Подарок

Он поцеловал ее нежно и очень медленно, легким прикосновением губ к губам, словно взмах крыльев бабочки. — Прекрасная… милая… неисправимая… дорогая моя девочка… — ронял он шепотом, — ну что мне с вами делать, мэм? Любите меня! Ей хотелось плакать. О, скажите, что любите меня и всегда будите! — Еще, — пискнула она, — о, поцелуйте еще, Лорд М! Он тихо усмехнулся ей в щеку. — Осторожно, — сказал он, — вы заставите меня думать, что вам нравятся мои крайне неуместные поцелуи, мэм. — Заставлю! И они мне нравятся! Нет, я обожаю их! — А я… — он поцеловал ее, — обожаю… вас. Его лоб прижался к ее лбу, его руки горели теплом на ее лице. — Никогда в этом не сомневайтесь, — прошептал он, поглаживая ее щеки большими пальцами. — Тогда целуйте меня до исступления, — услышала она свой собственный голос, вдруг показавшийся чужим, — пока я не утону в ваших поцелуях. Потому что мне никогда их не хватит. — Снова льстите мне? Разве вы еще не поняли, насколько опасной может стать ваша неосмотрительная лесть? — он улыбнулся ей. — Очевидно, недостаточно опасной, — пошутила она, — иначе вы бы сейчас не целовали меня. Он смотрел на нее, веселье слилось с чем-то еще более всеобъемлющим в глубине его глаз. Затем его губы снова нашли ее, и дыхание Виктории остановилось. Сладкая дрожь охватила ее, вырвала вздох, когда ее уста слились с его устами. Как жила она так долго без этого? Она прижалась к своему премьер-министру сильнее, изливая свою любовь в поцелуе, желая, чтобы он попробовал на вкус то, что она чувствовала, но не могла выразить словами. Как отчаянно она нуждается в нем! Как необходим он для ее счастья! Как страстно желала она этой близости… близости с ним одним. Как хотела большего от него… всего его… Она открыла ему свое сердце. Вверила свою любовь. Подарок, гораздо более дорогой чем в медальоне, который он открыл минуту назад. Настала очередь лорда М. вздохнуть, содрогнуться из-за нее. — Виктория… черт возьми, Виктория! — он отстранился, ища ее глаза, такие же завороженные и ошеломленные как его собственные. Она стояла в ожидании, тяжело дыша и застыв в его взгляде, объятая агонией догадок. Хорошо ли она поцеловала его? Было ли ему приятно? Понял ли, что хотела сказать? Его глаза наполнились слезами, пальцы ласкали ее лицо, щеки, касались волос. Он напряженно дышал, глядя ей в глаза, всякая шутливость исчезла. Затем его руки сомкнулись вокруг нее, крепко, но нежно притягивая к себе. Виктория глубоко и долго вздохнула. Ее щека прижалась к его сердцу — именно так, как она мечтала. Он положил голову ей на макушку, и ее руки надежно обвились вокруг его спины. Она ощущала расслабленность, растворяясь в мужском тепле и отдаваясь волшебству момента. Его тело было стройным, большим, крепким, и ему было так хорошо рядом с ней. Его сила окружала ее, подлинная и несокрушимая. Его сердце билось в груди громко, но ровно, и она не хотела, чтобы он отпускал ее. Никогда. Виктория подавила всхлип. Она обрела покой и безопасность в его объятиях. — Уильям, — она выдохнула его имя, ощущая на губах, и прижалась к нему так крепко, как только могла, — как же я люблю тебя. Она почувствовала, как он судорожно вздохнул от ее слов, горячее, влажное тепло коснулось ее волос. — И я вас тоже, — хрипло прошептал он, притягивая ее ближе, хотя, казалось бы, ближе невозможно, — и всегда буду. — Правда? — душа ее ушла в пятки, слезы навернулись на глаза. Она услышала, как он усмехнулся. — Правда, — заверил он, оставляя невесомый поцелуй в ее волосах. — Раньше я не была уверена. Он прижал ее сильнее к своему сердцу. — Вам