Stabat mommy

Тедео и представить себе не мог, что услышит такое. «На твоем лице написано то, что ты слушаешь, и тогда я все сразу понимаю», - сказал этот странный мальчик, и у Тедео вдоль спины побежали мурашки. Бо не сказал, что ему хочется ОБСУДИТЬ Бетховена. Не попросил РАССКАЗАТЬ или ПРОКОММЕНТИРОВАТЬ. Он хотел СМОТРЕТЬ. Он просил Тедео всего лишь ПОСЛУШАТЬ вместе с ним. Это переворачивало с ног на голову все представления Тедео о способах коммуникации. Такого у него не просил еще никто. Где-то в глубине души шевелилась мыслишка – а что, если это просто такой хитрый ход для сближения и общения? Но даже если и так, возражал он сам себе, я ничего не теряю. Я только приобретаю интересный опыт. Слушать вместе музыку... не разговаривать о ней, не делиться мнениями, а просто слушать. Для Тедео это было бы идеальным способом провести время... А еще у этого мальчика был очень красивый голос. Тедео отметил это сразу же, еще тогда, когда прятался на террасе и подслушивал: удивительно, как в его возрасте у голоса может быть такая глубокая, теплая окраска? Голос очень сильно отличался от внешности: сам Бо был худеньким, гибким и легким, а голос, наоборот, все это эфемерное воздушное создание припечатывал к земле, добавляя какой-то очень «земной» интриги. И хотя разговаривал парень мало, каждая его фраза попадала в уши Тедео нектаром – голова не болела, хотя таблеток Тедео сегодня не пил. «Вот этого мальчика я бы хотел слышать», - подумал Тедео, проходя мимо «кафе» и краем глаза замечая сидящую у стены тонкую фигурку. Подумал... и не пошел в свой укромный уголок на террасе. Взял в автомате кофе. И сел рядом с Бо. А теперь они идут слушать Бетховена... ... пока они шли к машине, им встретились все, кто только вообще мог встретиться, даже МакКой. Режиссер смерил их оценивающим взглядом и окрикнул, резко, как всегда: - Далеко не уходите! - Мммгм, - невнятно промычал Тедео, ускоряя шаг. Каждый раз это происходило независимо от него. Он так спешил побыстрее уйти от людей с неприятными, резкими и громкими голосами, что переставал контролировать себя, и часто ловил себя на том, что почти бежит. Нельзя так. Иначе это станет заметно, и вся его маленькая тайна больше тайной не будет, а сам он окажется в позиции инвалида, на которого все с любопытством смотрят и тихонечко жалеют. Тедео передернул плечами и выскочил из павильона. Машина снова стояла почти у самых ступенек, но на этот раз у выхода толпились курящие и отдыхающие. Тедео бибикнул сигнализацией и, дождавшись, пока Бо заберется внутрь, коротко кинул: - Давай отъедем. Бо молча кивнул. Под удивленными взглядами половины съемочной группы машина взяла резкий старт и исчезла за углом павильона. Они остановились через пару поворотов, у площадок, на которых сегодня ничего не снималось. На территории огромного студийного комплекса было множество укромных уголков – ряды домов, на которых снимались «уличные» сцены; небольшие парки, которые служили для имитации «леса»; были даже целые городские кварталы с кофейнями, магазинчиками и крылечками жилых домов. Разумеется, ненастоящие. Сейчас многие из таких декораций под открытым небом пустовали, и Тедео припарковался около какой-то узкой улицы, которая в заброшенном виде выглядела немного жутковато и постапокалиптически. Вероятно, на ней такое и снимали. Мотор заглох, и в машине стало тихо. Тедео покопался в стопке дисков и негромко спросил: - Ты хочешь что-то определенное? - Нет, любое, - так же тихо ответил Бо, внимательно наблюдая за руками Тедео. Тедео выбрал Сонату №17 для фортепиано. Одну из своих любимых. Почему-то именно она сегодня пришла ему на ум, когда Бо попросил послушать с ним что-нибудь. Не тратя ни слова, ни время, Тедео нажал на «плэй», и салон машины наполнили ласковые, задумчивые звуки. Соната начиналась очень нежно, и Тедео, откинувшись на спинку кресла, снова по привычке закрыл глаза – и увидел себя за клавиатурой. Словно волны, одна за другой накатывали пассажи, сначала полупрозрачными пенными кружевами, затем – все тяжелее, неспокойнее, взволнованнее... И вот – гребень волны, напряженный, почти яростный, угрожающий, как напитанное близком дождем тяжелое небо - и снова все затихает и отступает почти безнадежно... В этой сонате была какая-то обреченная грусть и отчаяние, которое удивительным образом совпадало с тем, как Тедео ощущал свою душу. В своей реальности он иногда чувствовал себя готовым бороться – но случайно брошенное ему слово, случайная фраза или взгляд могли полностью лишить его способности сопротивляться. Он ломался, отступал, делал шаг назад, опускал руки... в этой сонате все было ровно так же – всплески силы, гнева и мощи чередовались с тихой, бессильной покорностью и смирением. И каждый раз, когда наступали в музыке эти периоды светлой грусти, Тедео словно удивлялся им, словно не ждал их снова увидеть, словно сожалел