Отдых

***

Шутим, шутим,

А тоска все растет, растет.

М. Цветаева

      Есенин всей душой не любит деревни, как бы иронично и смешно это не звучало. Там, в Константиново, особенно остро чувствуется склизкая тоска, от которой получается скрыться только в городе. Но и там нет спокойствия и счастья, о котором все так много говорят. Кажется, нигде нет места, где бы Сергей смог почувствовать лёгкость и свободу от проблем. Стены собственной квартиры давят, будто сдвигаются к центру, угрожая в любой момент раздавить человека, живущего здесь. Становится хоть немного легче только в те моменты, когда во рту оказывается алкоголь. Но и он никогда надолго не помогает и дарит забвение лишь на короткие мгновение, по окончании которых хочется лечь и больше никогда не вставать.       Сергей предпочитает не показывать всем, что ему плохо: это же не подходит тому образу хулигана, который так полюбился людям. Возможно, именно они виноваты в том, что город так и не стал родным для Есенина. Или он снова пытается «обелить» себя и выставить виноватым кого-то ещё. Только подходящих кандидатов всё нет и нет. Мозг отметает всех возможных людей, включая критиков и простых людей, любящих открыть рот на тему, в которой они ничего не понимают. Виноватых в бесконечной тоске по-прежнему не находится, и Есенин чувствует себе ещё хуже. Он отказывается признавать, что проблема заключается именно в нём, в его слишком наивных мечтах, чересчур простых мыслях и огромных ожиданий от всего на свете. По отдельности эти качества не так уж и плохи, но в совокупности они порождают по-настоящему адскую смесь, разъедающую тело, подобно кислоте.       Есенину нет и сорока, но он чувствует себя на все семьдесят. Создаётся ощущение, будто тело износилось и пришло в негодность, а новое никто не собирается выдавать. Возможно, так кажется из-за выпитых бутылок, алкогольной зависимости, бессонных ночей и невозможности отвлечься на что-то ещё. Есенин честно пытается перевести внимание на книги, стихи и общение с людьми. Но первые вызывают исключительно тошноту; вторые всё не хотят писаться красиво; а разговоры с третьими совершенно не складываются. И Сергей не знает, что ему делать, дабы снова чувствовать себя живым — как в первые дни приезда в город — и не знать никакой тоски.       Но всё же Сергей продолжает бороться с тоской. Он упорно садится за стол, берёт ручку и выводит слова на бумаге. Пусть стихи и выходят, откровенно говоря, паршивыми и пресными. Их нельзя никому показывать: поднимут на смех и пустят слухи о том, что Сергей «пропил свой талант и стал одним из тех деревенских неудачников, с чего-то решивших, что у них получится покорить город». Этого добра Есенину и так по горло хватает, но и просто держать нынешние стихи для себя как-то стыдно. Но и выкидывать их не поднимается рука. И Сергей любит тешить себя мыслями о том, что совсем скоро он расстанется с тоской и будет сквозь смех читать эти пресные строки. Только ради этого их и стоит держать при себе, а не выкидывать на улицу.       Есенин больше не пишет про «прекрасную» природу родного края. Её полностью заменили образы чего-то серого. Бесконечно мрачного и одинокого, а ещё безумно тоскливого. Подобные вещи пишут только те раздражающие люди, что не умеет нормально владеть со своими эмоциями. И Есенин упорно продолжает отрицать то, что он сам относится к тому типу людей, которых не уважает и несколько презирает за их слабость. Кто-то умный говорил: «Мы ненавидим тех, на кого сами похожи». И Есенин в корне не согласен с эти мнением: оно кажется каким-то оскорбительным и просто мерзким.       Есенин выводит кривые буквы на листе бумаги, когда во входной двери поворачивается ключ. Звук оглушает комнату — как выстрел из пистолета — и заставляет оторваться от печальных мыслей и мрачных стихов. Дверь открывается с противным и протяжным скрипом, а вскоре захлопывается, и через секунду по квартире «расплывается» громкий усталый вздох. Сергею требуется несколько секунд, чтобы отложить в сторону листы и выйти в коридор, пока пришедший не начал кричать.       — Привет, — Есенин облокачивается на дверной косяк и складывает руки на груди, глядя куда-то в стену.       — Привет, пожалуйста, погоди одну секунду, я сейчас нормально поговорю с тобой, — пришедший Маяковский ставит ботинки в угол и почти сразу же идёт в ванную, дабы вымыть руки.       Сергей даже не чувствует раздражения из-за ненормальной мании Владимира. Есенин просто идёт на кухню, где начинает кипятить воду, дабы заварить чай для себя и пришедшего. Последний наверняка устал с дороги и хочет есть. Но еды в доме нет: Сергей изничтожил остатки ещё утром, а приготовить что-то не успел, а точнее, просто забыл. Теперь как-то совестно перед Владимиром за это. Он же заранее предупреждал о времени, когда вернётся. А Сергей так погряз в своих мыслях, что позабыл нормально подготовить квартиру к возвращению её второго хозяина. Он устраивать скандалов не будет, только пошутит и посмотрит тем взглядом, каким обычно «награждают» солдатов, в очередной раз допустивших ошибку.       — Привет ещё раз, — Владимир заходит на кухню и садится за стол, устало зевая и потягиваясь до хруста в спине.       — Снова привет, — Сергей ставит перед Владимиром кружку с горячим чаем. — Как съездил? Как там твоя мама? Как в целом дорога; слышал, что не очень, — Есенин сразу заваливает собеседника вопросами, лишь бы он не заметил, что с его отъезда многое пошло коту под хвост.       Сергей никогда не думал о том, что он зависим не только от алкоголя, но и от Маяковского, которого вроде как нужно ненавидеть. Для этого миллион причин, начиная с характера и заканчивая словами о чужом творчестве. Но Есенину только с этим «взрывным» человеком так хорошо. На публике он именно Маяковский, не терпящий шуток в свою сторону, а в стенах квартиры он Володя, любящий пить горячий чай и рассказывать о всяких мелочах, волнующих его. Половину увлечений Маяковского Сергей не понимает от слова совсем, но слушает.       — Нормально всё: мама уже поправилась и даже не кашляет, — Владимир отпивает горячей жидкости. — Я тоже здоров, не бойся, не заражу тебя, — смеётся он, но вскоре замолкает. — А у тебя как дела?       «Хреново, Володя, мне хочется лезть либо на стенку, либо сразу в петлю, чтобы наверняка больше ничего не чувствовать. Тебя не было всего неделю, а я уже расклеился и не могу увидеть ничего хорошего», — вертится в голове Сергея, который молчит достаточно времени, чтобы повисла неловкая тишина, полная напряжения.       — Я так понимаю — всё у тебя, мягко говоря, хреново, — тяжело вздыхает Маяковский и, не дожидаясь ответа, продолжает говорить. — Выглядишь очень уставшим. Ты хоть спал нормально?       — Нет, — честно отвечает Сергей и готовится к тому, что его будут отчитывать — как маленького ребёнка.       Но Владимир, в отличие от того же Мариенгофа, не спешит читать лекции о здоровье. Маяковский даже не смотрит с осуждением, вместо последнего во взгляде — грусть. И она заставляет сердце сжаться, а чувству вины разрастись. Становится так стыдно за свои глупые страдания, которые по сути вызваны на ровном месте. Сергею нельзя так страдать, ведь у него есть буквально всё для счастья: стихи печатают в газетах, сборники выходят, критики говорят о таланте, а в личной жизни есть понимающий и даже любящий человек. Многие люди отдали бы всё лишь бы оказаться на месте Есенина. А он всё страдает и не может найти себе место.       — Выглядишь уставшим, Серёжа, — констатирует факт Маяковский, хмуря брови и поджимая губы.       — Так и есть, — с неким стыдом говорит Сергей и делает несколько глотков, немного опустошая кружку.       Владимир тянется за пачкой сигарет, лежащей в кармане штанов, но в последний момент останавливается и как-то виновато глядит на Есенина. Тот невольно улыбается: на душе становится так тепло от того, что Владимир помнит, как сильно Сергей не любит табачную вонь. Нет, Владимир не собирается бросать курить, аргументируя это способом поймать вдохновение за «хвост», но молодой человек старается лишний раз не затягиваться никотином в присутствии Сергея. А тот пытается много не пить, когда Маяковский находится рядом.       — А не хочешь отдохнуть? — Владимир уже привычным жестом кладёт ладонь поверх чужой и большим пальцем оглаживает кожу.       — Я не смогу уснуть сегодня, Володя, — с грустью в голосе отвечает Сергей, но улыбка так и не сходит с его лица.       — Я не про сон, — качает головой Владимир и слегка сжимает чужую руку. — Можно устроить совместную поездку.       — Тебя ещё не тошнит от поездок, а, Щеник? — Поднимает бровь Сергей и еле слышно смеётся.       — С тобой тошно не будет, — тепло улыбается «Щеник». — Можно в это твоё Константиново поехать.       Тут Сергея передёргивает, и он невольно морщится, представляя дни, проведённые в бесконечном мучении. В деревне не удастся сбежать от тоски, даже если рядом будет Владимир. Он опять словит «приступ» вдохновения и будет часами напролёт писать свои лесенки, игнорируя происходящее вокруг. Тогда Сергей точно сойдёт с ума и сожжёт и свои стихи, и чужие.       — Я не могу долго находиться там, — качает головой он. — Может, просто прогуляемся и не будем никуда ехать?       — Я и не говорю, что мы надолго поедем. Можно же всего на день, а потом сразу домой. Возьмём с собой только вещи и всё. А на стихи забьём, пока не вернёмся сюда. Устроим небольшой отдых от всего. Я сам уже забегался с матерью. Целыми днями только и делал, что лечил её и писал, — Владимир делает короткую паузу и проглатывает слюну. — Устал безумно… Так что скажешь?       Сергей быстро взвешивает все за и против. Мысли быстро приходят к тому, что ничего плохого не случится, если принять предложение Владимира. Тем более, он тоже уставший и как никто другой заслуживает отдыха, а один никуда не поедет и продолжит работать, пока не получит нервный срыв.       — Почему бы и нет? — Пожимает плечами Сергей. — Только если я помру от тоски — вина будет на тебе.       — Хорошо-хорошо, — смеётся Маяковский и довольно улыбается. — Завтра вечером поедем, а сейчас — прости, но я лягу поспать.