и сейчас не следует это знать. — Ты всегда такой отстраненный. — Я не хочу таким быть. — Ты боролся с этим? — Да, мэм. Боролся. Но ваша решимость одержала вверх надо мной. Я больше не могу сражаться с таким сильным противником. Настала очередь Виктории улыбаться. — К счастью. Так ведь намного лучше, не правда ли? — Да, — вздохнул он, — безусловно, да. — Никогда не отпускай меня, — выдохнула она ему в грудь. Он усмехнулся. — Но как мы объяснимся, мэм, когда выйдем отсюда все еще соединёнными? — Меня это не волнует. Он громко рассмеялся. — Боже, вы не перестаёте меня удивлять. — Честно? — она улыбнулась. Его руки лениво двигались по ее телу. — Да, — сказал он хрипло, — не перестаёте. Он разомкнул объятия. Слишком быстро. — Нет, — испугалась она, — не отпускай меня. Ночь так холодна без тебя. Он прижался к ее лбу головой, обхватил ладонями лицо. — Я вынужден, — прошептал он, запечатлевая самый мягкий поцелуй на ее губах, — мы не можем здесь больше задерживаться. Вас уже заждались. — Нас уже заждались. — Вам следует вернуться на бал, — он отпустил ее и отошел. — Нам. Нам следует вернуться на бал, — твердо сказала она, обняв себя руками и дрожа от холода. Но внутри ее сердце было целым, теплым и пылающим. Она улыбнулась ему. Он с нежностью посмотрел на нее и фыркнул. — Сомневаюсь, мэм. Я уверен, что единственный человек, который заметит мое отсутствие или позаботится об этом сегодня вечером, стоит передо мной. — Но я буду ужасно по вам тосковать, если вы не вернётесь. — Мэм… — тихо сказал он, подходя ближе, снова касаясь руками ее щек, слегка поглаживая ее лицо пальцами, — я не считаю разумным возвращаться. После всего, что произошло между нами сегодняшним вечером, я думаю, будет благоразумнее, если вы вернетесь к гостям одна. — Почему? — Потому что, мэм! Разве не будет очевидно для всех, что мы находились в компании друг друга? Если мы вернемся вместе, разве вы не понимаете, что вопросов будет не избежать? — Мне нет дела до того, что они подумают! — Но вам следует иметь до этого дело. Они ваши подданные, мэм. Ваша семья. Нравится вам это или нет, но то, что они думают, влияет на вашу жизнь. При вашем правлении. Она тяжело вздохнула. — Но вы дороже мне всех остальных. Он тяжело сглотнул и несмотря ни на что улыбнулся ей. — И вы мне. Но одного этого недостаточно. Кроме того, вы догадываетесь, о чем мы оба будем грезить до конца вечера? По крайней мере в себе я уверен… — он нежно погладил ее щеку пальцами, очертил линию бровей, скул, губ, — мои мысли теперь будут устремлены только в одном направлении. — Как и мои. — И поэтому всем будет ясно. Не только то, где мы были, но и произошедшее. Все они пойдут против нас. Будет скандал, мэм. Мы оба пострадаем. По этой причине нужно действовать осмотрительно. — Пожалуйста. Не отправляйте меня одну, лорд М., — она чуть не застонала от мысли о перспективе провести остаток вечера без него, — без вас мне будет невыносимо! — Как может быть невыносимым рождественский бал, мэм? — сказал он несколько шутливо. — Легко. Если вас не будет рядом, чтобы потанцевать со мной. — Сегодня вечером у нас было гораздо большее, чем танцы, мэм, — сказал он, целуя ее в лоб, — этого хватит на остаток вечера? — Мне никогда не будет достаточно тебя. Взгляд его вдруг стал серьезным, но одновременно горящим, словно зажженным изнутри как печь. Без предупреждения его горячие губы захватили ее, полнее и с большей страстью, чем до этого. Крадя воздух из ее лёгких. Его руки сместились с ее лица на шею, плечи, как будто он не мог достаточно впитать ее. Его рот приоткрылся, его