конечно. То затем про семена разузнать, что да как — якобы палисадник украсить задумалась. То затем пирог принесла из свежей малины — через неделю уже шарлотку. Гошка без задних мыслей и про цветы рассказывал, и пироги брал — обижать не хотел, хотя к сладкому равнодушен. Как и к соседским знакам внимания. Их Свиридов, правда, поздно заметил, когда Анна напрямую ему предложила встречаться: так и так, мол, нравитесь мне, Георгий, буду о вас заботиться, если позволите. Обнаружилось, что отказывать девушке в отношениях неловко — посложнее уж, чем отказываться от пирога, только поздно тревогу бить. К чести соседки — та не обиделась на Георгия, виду не подала, но с визитами постепенно завязала, а затем собралась и уехала в город, даже не попрощавшись, только корзинку с ватрушками у порога сиротливо оставила. Свиридов вздохнул спокойно, раздал пирожки пробегавшей детворе и пошел поливать пионы.       

~~~

      В город Свиридов едет, как повелось, в воскресенье под вечер, ближе к закрытию: дачники отчалили, а местные перед рабочей неделей вылазки за продуктами совершают пораньше. Закупившись по предварительно составленному списку, Георгий выходит из магазина с полными пакетами, по одному в каждой руке. Темнота вокруг, только пара фонарей у входа горит, да фары автомобилей поздних, как и он, покупателей светят на парковке неподалеку.       Шум прилетает из-за угла справа: мужские голоса на повышенных тонах и возня какая-то напряженная. Местные небось территорию не поделили или алкаши повылезали из забытья за добавкой и сразу сцепились в битве за вожделенный шкалик. Георгий, не оглядываясь, шагает к оставленному в стороне «Патриоту», он не на службе, не при погонах и даже не участковый — домой пора. Но вдруг из-за спины отчетливо прилетает сдавленный, явно болезненный крик. Дело вроде бы не его, но судя по обрывкам фраз, точно избивают кого-то. Выдохнув шумно, Георгий качает головой, мысленно упрекая себя за небезразличие, забрасывает пакеты с едой в багажник и возвращается к зданию магазина, где из-за угла торчит чья-то спина.       — Хватит, — коротко приказывает он, подойдя к месту потасовки и обнаружив, как маргинального вида трио треплет упавшего на землю пацана.       — Дядя, шел бы ты куда, а, — борзо отзывается крайний, обернувшись на голос. Сплевывает и, хмыкнув, отворачивается в полном игноре.       Георгий почти устало тянется к карману спортивной ветровки. Видит бог, не хотел он так решать этот вопрос.       — Разошлись, иначе выстрелю, — угрожает Свиридов и уверенно целится в хама пистолетом.       — Эй, дядя, какого..? — прытко отскочив и подняв вверх руки, в испуге вопит парень. Его дружки, учуяв опасность, следуют примеру и пятятся от скукоженного под ногами тела. — Че нервный-то сразу такой? — пытается он выдержать марку, а затем свистит остальным, не сводя при этом глаз с пистолета. — Ладно, мужики, погнали. Бросьте это хуйло петушиное тут.       Георгий молча зыркает на троицу из-под густых бровей сердитым взглядом. Ждет вражеского отступления, не снимая с прицела.       — Спокуха, дядя, нас уже нет, всё, — шагая спиной назад, бросает главарь, стараясь не терять крохи заметно пошатнувшейся борзости.       Подождав, когда они окончательно ретируются, Свиридов убирает газовую, но внушительного вида пугалку в карман и опускается на корточки возле лежащего на боку в позе зародыша пацаненка. Тот обплетает медно-рыжую голову руками и сопит громко, будто свалился после пробежки.       — Скорую вызвать? — сочувственно предлагает Георгий. У него самого аптечка есть в УАЗике, но тут, вероятно, пластырем и подорожником с газона не обойдется.       — Не, — хрипит парень, морщась. Отводит руки вниз и прижимает к животу. — Жив. Подняться помогите только, пожалуйста.       