Рыцарь в запасе

      Лер кладет в сердцевину кружочка из теста ложку творога, но с краю юрко соскальзывает лишнее. Вытерев упавший творог, облизывает палец, поднимает взгляд и встречается глазами с Гошей, наблюдающим с противоположной стороны стола.       — Чего? — игриво спрашивает Лер, продолжая посасывать кончик пальца.       — Тряпкой бы вытер, — отвечает Свиридов, слепляя края своего, уже готового вареника.       — Так стол чистый, — хмыкает довольно Лер и, отпустив наконец палец, тоже заканчивает с лепкой.       Столешница между ними наполовину занята заготовками вареников: часть планируют сварить сразу, а часть заморозить. Георгий предлагал с вишней, но Лер запротивился: косточки, можно зуб сломать. Гоша пожал плечами и согласился, ему и с творогом по вкусу.       Лер отряхивает руки от муки, затем проводит под носом — как назло чешется.       — Наклонись, — следом просит Гоша.       — Зачем? — будто с недоверием интересуется Лер, но просьбу исполняет.       — Чумазый, — коротко с улыбкой поясняет Свиридов. Берет салфетку и, как маленькому, ей-богу, вытирает мучной след с кончика носа. — Готово. Руки мой, я сам закончу.       И кивает на остатки теста с творогом, годные от силы вареника на три, не больше.       Бубнящий фоном телевизор внезапно привлекает внимание стоящего возле раковины Лера, заставляя обернуться к экрану.       «…на церемонии открытия православного семейного центра присутствовал депутат областного собрания — Ярослав Горин, выступивший одним из меценатов строительства. Именно он удостоился чести разрезать торжественную красную ленточку…».       Экран гаснет, прерывая диктора на полуслове ровно в момент, когда в кадре появляется статный улыбающийся Горин на пару с каким-то бородатым священником.       — Опять в благодетели заделался. Наверное, думает, в ад попадет, если хоть в какую-то религиозную тему не впишется, — едко фыркает Лер, скорее, сминая полотенце, нежели обтирая им влажные руки.       — У нас в части полковник был, все посты соблюдал, праздники церковные знал, как устав. В итоге по его запросу на территории небольшой храм построили, — вспоминает Георгий времена службы.       Встает рядом с Лером, моет руки и, дав воде скапать, забирает из рук парнишки полотенце, которое тот так и сжимает. Недобрый знак.       — Он меня хотел в приходскую школу в детстве отослать, прикинь? — ядовито хмыкает Лер, прислоняясь к краю мойки. — Не знаю уж, как маме удалось его переубедить, но в итоге я пошел в обычную, слава богу… Да тьфу ты черт, — ругается тут же Лер, понимая, что от него слова про «бога» в контексте истории звучат если не лицемерно, но уж точно иронично.       — Он всегда таким был или что-то случилось? — уточняет Гоша, присоседиваясь рядышком спиной к мойке. Оба смотрят в выключенный теперь телевизор, соприкасаясь плечами.       — Всегда, — обреченно вздыхает Лер и приваливается головой к Гоше.       За проведенный бок о бок месяц с хвостиком Свиридов еще не до конца обвыкся со свободной тактильностью гостя, хотя тому не препятствует. Вначале разве что ощущал неловкость, не понимая стоит ли и нужно ли в принципе отвечать, реагировать, но после принимал как должное. Щенки же любят ласку, когда их по темечку гладят, шерстку почесывают. Вот и сейчас шлепает широкую ладонь Леру на макушку и треплет, а в ответ тот довольно трется об плечо.       — Вот прикол, да? — усмехается Лер, хотя в его голосе Гоша отчетливо слышит печальные нотки. — Верующий до мозга костей отец, про традиционные скрепы вещает, а сам выгнал из дома сына — богомерзкого грешника.       — Не говори так, — серьезно просит Георгий, слегка пихая Лера.       — О нем?       — О себе. Но и отец не виноват. Значит, религия ему помогает, спокойствие душевное приносит, — рассуждает Гоша. Убирает руку с мягких, чуть волнистых волос, однако Лер как лежал на плече, так и лежит.       — Голоса избирателей она ему приносит и депутатский мандат, — издевается Лер. Но чувствуется: больно, обидно. Нет в его словах, хоть и таких по-детски язвительных, нелюбви к отцу. Наоборот, словно ее-то ему сильнее всего не хватает.       Лер вертится и упирается носом в Гошу. Может, с такой обильной склонностью к касаниям и нежностям Свиридов пока и не свыкся, только просчитал тактически, по-военному, что так Лер ненавязчиво напрашивается на взаимность. Словами никогда не просит, не намекает и уж тем более открыто не пристает. А чуть что отвечает: «Ты же сам меня с щенком сравнил, вот и получай. Неужто не почешешь за ушком?». Отказать у Гоши как-то не выходит, да и желания нет. Привык он к наличию в доме соседа и собеседника. Иногда смотрит на Лера вовсе, как на младшего брата, о котором временно позаботиться должен. Но иногда невольно вспоминает о том, что Горин — парень зрелый. А еще о вкусах его и словах тех про рыцаря. Всего раз Свиридов представляет — ненадолго, едва ли не вспышкой в мозгу, — как вместо девушки он целует Лера. И ничего, в смысле ужасного… если не считать, что от образа, как вроде до́лжно бы, не щелкает гневно: «Что ж ты, Георгий, за пакости фантазируешь». Впредь Гоша воображение свое сторожит, контролирует, но Лера не гонит прочь, пока тот соблюдает границы: возможно, сам боится в душе́, что границы сотрутся предательски быстро.       — Ладно, давай готовить. Голодный? — интересуется Гоша и, напоследок похлопав Лера по спине, открывает комод с посудой.       — Ну, ровно настолько, чтобы не начать лопать сырые вареники, а дождаться горячих, — шутит Лер уже бодрее. А проходя мимо Гоши, как бы случайно проводит по его пояснице ладонью.       

~~~

      Сельская жизнь против воли разбаловала режим Георгия. Конечно, залеживаться до полудня он себе не позволяет, даже если врачи при выписке рекомендовали смягчить распорядок дня, но и в шесть утра не подрывается, как по сигналу. Чуткость сна тоже заметно снизилась. Расслабился. Впрочем, как бы ни тосковал Свиридов по армии, на гражданке постепенно осваивается по мелочам и в быту. Уставшим себя чувствует редко, верно дозируя объемы работы, порой даже скучая по ее наличию. Однако с подготовкой к зимовке, пусть еще лишь начало осени, без дела Гоша не сидит. Постепенно заполняет дровяник колотыми поленьями — линзы помогают не рубануть клинком по пальцам вместо чурбана. Да и пока плечо с ногой не ломят, превратившись в личный гидрометцентр, работает подольше.       Видимо, все же вымотавшись за маханием топором накануне вечером, — благо теплая погода позволяла задержаться на дворе почти до заката, — Георгий не заметил поутру исчезновение Лера. Просыпается — на часах начало одиннадцатого, что по меркам Свиридова означает «заспался», — а Горина и след простыл. Ни кроссовок, ни куртки, ни записки. Гоша первым делом в шкаф лезет и проверяет наличие сумки. На месте. Но куда владелец пропал — вопрос. Вставать спозаранку Лер не любит — Свиридов быстро уяснил, — и поднимается, хоть и тяжко, исключительно ради Гоши, считая, что бессовестно спать, пока хозяин то завтрак готовит, то уже в магазин сходит за теплым хлебом и к соседке-старушке за свежими яйцами.       О каких-либо планах Лер вчера Георгия не предупреждал. Правила они особые не оговаривали, во всем быстро находили общий язык, а Лер и вовсе гостем оказался непритязательным и удобным. Однако если уж собрался пропасть в неизвестном направлении и без опознавательных знаков, мог бы, думает Гоша, и сказать пару слов, чтобы он не волновался.       