язык скользнул между ее губ. Виктория застонала в поцелуй, уносимая, словно приливом, существуя только в его прикосновениях. В его руках. В ощущении его скользкого бархатного языка у нее во рту, ласкающего ее собственный… — Ты должна вернуться, — хрипло сказал он, отстраняясь, и снова прижался головой к ее, — вернись и потанцуй с кем-нибудь еще. Вернись и потанцуй со всеми чертовыми мужчинами в зале. Кружись, улыбайся и флиртуй со всеми, как будто меня никогда не существовало. Ты должна! — Почему я должна? Как ты можешь целовать меня так, а после просить об подобном? — Потому что… Господи! — он снова поцеловал ее, — Виктория, Боже, Виктория! Его поцелуй был обжигающим, электричество пробежало по ее телу, плавя кости. Она вскрикнула, и он углубил поцелуй, целуя требовательнее, неистовее, сливая их вместе. — Иди, — выдохнул он, отрываясь от ее губ, его грудь гудела, как кузнечные меха, — иди сейчас же. Прежде чем я больше не смогу отпустить тебя. — Скажи, что ты придешь и снова потанцуешь со мной, — настаивала она. — Я не могу! Не сейчас. Не так. — Почему нет? — Потому что я не смогу видеть, как другой мужчина дотрагивается до тебя. Я вызову на дуэль первого мерзавца, который предложит тебе станцевать с ним. Я этого не вынесу, — его глаза были огромными. Он покачал головой, — мне жаль. Я не имею права так себя чувствовать… — Ты можешь делать это сколько угодно! — Нет, это не так. Я не могу претендовать на тебя как на свою. Я не имею права прикасаться к тебе подобным образом… целовать… даже произносить твое имя. — Ты имеешь полное право, потому что я предоставила его тебе! Он вздохнул. — Ох, моя дорогая. Моя милая девочка. Как ты мне дорога! Как глубоко трогает меня сладость твоей любви. Если бы наши чувства были всем, что имело значение. Если бы я мог сейчас же подхватить тебя и унести отсюда, туда, где будем только мы вдвоем, а весь остальной мир пусть полетит к черту! — Если бы ты мог! — воскликнула она, — О Уильям! Разве ты не видишь, что мне невыносимо танцевать с другими мужчинами так же, как тебе невыносимо смотреть на это? Я не хочу танцевать ни с кем другим! Улыбаться и притворяться, будто мне нравится их общество, когда я тоскую по твоему? С коронационного бала я мечтала быть в твоих объятиях. Ничьих других. Я не могу перестать мечтать о твоих объятиях, окутывающих меня — как держишь меня в танце, в своих глазах. Тогда весь мир совершенен и прекрасен, а когда ты отпускаешь меня, вся красота теряется! А теперь, когда я приложила столько усилий, чтобы вновь найти повод потанцевать вместе, ты хочешь бросить меня одну! — О, Виктория, моя милая, дорогая Виктория! Ты правда организовала бал на Рождество, просто чтобы… мы могли потанцевать? — Да, — сказала она, опустив глаза, чувствуя, что он, должно быть, считает ее глупой, но не в силах скрыть от него правду, — потому что я не чувствовала, что это когда-либо повторится, если не будет веского повода. А теперь это случилось, и это было так прекрасно. Но ты хочешь уйти от меня раньше. И теперь я должна искать другой подходящий случай, чтобы потом снова ждать, когда ты спросишь. Похоже, я должна была ожидать, что станцую с тобой только один или два раза, прежде чем ты покинешь меня, а потом мне придется страдать остаток вечера без тебя, — она попятилась от него, заламывая руки в отчаянии, — и теперь, когда мы разделили так много всего, я не знаю, как я могу это вынести! — Я и не подозревал, что вы нашли мой танец таким приятным, мэм, — сказал он, немного посмеиваясь. — Когда мы танцуем — когда ты держишь меня — мне кажется, что я