Совершенно летняя

Дом можно слушать. Аня слушает его каждую ночь перед сном, и рутинные, наполненные обыкновенностью квартирной жизни звуки убаюкивают. Мерное тиканье часов в комнате Яны. Вибрирующий шум телевизора в родительской спальне. Плеск воды о раковину и шаркающие папины шаги (он всегда громко умывается и носит тапочки исполинского размера). Гудение микроволновки — мама до сих пор не может побороть привычку ночного перекуса, с улыбкой думает Аня, засыпая. Ее сон в мягкой и удобной постели — крепкий и спокойный. Это совсем не то, как обычно она спит в общежитии, ворочаясь на жестком матрасе и накрахмаленной казенной простыни с удушающим запахом порошка. Дома все по размеру Ане, и она по размеру всему. И только назойливое рыже-красное пятно на ее буднях выбивает из долгожданного состояния равновесия. Она встречает Сашу на следующий день, подкараулив ее на детской площадке и дождавшись, пока ее дружки отойдут в магазин. Аня уверенными шагами идёт к потенциальному месту преступления, но путь опасен и непредсказуем — по двору гоняют дети на велосипедах, самокатах, роликах и скейтбордах, и она трижды чуть не становится виновником ДТП. Чья-то мама кричит из окна, что кому-то пора домой. Аня слышит возгласы разочарования и упорно смотрит в сашину спину, мысленно представляя мишень, когда в поле ее зрения возникает еще один приятель жертвы (или парень?) — все тот же юноша с короткой стрижкой и маленькой головой. Он материализуется как из воздуха, и странная белая вязь иероглифов на его чёрной рубашке намекает на колдовское происхождение — иначе как объяснить такое внезапное появление? Аня замедляет шаг и огибает лавочку. Открывшаяся ей картина похожа на сцену из мелодрамы: Саша сидит, с понурым видом опустив голову и прижав колени к груди. На одном из них Аня замечает ярко-красную влажную рану и тонкие струйки крови, спускающиеся к белоснежным носкам и сандалиям. Стоп. Саша носит носки с сандалиями? Белые носки с чёрными спортивными сандалиями на липучке? Это стилевое решение не оправдывает даже их принадлежность к триггерному «Адидасу». Чувство жалости смешивается с недоумением, и Аня застывает, будучи уже не такой уверенной в необходимости расправы за вчерашнюю выходку. Неизвестный юноша садится рядом, бережно кладёт одну руку на плечо Саши, пальцами второй аккуратно стряхивая мелкие камешки вокруг содранной кожи. Ещё немного, и он подует на неё. Аня не уверена, что хочет быть свидетелем такого интимного момента. Она уже собирается скрыться в детской толпе и ползти на четвереньках, чтобы остаться незамеченной, как Саша вдруг поднимает голову и замечает ее. Черт. Она шепчет что-то (своему парню?) юноше, кивая на Аню и вызывая в ней желание сжаться до точки или песчинки и утонуть в песочнице. Тот, широко раскрыв глаза и изумлённо подняв густые брови, переводит на неё взгляд и качает головой. Боже. Ане хочется крикнуть, что она пришла с миром и поднять руки в знак подтверждения, потому что напрягшийся вид этого парня не сулит ничего хорошего. — Марк, оставишь нас на секунду? — хрипит Саша, смело смотря Ане в глаза. — Хорошо, — отвечает он и пересаживается на другую лавочку, освобождая место. Это зелёный сигнал. Или красный флаг? Аня невозмутимо подходит и садится. Ее взгляд возвращается к кровавой ране, такой же липкий и тревожный. Возможно, кожа вокруг неё онемела, и Саше уже не так больно. Почему-то смотреть тяжело, будто это Аня упала и поранилась. Струйка крови засыхает, не добравшись до ткани носка. Саша вопросительно изгибает одну бровь. — Пришла отчитать меня? — глухо произносит она, выдавив улыбку. — Именно, — Аня косится на парня и понижает голос, игнорируя смутное беспокойство от красного пятна на периферии зрения. — Ты хоть представляешь, в какое ты меня поставила положение? — И в какое же? — Зачем ты вообще это сделала? — Так в какое положение? — Саша тянет слова, играя с интонацией, и эта манера вновь отзывается в Ане раздражением. — Ты. Поцеловала. Меня. Перед кучей детей. Посреди двора. Там были твои братья, моя сестра и какие-то левые люди, и все до единого это видели. Я уже молчу про то, что есть даже видео! — Аня шипит, и слова выходят из неё быстрым бурлящим потоком. — Яна теперь хвастается компроматом и шантажирует меня, просит выполнять любые ее капризы! — Я дала тебе стимул больше времени проводить с сестрой. Сделала доброе дело, получается, — Саша издаёт усмешку. — Какие проблемы? — Какие проблемы? Я сегодня весь день мою за неё посуду, как дура. И ладно это, Господи… — Он тебе явно не поможет. — Я не договорила! И ладно это, с ней я хотя бы поговорила, но черт возьми, ты считаешь нормальным, что твои малолетние братья видели, как ты целуешься с девушкой? — Аню на мгновение передёргивает от последней формулировки. — Целуюсь — громко сказано. Не парься ты так. Ребята в курсе, что это была игра, — Саша делает акцент на последнем слове. — Что все это понарошку. Чего ты так паникуешь? — Игра, ага. Твой Ваня теперь будет думать, что то, что он увидел — это нормальное