На всякий случай Гоша проверяет двор и оранжерею, куда Лер время от времени заглядывает цветами полюбоваться и снова труды Георгия похвалить, пару-тройку фото снять — у Лера отличные кадры выходят, куда девать только. Но везде пусто. Мобильник, будто нарочно, вне зоны доступа. Связь в поселке, может, и сносная, но вышка телефонная ближе всех в городе, так что и перебои случаются. Только очень не вовремя. У соседей интересоваться бессмысленно. С ними Лер, как и Гоша, тоже не шибко общается: неинтересно да и причин нет, им на удивление хватает друг друга, идеальный тандем говоруна и терпеливого слушателя, который без веселой болтовни уже чувствует себя в давящей тишине. Неприятной такой, напряженной, словно дурной знак, пусть Гоша в подобное и не верит. Отгоняет глупости, но внутри неспокойно, как ни крути и не отвлекайся — всё равно работа не ладится. Тревожно.       Не минует Свиридова мысль, что Лер просто ушел. Одумался, или отец позвонил и обратно позвал. Да только навряд ли требовалось вернуться безотлагательно, что аж попрощаться времени не хватило. Ощутил бы Гоша обиду, будь так? Безусловно. Отрицай или нет, а к Леру он привязался. С Лером жилось… как-то уютно и правильно, что ли. Будто Гоша впустил в свой дом не просто гостя перекантоваться на время, а добавил недостающий и важный для жизни кусочек пазла. Рядом с Лером он не тосковал по службе, не задумывался в минуты упадка, что, может, и правда стоило хотя бы на время вернуться к отцу. С Лером Георгий начал ощущать чувство маленькой, странной, причудливой семьи. И не важно в роли кого для него выступал Лер — главное, что он оказался рядом. Так что в конечном счёте неясно: кто из них кого отыскал, и кто в ком больше нуждается.       Попытки дозвониться до Лера не венчаются успехом. Гоша запирается в оранжерее, поливает по распорядку цветы, проверяет дренаж в земле, температуру и влажность в теплице, протирает листья тряпкой. Время, кажется, будто нарочно не двигается.       А потом, невзначай нагнувшись за упавшими грабельками, Свиридов замечает, что из-под стола пропала корзина. И тут осеняет: Лер, вероятно, ушел в лес. Вот же щенок неразумный, мысленно ругается Георгий и торопится обратно в дом. Вытаскивает сапоги армейские — не только не промокнут, так еще и теплые, надевает парку поплотнее, шапку натягивает на уши и, сунув в карман мобильник, направляется к лесу.       За домом сначала расстилается неширокое поле, а за ним — лесополоса, но довольно густая. Сам Гоша туда соваться не рисковал, так, по самому краю подлеска как-то за грибами ходил. А Лер в одиночку уперся: в кроссовках модных своих, в куртенке куцей. Гоша вздыхает тяжко, стараясь не представлять, что за столько часов в лесу посреди сентября могло стрястись с Гориным.       В лес, если не сворачивая идти от забора, ведут три тропы почти параллельно. Георгий глядит в растерянности, но выбирает среднюю. Понимает, что идет наобум, но не ждать же спокойно в теплом доме, пока его рыжее горе плутает по лесу. Найду, думает Свиридов, выпорю ремнем офицерским и насильно к отцу отвезу, пусть беседу воспитательную проводит, Гошка нянькой не нанимался, а нервотрепка нежеланная тем более ни к чему — только голова болит, в висках уже пульсирует.       — Лер! — на пробу окликает Свиридов, забравшись поглубже. Водит фонарем по сторонам. Но вокруг тихо и пусто. — Валера!       Глупая мысль, что в ответ сразу же прилетит недовольное: «Ну я же просил, Гош, не надо Валеры», однако в ответ ничего, кроме вспорхнувшей в испуге с дерева птицы.       Звать Лера Георгий не прекращает, периодически выкрикивая его имя. Сверяется с часами — пробродил почти сорок пять минут, да без толку, только горло охрипло и пальцы без перчаток стынут. Температура и правда ощутимо упала, даже под плотную Гошину парку проникает влажная прохлада.       — Ле-е-ер! — уже без надежды сипло зовет Георгий. Опирается спиной на ствол дерева, нагибается, упираясь ладонями в колени. И чувствует, что боится. За глупого Лера, которому на месте не сиделось. Что упал где-нибудь, на сук напоролся, может, ногу сломал или того хлеще. Точно выпорет. Отчитает сначала по полной, как дезертира, сбежавшего в самоволку, а затем надерет жопу, чтоб на себе ощутил всю силу обуявшей Гошу тревоги. Впервые столько эмоций сжимают кишки спазмом, и виски уже как тисками давит.       