Георгий, не медля, тянет его за руку и поддерживает под спину, заметив, как парень цедит от боли воздух сквозь зубы — небось ребра треснули, если вовсе не поломали.       — Лучше бы скорую, — повторяет Георгий, но пацаненок упорно вертит головой, мол, нет. И точка.       «Лучше бы вовсе не вписывался, вызвал бы полицию и дело с концом», — следом думает Свиридов, разглядывая раны на бледно-конопатом лице пацана, пока тот отряхивается и периодически кряхтит, когда внутри отзывается болью. Разок даже шатается — может, сотрясение плюсом ко всему схлопотал, — благо Гоша подхватить успевает. Сердобольным Свиридов себя никогда не считал особо, чего только на службе видеть не приходилось: и раны глубокие, и оторванные конечности, а уж синяки и подбитые лица никто даже за серьезный урон не считал. Только бросить нуждающегося в беде совесть все равно не позволяет. Он ведь военный. Защитник.       — Давай хоть домой подвезу, — от безысходности предлагает Гоша. Парень вроде не школьник, явно старше, хоть и молодой. Студент, наверное. Вот довезёт его, а там родители или, может быть, девушка встретит. Осмотрят, поехать к врачу уговорят, но уже без Свиридова.       — Нет! — выпаливает пацаненок и цепляется за Гошин рукав настойчиво, а потом слезливо просит помощи: — Только, пожалуйста, не бросайте меня тут, мне идти совсем некуда, не могу домой, нельзя. А наличку украли, пока били.       И губу выпячивает, как младенец, что вот-вот захнычет.       Георгий уже фактически ждёт, как парень для полноты картины денег одолжить попросит, продолжит на жалость давить. Явно привирает, хотя не похоже, будто в сговоре со сбежавшей троицей. Может, просто под шумок драматизирует в надежде Гошу на бабло развести. Но и уличной шпаной от весьма ухоженного, несмотря на побои, парня даже не тянет. Аккуратный больно для дворового гуляки.       Впрочем, бояться Георгию нечего, разве что мороки лишней, но парня до странности жаль становится. Стоит, мнется рядышком, в куртку впившись пальцами, носом с подсохшей корочкой крови шмыгает. Не притворяется, кажется, пусть и скрывает определенные обстоятельства. Внезапно Георгий понимает, что пацаненок напоминает щенка потерянного, или хозяевами брошенного. Он в детстве похожего со двора притащил: кудрявого тоже, каштаново-рыжего пуделька. У того, правда, ещё репей в шерсти был, а этот причесанный, разве что растрёпанный.       — Как зовут хоть? — интересуется Гоша и вынимает из джинсов платок.       — Лер, — отвечает тот. Даже имя как кличка. Точно щенок. — Только не Валера, пожалуйста.       — Ладно, — без вопросов соглашается Свиридов, Лер так Лер. И сам промакивает ему ссадины платком, только сегодня чистый взял, от крови потом отстирать сложно.       — А вас? — в обратку спрашивает Лер, смиренно позволяя чистить лицо.       — Гоша, — через паузу представляется Свиридов.       Всегда прежде полным именем назывался перед чужими, а тут вдруг как само слетело, и даже смутиться не заставило. Хотя разницы между ним с Лером явно лет десять.       Позже выясняется, что пятнадцать.       По пути в дом Георгия, пока Лер сидит на пассажирском сиденье, притом больно довольный, выясняется вообще удивительно много, пацан оказывается на редкость болтливым и убедительным — уговорил ведь Гошу ночлег предоставить.       — У меня отец набожный, в церковь как на работу ходит, — делится Лер, когда Гоша осторожно интересуется, как тот на улице оказался с одной лишь спортивной сумкой и почти без наличных денег. — Ну вот и сегодня ушел на очередную службу, а его дернули по работе, он и вернулся раньше. — Лер сглатывает, сидя к Гоше полубоком и приложившись виском к подголовнику. — А там я с парнем целуюсь посреди гостиной. Ну он и вышвырнул нас обоих на улицу, хорошо еще одетые были.       