явление, раз такое бывает в игре. Я переживаю за психику ребёнка, в отличие от некоторых. — Стоп, — Саша хмурит брови. — Ты гомофобка что ли? — Мы живем в гомофобной стране, если ты не в курсе. На законодательном и всех других уровнях. — Я конкретно о тебе спрашиваю, алло. Ты гомофобка? Нет, Аня не гомофобка. Просто это сложная тема, и обсуждать тонкости ее отношения к этому вопросу с Сашей в зримом присутствии левого парня (ее парня?) Ане ни к чему. Она тяжело вздыхает и выдерживает паузу, рассматривая чуть загоревшее, застывшее в нервном ожидании лицо своей собеседницы. — Я? Нет. — Боже, — теперь вздыхает Саша. — Ну а чего тогда кипишуешь? Наоборот радоваться надо, что ты внезапно стала частью повестки. Детишкам полезно. В сказках вон вообще разрешается целовать кого угодно, хоть чудищ, хоть русалок. Они привыкли. Она хрипло смеётся, провоцируя любопытный взгляд со стороны парня на соседней лавочке. Аня трагически заламывает пальцы и мысленно считает до трёх. — Я просто поражаюсь, тебе бы все приколы да смешки. А я, вообще-то, всерьёз беспокоюсь. Что если чья-то мама увидела это из окна? Или какая-нибудь мамаша с коляской, которая просто приходила мимо? — Аня, колм даун. Это был прикол. При-кол, андэстэнд? Никто ничего не увидел, а те, кто видел, уже забыли и живут себе спокойненько дальше в своём уютном бинарном гендерном мирке, где только мальчику можно целовать девочку и наоборот. — Ого, какие мы слова умные знаем. При чем тут вообще гендер? — Аня устало трёт переносицу, скрывая этим незамысловатым движением проснувшуюся заинтересованность. — При чем тут гендер? Серьезно? — Саша фыркает. — Ну ты интересная, конечно. При том. При всем. — Если ты такая продвинутая, то вполне должна знать, что в современном мире для всего нужно спрашивать разрешение. Даже для поцелуя по приколу, — Аня изображает кавычки, пародируя голос Саши. — Ладно, — та звонко хлопает по голым коленкам. — Сорри, что я так неудачно пошутила и не спросила твоего согласия. Реально, мой косяк, меня бывает чутка заносит. Такого больше не повторится, окей? Ее тон — серьёзный, без тени насмешки. Глаза смотрят прямо на Аню, которой все сложнее играть роль девушки с оскорбленным достоинством. — Окей, — выдыхает она, вновь зацепив взглядом рану. — Что с ногой? — Не видно что ли? Упала со скейта. — Перекись-то есть у тебя? — Друзья уже несут с аптеки, — медленно произносит Саша с прищуром. — А что, переживаешь? — Ещё чего. Просто спросила, — цокает Аня, поднимаясь. — И, кстати, кое-кому не помешало бы заодно и гигиеничку купить. — Не поняла. — У тебя губы сухие, — бросает она напоследок и, мысленно совершив харакири, быстрым шагом идёт к подъезду, слыша за спиной хриплое «ну нифига себе» и «так что она тебе сказала?» в ответ. Все как в недавно прочтённом Аней стихотворении: у этого лета какой-то в мозгу перекос.

***

Июль начинается чередой дождей. Небо набухает, готовое пролиться и ежедневно мочится под себя. Метафора противная, но она услышана из хорошей песни, и каждое утро, смотря на сереющий воздушный потолок, Аня повторяет ее про себя с улыбкой. В этой песне есть и другие любопытные места, например строка «поверь, в подъезде безопасно, как у Господа во рту». Она вызывает у Ани уже не просто улыбку, а полноценную усмешку, потому что, проецируемая на суровую реальность соседства с некоторыми неприятными особами, от начала и до конца не является правдой. Теперь перед выходом из дома Аня проверяет местность через окно и дверной глазок на отсутствие красно-рыжего пятна в зоне видимости. Поводов для спокойствия все больше — Саши нет на горизонте всю первую неделю второго летнего месяца. Аня тратит его на чтение, уборку домашнего хлама, мелкие покупки для следующего года в общежитии и прочие рутинные дела, которые всегда даются проще в присутствии семьи. В знании, что близкие рядом, есть особое спокойствие. Аня лелеет мысль, что, случись что-то сложно-срочное, взять ответственность и решить проблему сможет уже не она, а кто-нибудь из родителей. Это не о незрелости, а об обычном праве каждого ребёнка (даже совершеннолетнего) на готовность быть под чьим-то крылом после изнурительного года первой самостоятельности. Однако подвох ожидает ее не в радиусе двора и лестничной клетки. Однажды она возвращается домой после пробежки с пакетом продуктов, о необходимости покупки которых мама привычно сообщает в последний момент. Ее тело мёрзнет из-за промокшей после дождя одежды и безжалостных кондиционеров в молочном отделе супермаркета. Дрожа от холода, Аня стаскивает с ног кроссовки и вдруг замечает незнакомую ей пару обуви. «Адидас». О. Если бы она знала, для кого эти продукты, то придумала бы причину, чтобы не покупать их. Аня на цыпочках проходит к кухне, и ее опасения подтверждаются: прямо за их столом сидит Саша, бессмысленно крутящая в руках чайную ложку. Этот удар ее появления изнутри, прямо в сердце их дома, кухне — страшнее всех предыдущих. Аня смотрит на мило воркующую маму и Яну, которые увлечённо что-то обсуждают, как