могу летать. Твоя рука на моей спине такая теплая и уверенная. Как будто я дома. Единственное место, где я испытываю это чувство — с тобой. А как только ты отпускаешь меня, я жажду снова ощутить твое прикосновение ко мне. Твоих рук вокруг меня, — она закусила губу и посмотрела на него, — это больше, чем танцы. Гораздо больше. — Да, — сказал он, глядя ей в глаза, — больше. — Пожалуйста, скажи, что останешься. Ради меня. Он глубоко вздохнул и кивнул. — Я ни в чем не могу вам отказать. Боже, помоги нам обоим. Виктория ахнула, когда он снова встретился с ней взглядом. Она никогда не видела его таким открытым и бессильным. Ей казалось, что она могла видеть его душу насквозь. Она подошла к нему и, потянувшись, положила ладони ему на грудь. Его руки легко обвились вокруг нее. Он вдруг рассмеялся, улыбаясь ей в глаза. — Осмелюсь предположить, что вы могли бы заставить меня вальсировать с вами по Пэлл-Мэлл, если бы только попросили. Я удивительно слаб в том, что касается вас, мэм. Она посмотрела на него с удивлением и тихонько хихикнула. — Ты бы никогда! — Пожалуйста, не спрашивайте меня об этом, иначе я докажу, что вы не правы. — Мне не следует. Уверяю вас, — сказала она, чувствуя, что широко улыбается. Он тихонько рассмеялся в ответ. — Я счастлив это слышать, мэм. — Ты самый дорогой человек, которого я когда-либо знала, — сказала она, нежно касаясь его лица пальцами. Он взял ее руку в свою и прижал ее пальцы к своим губам, его глаза были закрыты. — А вы — самая дорогая, самая замечательная женщина, которую я когда-либо знал. — Женщина? Значит, все-таки не девочка? — Нет. Не девочка, — его глаза ласкали ее. — Тогда ты вернешься? И потанцуешь со мной? — Вернусь. — И останешься на ночь? — прошептала она, — здесь, во дворце? Виктория затаила дыхание. Она и раньше приглашала его во дворец, и он действительно оставался. Но каким-то образом они оба знали, что это приглашение было иным. Она не собиралась придавать этому такой смысл, но шампанское в ее организме, казалось, уменьшило остроту всех подобных признаний этим вечером. Ее смелость была неприемлемой, прямо-таки наглой. И все же, вопрос, обращенный прямо к его сердцу, она не могла забрать обратно. Он полностью понял смысл просьбы. Виктория стояла в подвешенном состоянии, ожидая ответа. Безмерная радость и страшное отчаяние висели в воздухе — одно его слово так или иначе решит ее судьбу. — Да, — сказал он очень тихо. Ее сердце забилось быстрее, и она глубоко вздохнула. Волнение охватило ее. И немного страх. Но одного взгляда в глаза напротив было достаточно, чтобы развеять все тревоги. — Тогда мы сумеем провести это Рождество вместе — в полной мере вместе. Ибо это желание мы разделяем, мой дорогой лорд Мельбурн. Его лице было непроницаемо, но заставило ее кровь стучать быстрее. Это было оно. Они оба поняли. — Не сомневайтесь, — сказал он так тихо, что она едва могла расслышать слова. — Но как теперь быть? — спросила она, шагнув ближе к нему. — Я найду тебя. Что-то важное опустилось между ними, и все встало на свои места. Наконец. Это казалось таким неизбежным. Неизбежным и естественным как прилив, совершенным как полная луна. Он взял ее лицо своими большими ладонями и, склонившись, с нежностью поцеловал. — Пора, — сказал он, отрываясь от нее, — пора Золушке вернуться на бал. Вернитесь, мэм. А потом, позже… — Да. Потом. Он поцеловал ее еще раз, в кончик носа. Затем, улыбаясь, они разошлись. Виктория действительно вернулась на бал. Ее сердце было легкое как перышко. Любить и быть любимым в ответ — величайший рождественский подарок из всех.