Лер хмыкает, так что поначалу Георгий принимает это за всхлип, но затем убеждается, что Лер вовсе не планирует плакать. Может, нервное вырвалось, Гоша такое видел, когда переживаешь какой-то момент, где удалось избежать тяжелых последствий. Правда, неясно, что в случае с Лером стало бы более тяжким, чем изгнание из отцовского дома.       Что же касается совсем не неловкого признания Лера относительно связи в другим мужчиной, Георгий тему не продолжает. Даже среди военных такое случалось: кому-то везло скрывать, кого-то ловили и гнали вон. Гоша не осуждал, придерживаясь мнения, что раз его не касается и никому вреда не приносит — не тяжкое преступление. В его моральной системе координат любовь, пусть и такая вот, сугубо мужская, уж точно не занимала наивысшую точку порицания. Он и вовсе не задумывался. Однако от рассказа Лера неприязни не чувствует. Тот молодой, симпатичный парень — наверное, и мужчине без проблем может прийтись по вкусу, особенно если вкусы заточены далеко не на женщин. Георгий искоса кидает взгляд на Лера, который по-прежнему сидит бочком, коленки к животу подтянул и смотрит на дырки в джинсах, так что упускает внимание Гоши. И всё-таки не веселится, глаза опустил грустно, устало. Ресницы, кстати, тоже темно-рыжие, как брови и волосы, невзначай отмечает Георгий. Отворачивается и пялится в лобовое, когда Лер шевелится и поднимает голову. Сердце чуток екает — ну подумаешь, пересеклись бы. Но отчего-то неловко, будто исподтишка подглядывал, впрочем, похоже на правду.       — А друзьям звонил? — возвращаясь к беседе, спрашивает Георгий и прокашливается, прочищая горло. — Телефон же не отобрали?       — Нет друзей, — вздыхает Лер, корябая коленку в прорехе. — Ну, в интернете ребята. Так… знакомые, скорее. Я ведь не в нашем областном универе учусь, а в Москве. Хотя теперь вряд ли закончу.       И молчит. Видимо, ждет встречного вопроса. Георгий уступает и задает:       — Почему?       — Отец учебу оплачивал. Теперь откажется, а мне последний курс остался, — сетует Лер.       — Не простит? — уточняет Гоша, вновь боковым зрением выцепляя его фигуру справа от себя.       Тот сначала молча мотает головой, только затем добавляет:       — Он подобных мне, ну… геев, — разъясняет, будто и без того не очевидно, — на дух не переносит. Утопил бы, наверное, в святой воде, если бы та помогла отмыть такой жуткий грех, — Лер очерчивает воздушные кавычки пальцами и ими же подтирает нос. — Черт, кажется, кровит снова.       — Только голову не запрокидывай, — спешно предупреждает Георгий, помня, что многих с детства неверно учат этому методу остановки кровотечения. — А то подавишься. Вниз наклони и платок прижми.       — Хех, вы первый раз так много сказали за раз, — с иронией замечает Лер, выполняя наставления Гоши, отчего голос парня звучит более глухо. — Не любите беседы по душам вести или только со мной неприятно?       — Приятно, — ляпает Гоша и мысленно цыкает. Не то хотел сказать. Точнее — не так, не с той интонацией и не с тем смыслом. Если смысл в принципе был, сам запутался. Глупый щенок все карты путает. — Не особо разговорчивый, не положено было, чаще слушаю.       — То есть, не положено? — увлечённо цепляется за фразу Лер.       — Служил, — не скрывает Георгий.       — Ммм, — подозрительно доносится в ответ с пассажирского сиденья. — Тоже небось считаете меня гадким пе…       — Нет, — успевает прервать Лера Георгий. Не любит он ни ругательств, ни ярлыков грубых на людях. — Мне без разницы, если человек хороший.       — А вы сам не..? — тут уже Лер не заканчивает, однако намек прозрачен.       — Нет, — коротко поясняет Георгий. Не добавляет, что никогда не думал просто. Были до армии девушки мимолетные, во время службы в отпуске тоже, но сугубо для снятия телесного напряжения, никаких чувств и привязанностей.       — Простите, — запоздало извиняется Лер, хотя, как ни странно, Гоша не злится. К правде у него никогда не имелось претензий. Когда скрывать нечего, то и бояться тоже. — Я-то побазарить профи, — усмехается и смешно крутит кончиком носа, проверяя на прочность, как раз когда Гоша на него оборачивается.       — А вещи откуда? — неожиданно любопытствует Гоша, ухватив взглядом край ручки на полу. Если отец выставил без выяснения причин и шанса на оправдание, то наличие сумки выбивается из ситуации.       Лер смотрит под ноги, будто забыл, что с багажом.       — А-а, это Клавдия Юрьевна, домработница наша, собрала втихаря от отца и вынесла мне вместе с наличкой. Жаль ее, она даже плакала, когда прощалась, добрая женщина, — вспоминает с грустью Лер. Отнимает от носа платок и, удостоверившись, что не кровит больше, пихает платок за манжет свитера, сам вновь прикладываясь к подголовнику. — Кстати, вы, может, моего отца даже знаете. Ярослав Горин — депутат области, часто на ТВ выступает.       — Нет, не в курсе, — отвечает Георгий, невольно осознавая, что иметь дело с наследником местного чинуши рискованно. Мало ли какие там в реальности перипетии семейные, а он влез.       — Ну и правильно, — одобряет Лер. Поворачивается и смотрит в лобовое, когда ярко мелькают огни фар встречного автомобиля. — Маме тоже не нравилось, что он постоянно на работе. И что в церковь ее таскал. Она веселая была, активная. Крестик, скорее, как украшение носила. Не знаю даже, почему за него вышла.       Гоша не уточняет, почему в прошедшем времени. Весьма очевидно, а ненароком давить на больное боится. Сам по-прежнему по матери скучает, хоть и давно из жизни ушла, а сердце в тоске сжимается все равно.       — Она бы меня точно не осудила, — скорбно замечает Лер и спешно проводит рукавом по щеке. — А теперь я персона без определенного места жительства.       И снова хмыкает горестно.       Свиридов не отвечает. Выруливает с основной дороги на местную, ведущую к дому, и уже через пару минут тормозит возле калитки.       — Приехали.       Лер послушно вылезает и даже болтать прекращает. Осматривает жилище: ну да, не хоромы депутатские, но прочное, теплое. Гоша перед покупкой тщательно выбирал и не пожалел.       Кивает застывшему посреди двора Леру, отпирает замок и впускает внутрь.       — Уютно, — комментирует тот, рассматривая обстановку. Не спартанскую, конечно, кое-что от прежних хозяев осталось в приличном состоянии, все аккуратно, чистенько. Но все же от жилья так и веет одиноким холостяком, Гоша и сам чувствует.       — Руки помой пока и садись, — Свиридов указывает Леру на стул рядом с окном. — Я аптечку принесу.       Лер терпит, почти не морщится, когда Гоша обрабатывает запекшиеся раны, но ясно, что больно. Вспомнив детство, Георгий наклоняется и дует на больное место, как раньше мама поступала, если он жаловался. Уголки губ Лера дергаются, но сам молчит и сидит, как пятерочник-медалист.       — А парни те у магазина, кто? — между делом интересуется Георгий. Возвращает в аптечку бутылёк перекиси, вату и берет вместо них широкую полосу пластыря.       — Да дегенераты они, — неожиданно злобно бросает Лер, пялясь на ободранные костяшки. Наверное, защищаться пытался, но тщетно. — Видать, узнали меня, хотя я с отцом не светился почти. Наехали, пытались мобилу отнять и часы. А у меня кроме них ничего не осталось, — жалуется Лер и неожиданно носом хлюпает, а после и вовсе реветь начинает. В ладони лицом падает, благо уже заклеенным, и натурально хнычет.       Гоша аж теряется, зависает напротив в недоумении. Плач Лера ножом по сердцу проходится. Не привык Свиридов к подобному, у него же рядом либо солдаты — там хоть умри, но будь мужиком и не ной, — либо цветы теперь, а их главное поливать и ухаживать вовремя. А у Лера от рыданий спина сгорбленная ходуном ходит.       