на предателей, и, ох. Мама приготовила для Саши ее любимый пирог с творогом из песочного теста. Это удар ниже пояса. Иррациональное раздражение, связанное с Сашей, вызывает в Ане недоумение. Впервые возможностей ее рефлексии не хватает на то, чтобы осознать причину таких странных реакций. Ане сложно смотреть на нее целиком, зато легко и даже любопытно рассматривать отдельные части ее тела, как если бы облик Саши оказался конструктором, который нужно было собирать из отдельных частей. Аня наблюдает за ее руками. В их прошлую встречу они казались бледными, а сейчас были покрыты ровным загаром, на фоне которого выделялись светлые волоски на коже и ярче казался оранжевый лак на ногтях. Видеть Сашу на кухне собственной квартиры странно. Она воспринимается как инородный объект, вроде старого шкафа, который отнесли на свалку, хотя его законное место — исключительно чей-нибудь дом. Это глупое сравнение, думает Аня, подходя ближе и оставаясь незамеченной. При чем здесь шкаф? При чем здесь Саша, траектория существования которой должна пересекаться с траекторией Ани только во внешнем мире, на лестничной площадке или во дворе? Почему же она вдруг оказывается прямо в ее квартире, прямо на ее кухне, сидит на любимом месте Ани и ест ее любимый пирог, словно в последовательности событий, приведших к такому итогу, нет ничего смущающего и неправильного? Разве здесь ее место? Это реальность Ани, но никак не ее. — Маршрут перестроен, — проносится в мыслях Ани, и она минует кухню, тихо проходя в ванную и закрывая дверь на щеколду. Она на автомате раздевается, включает воду, намыливает мочалку и каждую часть тела по очереди. Все ощущается неестественным, механическим. Аня скована присутствуем чужого человека в другой комнате настолько, что ей кажется, что Саша может видеть сквозь стены и наблюдать, как прямо сейчас она смывает с себя гель и тянется за мылом. Даже ее тело в свете этого дискомфорта будто перестаёт ей принадлежать. Она смотрит на свои ноги и живот и не узнает их. Все мысли Ани не здесь, они на кухне, где сейчас ее мама, Яна и Саша о чём-то говорят и смеются. Она стоит под струями горячей воды непростительно долго. Исключительно чтобы согреться, конечно, а не из потребности оттянуть неизбежное. — Яна! — собственный крик кажется Ане оглушительным. — Ау! — Что такое? — слышит она несколько мгновений спустя и, черт возьми, это не голос ее сестры. — Позови Яну, — ей хочется обратиться к Саше по имени, но почему-то это оказывается сложнее, чем пробежать три километра по школьному стадиону. — Она занята, — глухо произносит Саша с той стороны двери. — Отправила меня к тебе узнать в чем дело. — Мне нужно полотенце. — Где оно лежит? Давай может я принесу? Это просто катастрофа. Полотенце лежит в шкафу Ани на третьей полке снизу. Отсеком выше — ее нижнее белье и носки. Взять его, не заметив их, невозможно. Аня прокручивает в голове возможный порядок действий Саши в случае исполнения просьбы и содрогается от ужаса и внезапного холода. Если чужой человек в ее лице вступит на зону личного пространства, то есть комнаты Ани и хотя бы на мгновение прикоснется к чему-то внутри него, оно схлопнется по модели вселенной. — Нет, пусть лучше Яна. Ты можешь попросить ее подойти? — Окей. Когда Аня наконец выплывает из парового облака ванной в прихожую, на кухне тихо. Люди просто физически не способны пить чай так долго, и Саша — не исключение. Теперь она за закрытой дверью комнаты Яны, что-то говорит на своём полудворовом языке, и Аня отгораживается от звуков ее низкого голоса своей дверью с повешенным на неё полотенцем для прочей шумоизоляции. Махровая ткань халата приятно щекочет кожу, когда Аня удобно устраивается на кровати и открывает очередную книгу. Сегодняшний шедевр заслуживает полной читательской отдачи, и она готова ее обеспечить. Однако у реальности часто другие планы на ее идеальное одиночество. Пять минут книжного вакуума спустя дверь комнаты открывается без стука. — Чего ты опять закрылась? Сидишь тут как в пещере. Ну в самом деле, Ань. Хоть бы окно открыла. Темно, душно… Кошмар какой-то. — Что такое, мам? — эта мамина преамбула привычна Ане настолько, что она всегда пропускает ее мимо ушей. — Может ты с девочками посидишь? Все-таки гость дома, прояви участие как-то, не знаю… Сходи поболтай, что ли. — Я с этим гостем особо не знакома, — Аня фыркает, раздраженно захлопнув книгу. — Вот и повод тебе. Яна вон в восторге от Саши, а учитывая, что у вас одинаковый вкус на людей… — Ну нет, только на актеров, на секундочку, — уточняет она с улыбкой. — Короче, мать сказала идти, значит надо идти. Пообщайся с молодёжью, а книжки от тебя никуда, поверь мне, не убегут. Чтобы мамино пророчество сбылось наверняка, Аня берет с собой недавно начатый «Грозовой перевал». Атмосфера сюжета захватывает настолько, что она предчувствует в этой книге свою любимую. Обходя маму с характерным взглядом закатанных глаз и лицом, искаженным гримасой страдания, Аня находит в себе силы на поцелуй в щеку. Пожалуй, прощальный.