Внезапно, отчего Свиридов даже вздрагивает на нервах, в кармане звонит телефон. Гоша торопливо замерзшими пальцами вынимает трубку и видит «Лер» на экране.       — Лер! Ты где?! — выпаливает Георгий, страшась, что сигнал опять пропадёт.       — Я т-тут… не знаю, Г-гош… Дерево сломано… и елк-ка рядом, — отстукивая зубами чечетку, выдавливает Лер.       — Сиди там, не двигайся никуда! — наставляет Гоша, отталкиваясь от дерева. — Включи фонарь и свети, на сколько зарядки хватит. Я иду. Не уходи, — повторяет для верности он, осознавая, что, замерзнув, не двигаться опаснее, чем быть в движении, но так Лера ни за что не найти будет.       — Х-хорошо, Гош. С-сижу, — обещает слабый голос и отключается.       Сам Свиридов успевает вспотеть, пока бежит по лесу. Кажется, где-то повторно рыщет — самому бы в придачу не заблудиться. Шрам на бедре отдает саднящей болью, но Гоша, стиснув зубы, идет напролом. Опять окликает Лера, а потом замечает метрах в десяти, наверное, желтую точку огонька — фонарь. Убеждается, когда луч света поворачивается на него.       — Лер!       — Гоша, я тут! — отвечает Горин и, судя по звуку, бежит навстречу.       В грудь Свиридова буквально врезается и оседает, как подкошенный. Дрожит крупно, зубы стучат так, что отчетливо слышно. Гоша просит подождать, торопливо снимает с плеч куртку, кутая в нее замерзшего Лера, а затем, не думая ни о чем, крепко обнимает за плечи. Упирается губами в пахнущую холодом и лесом макушку и молчит. Всё разговоры после.       Лер не двигается, жмется теснее. Видимо, согревается постепенно, хоть и потряхивает остаточной рябью по телу.       — Домой? — спрашивает Георгий и чувствует, как Лер только головой кивает.       Не болела бы нога, закинул бы на закорки, но не вынесет обоих, только усложнит выход из леса, потому, помогая и поддерживая за плечи, ведет Лера рядом.       К счастью, навыки ориентирования на местности помогают быстро отыскать обратный путь. Даже удивительно, что теперь расстояние не кажется таким уж далеким и путанным. Да и не зря говорят, что дорога домой всегда короче.       В доме Георгий усаживает Лера в кресло, заматывает в шерстяной плед и включает обогреватель — не печь же растапливать, долго.       — Жди, чай согрею.       Когда вода закипает, Гоша плескает в чашку травяной бальзам, хотя почти не сомневается, что Лер обязательно сляжет с простудой после подобной прогулки. Для верности берет из аптечки таблетку аспирина — не помешают любые превентивные меры.       Вернувшись в комнату, застает Лера задремавшим клубком. Оставить бы, но лучше прогреть организм изнутри, а потом разрешить спать. Будить жаль, конечно, Лер даже вздрагивает, когда Гоша касается. Видимо, сон тревожный, поверхностный.       — На, таблетку прими. И выпей все, — наставляет Свиридов, передав чашку и сев на диван проследить.       — Спасибо, — мямлит Лер и морщится, глотая аспиринину.       — Поднимайся. Сегодня на кровати спать будешь, там удобнее, — сообщает Гоша и ждет, когда Лер встанет, но тот пялится удивленно.       — Гош, но у тебя ж нога, а если на диване разболится? — беспокоится Лер и добавляет виновато: — Я же видел, ты из леса и так хромал.       — Несмертельно. Я сказал — в кровать, — безапелляционно командует Свиридов, наблюдая, как под его конвоем Лер плетется к постели.       — Может, ты… со мной тут? — осторожно предлагает Горин, практически рухнув на кровать, Гоша едва успел снять покрывало с одеяла. — Не бойся, я приставать не буду, честно.       И смотрит невинно, рыжими ресницами хлопая над натянутым по самый нос пледом.       — Не боюсь, — отзывается после паузы Свиридов, заботливо укладывая Лера и по всем канонам подтыкая край одеяла под ноги и по бокам, чтобы тот очутился в теплом коконе.       — Не хочешь со мной? — тихо уточняет Лер, медленно моргая. Спит почти.       — Подумаю, — обещает Гоша и гладит Лера по руке под слоем одеяла.       Уже через минуту дыхание парнишки выравнивается, нос чуть сопит, но Лер без сомнения крепко спит.       Выпив на кухне чая и тоже приняв таблетку, в том числе и выписанную от головных болей, Георгий возвращается к Леру. Проверяет, что не проснулся и вновь поправляет край одеяла. Переодевается тихо в пижаму и все-таки уходит спать на диван — лучше дать Леру выспаться, кровать на двоих не рассчитана, слишком тесно на ней двум мужикам, пусть один из них не такой уж и крупный, как одно рыжее недоразумение.       Утром, когда подпирает природный зов мочевого, Свиридов, открыв только полглаза, переваливается на спину, тут же упирась в преграду: перетащив с постели одеяло, рядом без подушки лежит спящий и довольный даже во сне Лер.       Окончательно поднимаются к десяти.       — Отлежись лучше, — говорит Гоша, когда Лер за ним подрывается.       — Мне нормально, — убеждает Горин, а у самого нос красный, хотя ни жара, ни, на удивление, больного горла и прочих симптомов болезни. Молодой организм на зависть.       — Объяснись давай, зачем ты в лес пошел без предупреждения? — стараясь звучать строже, интересуется Георгий, восседая с краю дивана возле ног Лера.       — Ругать будешь? — обреченно задает вопрос тот.       — По обстоятельствам, — дипломатично отвечает Свиридов. А у самого от вида закукленного Горина улыбка на губы наползает, но скрывает ее, не поддается, офицерская выдержка как-никак.       Лер шумно вздыхает и прячется под одеялом.       — Не поможет, — все-таки усмехается Гоша и дергает за край, открывая голову Лера обратно.       — Хотел ягод собрать, тебе сюрприз сделать, — винится Горин, понуро опустив взгляд. — Клавдия Юрьевна всегда говорила, что варенье из осенних ягод самое полезное для здоровья, а в чистом виде так вообще витаминная бомба.       — Если варенья хотел, спросил бы меня, в кладовке две банки клюквенного и одно из смородины.       — А кладовка где? — любопытствует с опозданием Лер.       Георгий кивает на пол возле кровати.       — В подполе.       — Не знал, — оправдывается Горин.       — Потом покажу, а то вдруг еще чего захочется и опять бесы понесут не пойми куда, — журит Свиридов. А затем хмурится, когда Лер наоборот неожиданно распахивает глаза.       — Гош, мы же корзину в лесу оставили! — спохватывается он и даже поднимается. — Надо вернуться и забрать. Я же правда набрал, и клюквы, и этой, — щелкает пальцами, — желтой такой, на малину похожа.       — Морошка, что ли?       — Ага, она. Из нее варенье вообще супер, Клавдия Юрьевна шикарное варила, в магазине не купить такое, — с ностальгией вспоминает Лер и, одернув себя за излишний восторг, сникает. — Заберем?       Гоша прикладывает ладонь к лицу и трет устало. Вот же шило в жопе. Все-таки пороть надо, как старшина в роте учил, рассказывая, какие у него дети шелковые, раз ремня отведав. Вздыхает, смотрит на Лера — тот аж замер в ожидании приговора.       — Заберем, но не сегодня, а то оба точно сляжем.       — Ну так у нас ягоды будут, быстро поправимся, — радуется Лер и плюхается обратно на диван, запахиваясь одеялом. Ухмыляется, а потом приподнимает угол и зовет:       — Полежим еще?       — А завтракать?       — Не хочу. А ты?       Гоша прислушивается к ощущениям: не особо, да и голова, пусть и совсем чуток, но побаливает, можно и прилечь на часок.       Ничего не говоря, располагается рядом, локоть под голову укладывает, а Лер накрывает их вместе и сам первым льнет к груди. Гоша не дергается, лежит с минуту, а после, почти как и всегда в такие моменты возле Горина, несмело касается его бока.       — Разбуди, если задремлю, — просит Лер, уверенно подтягивает Гошину руку и обнимает ею себя.       А варенье, сваренное вместе через два дня, и правда оказывается вкусным, ни в какое сравнение не идет с магазинным.