о своей слабости и безволии. Семь минут сонаты закончились. Повисла тишина. Тедео открыл глаза – и увидел совершенно мокрое от слез лицо парня. - Эй, что ты? – испугался мужчина. - Он ведь проиграл? – еле слышно спросил Бо. - Кто? - Тот, кто боролся. Он так долго сопротивлялся... но в конце сдался, да? Тедео молча смотрел на него, не зная, что ответить. Ему вдруг стало страшно. Он так привык ощущать себя частью этой музыки, так хорошо знал каждую ноту и каждый штрих, что давно уже утратил новизну восприятия. Он даже не задумывался, чем, с точки зрения неосведомленного слушателя, «по сюжету» заканчивается соната. А и в самом деле, чем? Борьба, отчаяние, злость, поражение – все там чередовалось и наслаивалось одно на другое, но в конце... в конце и в самом деле арпеджио затихает все в том же опустившем руки миноре. Значит, эта соната точно про него. Он тоже никогда не выиграет. Он всегда отступает. И в любой борьбе ему хочется только одного: прекратить бороться. А Бо все смотрел на него своими синими глазищами, и неловко стирал со щек влажные дорожки. - Бо... - Тедео впервые, кажется, назвал парня по имени – внезапно захотелось почему-то перекатить на языке этот гладкий камушек, - Бо... ты и самом деле это увидел? Бо кивнул и опустил голову. - И ты никогда не слушал это раньше? Длинная темная челка качнулась отрицательно. - Тебе понравилось? Странное дело. Обычно именно Тедео в общении был тем, кто молчит и отвечает кивками. А сегодня он внезапно оказался в роли того, кто спрашивает – первый. Кто хочет узнать и услышать МНЕНИЕ. И, что удивительно, ему действительно интересно было его узнать... - «Понравилось» - неправильное слово, - Бо выдохнул и сцепил пальцы перед собой, - меня эта музыка напугала. Я увидел кого-то выбивающегося из сил, одинокого, тщетно цепляющегося за надежды. И срывающегося вниз, падающего, погибающего. Стало невыносимо печально, больно за него. И ничего нельзя с этим поделать. Не хочу такого финала, страшно... Бетховен писал это о себе? - Бетховен ВСЁ писал о себе, - глухо ответил Тедео, чувствуя, как перехватывает горло. - А почему тебе... Телефонный звонок перебил вопрос, и Тедео, не сдержавшись, вслух чертыхнулся. - Тедео, подходи к площадке на читку нового варианта сценария, - сухой голос МакКоя, как обычно, резанул по перепонкам, и мужчина скривился, совершенно не стесняясь сидевшего в машине Бо. - Иду. Нажал на «отбой», помолчал, глядя перед собой. - Давай потом послушаем что-нибудь еще? – Тедео очень старался, чтобы в голосе не прозвучала мольба. - Я бы очень этого хотел, - в голосе парня внезапно прорезалось что-то мягко-интимное, и мужчина поспешно завел мотор, чтобы разбавить эту повисшую в тишине двусмысленность. - Если хочешь, после читки новой версии мы можем... - Хочу. Честно говоря, Тедео было немного неловко. Он прекрасно помнил подслушанный разговор, прекрасно осознавал, что нравится этому мальчику, и так же прекрасно понимал, что тот будет готов хоть Бетховена слушать, хоть Берндта с его какофонией. Но ему очень понравилась реакция Бо. Ему понравилось, что человек – даже если и из симпатии лично к нему! – способен видеть то, что он, Тедео, слышит. Тедео получался каким-то проводником между собственным слухом – и глазами Бо. И его эта роль захватила... он захотел делиться. Захотел показывать все то, чем восхищался сам. Захотел с кем-то разделить упоение музыкой, но разделить не вербально, обмусоливая каждый такт избитыми метафорами, а на уровне эмоций. Ведь, по сути, они просто слушали музыку. Тедео погружался в себя и свои эмоции, а Бо смотрел на Тедео. Что он там видел, бог его знает, но ведь видел! Ведь правильно услышал то, что ощущал Тедео! Значит, оно работает? Так может, сработает и в следующий раз? И еще? Тедео никогда ни с кем не делился своими ощущениями музыки. Он был действительно беспомощен в том, что касалось устных описаний. Долго подбирал слова. Когда находил, эпитеты оказывались плоскими, банальными и совершенно не соответствовали тому, что он внутри себя ощущал и видел. Какой смысл был что-то ОБСУЖДАТЬ, если провал был заранее обеспечен? А с Бо можно было не напрягаться в поисках сравнений и определений. Можно было закрыть глаза и окунуться в звуки, а потом очнуться – и увидеть, что тебя поняли. Волшебство! И еще волшебным было то, что Тедео не напрягало общество Бо. Раньше даже расслабиться в компании кого-то постороннего не выходило – мозг постоянно помнил, что рядом кто-то находится, и посылал тревожные сигналы: парень, эй, парень, ты не один, эй, не уходи в себя, держи лицо, контролируй. А с Бо почему-то мозг молчал. И не просто молчал, а еще и позволял кайфовать от музыки. И головную боль организм не подсовывал, что удивительно. Впрочем, головную боль организм ему обеспечит буквально через минуту, как только они войдут в павильон, погрязший в хаосе и суетливом шуме...