***

Комната Яны встречает ее пряным запахом, подрагивающими от раскрытого окна занавесками и бардаком, в середине которого сидят двое. Картина тоже из разряда клише, в духе подростковых музыкальных клипов и сериалов: Саша, удобно расположившись в позе лотоса, наносит тени на веки Яны, застывшей с видом умиротворенного удовольствия. Персонал импровизированного салона красоты в количестве одного человека отвлекается от процесса и застывает с кисточкой в руке, переводя изумлённый взгляд на порог. Аня чувствует себя не человеком из плоти и крови с прозаичной деталью в виде халата и смешных старых носков, а привидением. Будь у неё мантия-невидимка, она бы тут же пошла в ход. Впрочем, сидеть незамеченной и слушать дурацкие сплетни о мальчиках и чужих подружках, пожалуй, слишком скучно. Облачившись в мантию, Аня бы пошла грабить банк, а на похищенные деньги купила бы билет на самолёт куда-нибудь на край света. Где нет интернета, орущих с девяти утра и до девяти вечера детей и надоедливых соседок с лицом как на знаменитой картине Мунка. Внутренний крик слышится и в самой Ане, когда она видит чужую ухмылку, связанную, очевидно, с выбором ее домашней одежды. Боже. Вообще-то, она в своей квартире, а не на показе мод. Чего выделываться? — Ну надо же, какие люди почтили нас своим присутствием, — медленно произносит Саша, рассматривая ее носки. — Говорю сразу: меня заставили прийти сюда. Не обольщайтесь. — Я взяла твою палетку. Ты же не против? — чертова Яна с ее маниакальной любовью к вторжению в чужое личное пространство и взглядом Кота из Шрека. И козырем в виде компромата на телефоне, конечно же. Как такое забыть. — Не против, — притворно улыбается Аня, показывая кулак. — Для любимой сестры мне ничего не жалко. — Ты лучшая, — Яна отвечает ей тем же. — Заодно и тебя накрасим тогда. — Ой нет, я терпеть не могу… — Кажется, я забыла поставить телефон на зарядку, — громко продолжает дьявол во плоти, с улыбкой переводя взгляд на коллегу по аду. — Саш, не могла бы воткнуть в розетку? Яна подаёт Саше мобильник с зарядкой, и та исполняет просьбу, сдерживая смех. При наклоне ее тела часть живота оголяется, и Аня замечает новое украшение на пупке. — За что мне все это? — она посылает риторический вопрос в воздух, смиренно присаживаясь на край кровати. — За все хорошее, — подмигивает Саша, возвращаясь к макияжу. Первые минут пятнадцать проходят в относительном спокойствии. Аню не дёргают, и она погружается в чтение, изредка бросая взгляды на сосредоточенное и от того чуть нахмуренное лицо Саши и знакомую болячку на ее коленке. Следом все прерываются на заглянувшего в комнату папу. В его руках — тарелка с нарезанными фруктами и черешней. Глаза Яны загораются восторгом. Кстати, накрашены они вполне неплохо. Ну может даже красиво. — Доставка витаминов, — с улыбкой произносит папа, передавая Ане тарелку. — А чего не цветов? — хихикает Яна, тут же нагло забирая ее из рук. — Ну, для такой красавицы и цветов не жалко, конечно, просто папа не подумал, — Аню забавляет его манера говорить о себе в третьем лице. — Классный мэйк. Саша, у тебя талант. К безвкусице? Аня закатывает глаза, упуская из виду тёплую, смущенную улыбку напротив. — Спасибо. Я пока ещё учусь, но рада, что выходит неплохо. Папа выходит, и дверь громко закрывается от сквозняка. Аня вздрагивает, едва не роняя книгу. Саша сдерживает смешок и возвращается к работе. Когда Яна, съевшая большую часть тарелки, выходит в туалет, она откидывается назад, опираясь на руки. Ее поза кажется Ане почти вызывающей. — Дубаи? — кивает она с намёком на загар после недельного отсутствия, почему-то решив, что лучше сказать хоть что-то, чем выдерживать поделённое на двоих неловкое молчание. Или продумывание новой порции подколов. — Дача в Подольске, — пожимает плечами Саша. Это движение, видимо, является для неё привычкой. Оно воспринимается так, будто Саша все время снимает с себя ответственность за свои слова, мол, «ну вот как-то так, не знаю». — От ваших разговоров о парнях у меня разболелась голова, — драматично вздыхает Аня, поправляя халат. — И ты лечишь ее книжкой о токсичной любви? О. Ого. — Ты читала ее, серьезно? — Да, читала. А что, удивлена, что я читать умею? — беззлобно усмехается Саша. — Конечно удивлена, как же иначе. — Такие книги формируют нереалистичные представления о любви, — она в очередной раз пожимает плечами. — Мне больше по душе фэнтези. — Ого, тебе понадобился месяц, чтобы начать говорить со мной нормальным языком? Аня не удерживается от едкого комментария, встреченного снисходительной улыбкой. Право, ей уже самой неловко за свою язвительность, в этот раз покрывающую проснувшийся интерес. Но маркировать это, а уж тем более прекращать она не планирует. Только не после выходки Саши на детской площадке. — Боже, до чего же ты