Георгий сжимает ладони: раз, второй. Вдыхает поглубже. Делает шаг и осторожно, робко даже, приобнимает Лера за плечи, тот аж замирает. И реветь перестает. А когда хватает в ответ за бока, прижимается ухом к груди — настает черед Свиридова вновь опешить.       — Добрый вы, Гоша, — хмыкает Лер, словно и не обливался слезами. Поднимает рыжую голову, вперившись в Свиридова все ж таки по-настоящему мокрыми серо-голубыми глазами, и спрашивает: — Я поживу с вами? Могу полы подметать и полоть огород.       — Не надо, — отказывается Георгий. У него вообще-то пылесос, а с огорода скоро первый урожай снимать, да и сам прополол недавно.       — Ну… — Лер мешкает, будто ворочает прочие варианты, чем подсобить способен. — Могу как-то иначе отплатить, если захотите.       Георгий деревенеет, чувствуя, как ладонь Лера юрко перемещается по его животу вниз, и отскакивает назад, так что парень едва не падает от неожиданности.       — За такое — выгоню, — холодно и даже отчасти испуганно грозится Свиридов, стараясь скрыть несвойственное волнение.       — Простите, — искренне извиняется Лер, поднимается со стула и сразу морщится. Видимо, забыл уже, что дорыпался. — Но мне правда идти некуда, карточки отец успел заблокировать. Но я не бесполезный, правда помочь могу.       И смотрит опять, как щенок уличный, брошенный под дождем в холод.       Георгий молчит, думает, голову чешет. Он ведь привык к одиночеству, так почему выгонять парня не так уж и хочется? Почему болтовня не раздражает? Почему приятно в его компании, хоть и тревожно, будто в руке граната без чеки? От гранаты хоть ясно, чего ожидать, а от Лера с его изобретательным взглядом на помощь?       — Оставайся, — принимает решение Георгий и наказывает: — Только без…       — Гейства? — заканчивает Лер, пока Свиридов запинается, подбирая, без чего там надо быть, чтобы ночлег получить.       — Нет… То есть да, — путается Гоша, понимая, что безбожно смущается, в то время как Лер улыбается внаглую. — Просто оставайся. Не на улице же спать. А там решим.       — Насчет гейства? — откровенно подтрунивает Лер. А затем резко подшагивает и чмокает Георгия в щетинистую щеку, вызывая новую волну оторопи. — Не могу. Либо с ним берите, либо выгоняйте сразу. Ну?       И ждёт вердикта, голову к плечу наклонив — вылитый щенок, думает Свиридов.       — Оставайся, — без лишних слов твердо повторяет он. В детстве мама пуделька того разрешила оставить, и сейчас осудила бы, выдвори он Лера из дома посреди ночи.       — Спасибо, — Лер улыбается и аж светится, даже наливающийся на скуле синяк его вида не портит. Красивый. — А где у вас туалет? — неожиданно переводит он разговор к насущному.       Георгий объясняет, как найти уборную: выйти в сени, а затем до конца коридора. Лер кивает и выходит из кухни. Но, замерев на пороге, вдруг оборачивается и приваливается виском к дверному косяку.       — Нравитесь вы мне, Гоша. Сразу понравились. Я с детства, когда мне книги еще мама читала, очень сказки про рыцарей любил, про таких, как вы — отважных и симпатичных. И всегда принцессам завидовал, что вечно их храбрые рыцари спасают, и мне говорили, что вот стану взрослым и сам буду девушек защищать. А я не понимал тогда, почему мне больше хотелось, чтобы меня самого защищали и спасали от драконов всяких. Рыцаря хотел себе. И вот нашел, кажется.       И прытко, для побитого-то, ретируется, оставляя Гошку в раздумьях, как ему, прежде одинокому, сразу и с цветами, и с Лером с его сказками, и с гейством в придачу управиться.       Впрочем, думает, роты строил, с капризными орхидеями сладил, ни одной не сгубил. Как-нибудь уж, наверное, справится и с одним юрким щенком человеческим. Может, рыцарем он быть и не мечтал, но и Лер, в конце концов, не обычная хрупкая принцесса.       Улыбнувшись собственным мыслям, Гоша качает головой и идёт застилать гостевую кровать.