сноб. — Порно тоже формирует нереалистичные представления, только о сексе, — зачем-то говорит она, пропустив в чём-то справедливое замечание о себе мимо ушей. — Но его все смотрят. Так и с «Грозовым перевалом». Все понимают, что любить так нельзя, но читают и восхищаются. Это катастрофа. Ане стоило заткнуть себя черешней ещё в начале своей реплики. До первого слова. Но всю черешню съела Яна. Это она виновата — во всем. — И ты тоже смотришь? — Саша поднимает вверх одну бровь. — Что? — Порно. — Нет. — Ну как же, ты сказала, что все смотрят. Получается, что и ты тоже? — А ты? — раздраженно произносит Аня, откинув книгу в сторону. — Мы говорим о тебе, не обо мне, — Саша понижает голос и прищуривается. — Откуда бы тебе знать, что его все смотрят? Значит судишь по себе, м? — Во-первых, где логика? Во-вторых, даже малолетки смотрят… Порно, — произнести это слово Ане удаётся с трудом, и Саша, должно быть, торжествует, замечая это. — Я сужу не по себе. Просто констатировала факт. — Какой твой любимый жанр? — В книгах? — невинно спрашивает Аня, не чувствуя подвоха. — В порно. Кошмар наяву. Как отражать эти атаки на ее хладнокровие? Куда, черт возьми, подевалась Яна? Она слишком высокая, чтобы быть смытой в унитаз. — Не пойму, у тебя пластинка заела? Озабоченность покоя не даёт? — она предпринимает попытку спасения. — Не я начала эту тему, — Саша невозмутимо улыбается. — Кто тут ещё озабоченный. Из объекта, который как-то ещё мог заинтересовать Аню хоть каким-то наличием серого вещества в черепной коробке, она вновь превращается в объект, говорить с которым можно лишь сквозь зубы. — Ты. — Уверена, тебе нравятся ролики с лесбиянками. Аня сдерживает изумлённый вздох (не дай бог Саша ещё примет его за стон одобрения). — Судишь по себе? — она возвращает себе хладнокровие и находит силы на деланную улыбку. Впрочем, увы, сегодня Саша выглядит неуязвимой. — Конечно. Я обожаю лесбийское порно. Смотрю его ежедневно утром и вечером. На шумоизоляцию нельзя особо надеяться. Аня молится, чтобы родители за стенкой не услышали этот идиотский диалог. Хриплый смех Саши бьет по ушам. — Ты ненормальная. Капитально поехавшая. — Поверь, ты не первая, кто говорит мне об этом. Но, просто, ты типа серьезно думаешь, что я оставлю без внимания все твои насмешки? Как ты со мной, так и я с тобой. Хочешь узнать мою адекватную версию? — Саша на удивление звучит вполне серьезно, вдруг оставив роль главного провокатора на районе. — Тогда перестань сидеть с таким видом, будто все это не твой уровень. — Не мой уровень? Что вообще это значит? — То и значит. Мы просто хорошо проводим время, болтаем о пустяках и все такое. Если вокруг крутится столько парней, почему бы не обсудить их? Или почему бы не накраситься, если нам захотелось? — Моей косметикой, — шипит Аня, взяв книгу обратно в руки и поглаживая ее как свою уязвлённую гордость. — Но нет, надо же выпендриться и сделать вид, что все это какая-то херня по сравнению с метаниями Хитклиффа, — Саша указывает на обложку и разводит руками. — А потом ещё жаловаться, что голова, видите ли, разболелась. Лол, а что ты вообще можешь предложить кроме нытья и своей нетакусечности? С тобой что, можно говорить только о вселенских проблемах и смысле жизни, а все остальные темы — это типа зашквар? Так что ли? — Какая ещё к черту нетакусечность? Что за слово дибильное? — Не такая как все означает. И это сарказм, если что. Ты очень даже такая как все. — Слушай, с чего ты решила, что можешь мне что-то предъявлять? — Аня подхватывает эстафету возмущения, чувствуя, как щекам становится горячо. — Ты мне кто? И с чего ты вообще взяла, что мне было бы интересно узнать твою адекватную версию? Ты сама ведёшь себя не лучше, грубишь мне с первой встречи и прикидываешься оффницей или не знаю кем ещё. То нормально общаешься, то творишь какую-то жесть вроде того случая в конце июня. — Я хотя бы умею выключать режим дурочки и могу быть серьёзной. — Раз в месяц? — Аня разводит руками. — И зачем тогда вообще его включать, если ты намекаешь всем вокруг, что при всей твоей грубости у тебя пипец какой богатый и интересный внутренний мир? — Когда и кому я намекала? — голос Саши постепенно становится громче. — Мне зачем оно надо? Я такая, какая есть. — Ну конечно, — Аня закатывает глаза. — То поведение гопника и чуть ли не попытка драки и ещё чего хуже, то проблески адекватности и даже интеллекта в духе «ой, я шарю за книги и гендерную теорию». У тебя раздвоение личности? — Ну охренеть просто. Проблески интеллекта, — Саша звучит то ли обиженно, то ли угрожающе. — Ещё что скажешь? — Скажу, что пошла бы ты нафиг со своей неопределенностью. Кто тут ещё «не такая как все», — Аня изображает кавычки, пародируя интонацию Саши и, в очередной раз откинув книгу в сторону, встаёт и подходит к двери. — Не, ну ладно я, — голос Саши в ее спину звучит спокойнее, но всё ещё с возможностью потенциального взрыва. — Хочешь быть снобом — окей, будем считать, что я заслужила. Но зачем себя так с Яной вести? Она хочет проводить с тобой время, а ты только цокаешь и прикрываешься своими книгами и… — Ты не можешь знать, как я веду себя с Яной, — тихо произносит Аня, оборачиваясь. — Хватит уже ярлыки на меня навешивать, я не товар с полки, и ты не член нашей семьи. Укол от слов Саши — болезненный и горячий. Ане хочется обхватить плечи руками и уткнуться лбом в дверь. — Да мне и не надо им быть, я и так все вижу. Хватит выделываться. С близкими такое не катит. — Какой ещё мудростью одаришь меня напоследок? — зло произносит она, сжимая дверную ручку. — Потому что это последний раз, когда я трачу на тебя свое время. — Ага, можно подумать, ты прислушаешься. Тебе же не до того, надо идти заниматься куда более полезными и умными вещами. — Было бы к кому прислушиваться. Я постоянно слышу, как ты ссоришься с мамой. Чем твоя к ней агрессия лучше моего «снобизма»? — Аня вновь изображает кавычки. — У меня тяжелый характер. И тебя это вообще не должно касаться. — Надо же. Что, неприятно, когда лезут не в своё дело и тычут на недостатки, м? — она скрещивает руки на груди. — Я тоже такая, какая есть. Я всегда была «снобом», если угодно, и близкие прекрасно об этом знают и не обижаются. Но чего мне уж точно не хватало, так это советов от чужих людей, как вести себя правильно. Если ты такая проницательная, то давно могла бы понять, что твоё присутствие меня попросту бесит. — Не твоя, вот и бесишься. Дура. — Да пошла ты. Аня не успевает покинуть поле битвы, когда в ее спину летит дешёвая мягкая игрушка, выигранная Яной в автомате на отдыхе в Ялте год назад. От удара не больно, но он достаточно хлесткий, и что-то иррационально-демоническое внутри вынуждает Аню развернуться на пятках и произнести исчерпывающе-красноречивое: — Совсем охренела? — Ты о себе? Ну хорошо. Аня умеет постоять за себя. Она подходит к Саше и наклоняется, собираясь толкнуть, но та перехватывает ее руки и тянет их на себя. Аня заваливается и падает. Конечно, прямо на свою обидчицу. — Да что ж это такое, — шипит она, пытаясь подняться, но Саше то ли больно, то ли щекотно, и она отталкивает ее куда-то в сторону, мешая равновесию. — Какая ты острая, черт! Ты воздухом питаешься? — Заткнись и дай мне встать, — Аня дотягивается до декоративной подушки, на которой раньше покоилась пятая точка ее сестры и наносит несколько сокрушительных ударов по чужим рукам и лбу. — Хватит. Меня… Толкать! — Больная на всю голову, — хрипит Саша, зажмурившись. — Перестань! Ане стоило предугадать, что это случится, и у неё были все возможности для того, чтобы предотвратить это, но она засматривается на вздувшуюся венку на сашиной шее и едва заметные веснушки на носу, первые несколько секунд не замечая, как ее халат, ее любимый махровый халат, который служит ей верой и правдой вот уже несколько лет, вдруг теряет свой потрёпанный пояс и частично оголяет ее тело навстречу чужому вниманию. Саша распахивает глаза, и они испуганно расширяются. — Ты голая?! Аня не знает, что она успела увидеть. Наверное, что-то страшное, потому что ее руки тут же цепляются за ткань, и становится совершенно непонятно, пытается ли она раздеть Аню ещё больше или, напротив, помочь и спасти ее целомудрие. — Не смей меня трогать! — Ты совсем? Я тут как бы не ослепнуть пытаюсь! Значит это помощь? И оскорбление? — Что здесь происходит?! Они внезапно оказываются участниками немой сцены, вдохновлённой, видимо, гоголевским «Ревизором», не меньше. Аня застывает с одной рукой, удерживающей края халата вместе и второй рукой, удерживающей подушку, опасно занесённую над лицом Саши. Ее щеки покрываются румянцем, волосы спутываются, а грудь дышит глубоко и часто. Взгляд Саши наполнен шоком и оцепенением (видимо, она действительно боится ослепнуть), взгляд Ани — злобой и возмущением. Когда обе переводят глаза на входную дверь, они синхронно наполняются ужасом. Яна возвращается целой и невредимой. А жаль. — Не смей снимать, — тихо произносит Аня, с тревогой отмечая то, с какой быстротой ее сестра подскакивает к телефону на зарядке. Желание ликвидировать Сашу за неуместные упрёки и очередную интимную ситуацию с ее участием, в которую Аня попадает против своей воли, улетучивается. Все как-то смазывается в моменте этой курьёзной суматохи, похожей на дурачество, какое можно позволить себе, скажем, на ночевке в компании лучшей подружки. Вот только они не дурачатся, нет. Они, вообще-то, выясняют отношения — или как это назвать? Можно ли принять удары подушкой и ответные толчки в бока и плечи за адекватную вербальную коммуникацию? Аня не уверена. Но в свои действия она вкладывает определённый посыл, четкий и прозрачный: «ты меня бесишь». Что вкладывает Саша? Наверное, фразу «ты тоже меня бесишь, и вообще я на грани слепоты и психологической травмы». Так что, возможно, это, действительно… Такой диалог. А теперь Аня застывает в недоумении и растерянности, в страхе представляя, какой трагической окажется ее дальнейшая судьба, если Яне удастся включить камеру и навести на них телефон до того, как у Ани будет возможность остановить ее. Ее судьба и так уже достаточно трагическая. От постоянного мытья посуды появились первые жертвы — два пальца правой руки с испорченным маникюром (средний и указательный). — Вы еб… Дикие, — давится смешком Яна, тыкая пальцем в экран гаджета. Это катастрофа. Аня опускает глаза на Сашу. Выражение ее лица какое-то неожиданно жалобное, словно Саша претерпевает особый вид страдания, связанный, видимо, с нахождением на ее теле чужого тела, костлявого и плоского. В конце концов, Саша даже не может полюбоваться им с завидной для многих представителей мужского пола позиции наблюдения снизу вверх. Зачем гетеросексуальной девушке любоваться телом другой девушки? Ведь Аня сидит на ней как наездница, верно? Нет. Все это как-то неправильно. Аня игнорирует нахлынувшую волну несуразных мыслей и продолжает смотреть. Все это занимает лишь несколько секунд. Искра, буря… — Останови ее, — почти умоляет она. — Слезь с меня, — тихо и тоскливо почти умоляет в ответ Саша. Что это с ней? Где же вся грубость и резкость? Аня повинуется, опуская подушку и сползая вбок. Тело ощущается удивительно лёгким и пустым, словно есть только скелет и парящие в невесомости органы. Это странное чувство. — Я скоро тикток заведу с вами обеими, — смеётся Яна, не испытывая ни капли жалости. — Удачи, ага, — угрюмо отмахивается Саша, кряхтя и поднимаясь. Аня успевает ткнуть ее в бок. — Не, реально, кончай баловаться. Мы же тебе не цирковые обезьянки. Удали видос. — Уверена? Вы очень смешные со стороны. — Да. Я лично не хочу иметь с твоей сумасшедшей сестрой ничего общего. Особенно видео. — Кто тут ещё сумасшедший, — сердито бурчит Аня, нашедшая пояс у основания кровати. Ее честь спасена. Почти. — Ты. Совсем бешеная. Накинулась на меня как… — Как кто? — Ребят, вы чего? Че случилось? Я же всего на минутку отошла, — Яна непонимающе разводит руками. — На минутку? Ян, я понимаю, что ты все ещё не умеешь определять время по настенным часам, но у тебя же есть эпл вотч, в конце концов, — усмехается Аня, стараясь сосредоточить все внимание на сестре. — Тебя минут двадцать не было, а то и все полчаса. — Так а че произошло? Вы мальчика не поделили или че? Если бы, со вздохом думает Аня. — Конечно, ага. Мальчика. Сдался мне этот, как его… Марк? — насмешливо произносит она, задрав подбородок. — Так, ты что против Марка имеешь? — тут же включается Саша, и в ее тоне слышатся привычные нотки угрозы. Это, на удивление, даже успокаивает. — Да вообще ничего. Не парься, я твоего парня уводить не собираюсь, а то вон как напряглась. Больно надо мне. — Они не встречаются, — подаёт голос Яна. — Да, мы не встречаемся, вообще-то, — вторит ей Саша. — Ясно. Впрочем, мне нет до этого никакого дела. Остаётся только порадоваться за него, а то с твоим характером… Ты бы съела его уже на вторую неделю. Это грубо, и Аня жалеет о сказанном сразу после того, как оно вылетает из ее рта, но слово не воробей, а Аня не человек, готовый к извинениям перед уязвлённой гордостью во всех смыслах раздражающей ее персоны. И тем не менее. Она испытывает укол раскаяния и проклинает все обстоятельства, приведшие ее к этой ситуации и этим словам. К знакомству с Сашей. С Сашей, которая выглядит злой и оскорбленной. Сомнительное сочетание. — Кто бы говорил. С твоим характером к тебе вообще ни один парень и на метр не приблизится, — хрипит она, скрестив руки на груди. — Притворяешься паинькой, а сама отбитая на всю голову. — И слава богу, поверь, — с деланным безразличием отвечает Аня. — Сдались мне эти парни. И кто тут ещё отбитый, надо сказать. — Потому что ты у нас по девочкам? — ядовито усмехается Саша. Да что же это такое. — Потому что они все одинаковые, — отмахивается Аня, чувствуя, как в висках толчками бьется кровь. — Одинаковые? Это как? — невинно интересуется Яна, вновь напомнившая о своём присутствии в комнате. — Одинаково тупые поди для неё, — закатывает глаза Саша. — Она же у нас не такая, книжки вон читает, учится. — В сарказм все пытаешься? Пока безуспешно, — Аня качает головой. — Все парни одинаковы тем, что хотят от девушек только одного. И вы знаете чего. Особенно, я думаю, Саша. — Ой… — Яна делает вид, что слышит подразумеваемый факт впервые. — Ну не. Не всегда, наверно. — Не волнуйся, глядя на тебя, все парни захотят только одного — сбежать куда подальше, — Саша фыркает. — Ты меня этим не заденешь, — медленно произносит Аня. — Разве ещё не поняла? Можешь хоть что угодно говорить о моей внешности или фигуре. Мне плевать. — Да не, как раз таки сказать мне особо и нечего. Ни внешности, ни фигуры. И сегодня я в этом окончательно убедилась. — Да что тут у вас случилось-то? В смысле убедилась, Саш? — Забей, Яна. Просто твоя сестра ни о чем, вот и все, — Саша отмахивается. Слышать такое неприятно. Аня понимает, что скорее всего это лишь защитная реакция, ведь она первая позволила себе перейти на личность и уколоть. Жаль только, что эта мысль все равно не способна перекрыть ощущение глухого удара где-то внутри неё. — Тоже мне мнение эксперта. Знаешь, Саша, я вот смотрю на тебя и понимаю, что между тобой и парнями, оказывается, есть много общего. — Например? — Саша изгибает одну бровь. Ее взгляд — прямой и холодный. Или горячий. Выразительный. — С тобой, как и с ними, можно находиться рядом, только пока вы не откроете рот. А в переписке так тем более. — Ой, а ты что, со мной переписывалась что ли? — она наигранно удивляется. — Упаси Господь. О чем с тобой вообще можно переписываться? О видах мата в русском языке? — Так, ребят, вы… — А с тобой? — шипит Саша. — Обо всем, — Аня пожимает плечами. — Считаешь, что ты такая интересная личность? — Аня, Саша, вы же сейчас опять подеретесь, брэйк, — Яна встаёт между ними, комично размахивая руками. — Да, считаю. А вот ты нет. — Тут ты права, — медленно произносит Саша, выглядывая из-за чужого плеча. — Я тебя такой действительно не считаю. — Я имела в виду, что ты не интересная личность, вообще-то. Мозгов понять смысл фразы не хватило? — А тебе прислушаться к моему мнению мозгов не хватило? Опять убеждаюсь, что оказалась права на твой счёт, — Саша вздыхает. — Ты душнила, так ещё и грубиянка та ещё. — На себя посмотри, — бросает напоследок Аня и наконец уходит к себе.

***

Она лечит уязвлённую гордость ромашковым чаем и мини-сериалом от «Нетфликс», завернувшись в одеяло наподобие кокона. Любая мысль о Саше и разговоре с ней жжёт голову изнутри, а при попытке вспомнить отдельные ее реплики в груди у Ани что-то сжимается, будто там камень. От мрачных мыслей и депрессивного досуга ее отвлекает Яна которая, как всегда, заходит без стука. — Ты книжку забыла, — она протягивает Ане «Грозовой перевал». — Спасибо, — Аня ставит сериал на паузу и переводит взгляд на застывшую в ожидании чего-то ещё сестру. — Мы поговорим о ваших с Сашей… — Не думаю. — Понял, — Яна покорно кивает. — А книжку можно будет у тебя попросить как закончишь? — Ты хочешь прочитать ее сама? — Ну да. — Ого, а с чего такое желание? — Саша показала свои любимые цитаты из неё, и они мне очень понравились. — Вот как, — Аня вздыхает. — Помнишь какую-нибудь? — Да, могу показать в книге. Хочешь? — Хочу. Яна вновь берет книгу и, в спешке пролистывая страницы и заходя за границу уже прочитанного Аней, вдруг останавливается, напряжённо всматриваясь в текст в полутьме. — Вот, вот эта. Эта ее любимая. Аня поправляет невидимые очки на переносице и читает: Я не могу этого выразить, но, конечно, и у тебя и у каждого есть ощущение, что наше «я» существует — или должно существовать — не только в нас самих, но и где-то вовне. Что проку было бы создавать меня, если бы я вся целиком была только здесь? Моими большими горестями были горести Хитклифа: я их все наблюдала, все переживала с самого начала! Моя большая дума в жизни — он и он. Если все прочее сгинет, а он останется — я еще не исчезну из бытия; если же все прочее останется, но не станет его, вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое, и я уже не буду больше ее частью. Моя любовь к Линтону, как листва в лесу: знаю, время изменит ее, как меняет зима деревья. Любовь моя к Хитклифу похожа на извечные каменные пласты в недрах земли. Она — источник, не дающий явного наслаждения, однако же необходимый. Ей внезапно хочется представить, о чем или о ком думала Саша, выделяя для себя этот фрагмент как любимый. Аня старается незаметно загнуть угол страницы, чтобы после ухода Яны вернуться к ней и перечитать. — Ну как? — завороженно интересуется Яна. — Прикольно. — Да-а-а. Ладно, меня Егор позвал гулять, я пошла собираться. — Так а время уже, тебя отпустят? — Да, мы ж недолго совсем, — Яна подмигивает и разворачивается, чтобы уйти. — Подожди. — Чего такое? — Может завтра проведём время вместе? Сходим куда-нибудь? Ну, как раньше, — Аня вдруг видит все фразы Саши о себе перед глазами, как бегущую строку. — О, огонь идея. Может шопинг? — Если только за папин счёт, — она усмехается. — Или «Старбакс»! — Да куда хочешь вообще. Выбирай место, скажешь потом, что решила. — Хорошо! Восторг в голосе Яны — тёплый, не имеющий ничего общего с колючестью сашиных слов. Аня решает больше никогда с ней не взаимодействовать и провести остаток лета исключительно в центре города или дома. Сама наивность.