***

Наше счастье в любимых нами.

С. Есенин

      Они приезжают в деревню вечером и останавливаются у родителей Сергея. Те радуются приезду сына и заваливают того горой вопросов. Они заставляют отвлечься и позабыть о тоске. Сергей, сидя на кухне с кружкой горячего чая в руках, рассказывает про жизнь в городе и творчество, сильно приукрашивая всё. А Владимир не опровергает его слов, только хитро улыбается и пьёт чай. А Сергей всё говорит и говорит, ощущая себя так легко, хотя обычно в деревне иначе. Возможно, виной тому Маяковский, не позволивший взять с собой бумагу.       — Вы надолго здесь? — спрашивает Татьяна, смотря сперва на сына, а после и на его «близкого друга».       — Не, мы завтра уже уезжаем, — качает головой Сергей и слабо улыбается, чувствуя кончиками пальцев тепло через стекло кружки.       — Неужели вы так быстро? — расстроенно вздыхает Татьяна и начинает смотреть на сына умоляющим взглядом, который будто говорит, мол, останься здесь на подольше, прошу тебя, Серёжа.       Он чувствует безграничную вину за то, что чисто физически не может остаться и побыть хорошим сыном. Сергей ведёт себя как самая неблагодарная сволочь, по крайней мере, так утверждают мерзкие голоса в голове. Вслух никто из окружения ничего подобного не говорит. Даже прямолинейный Маяковский молчит по поводу родителей и никогда не поднимет эту тему.       — Нам с Володей надо на работу возвращаться, — пытается отмахнуться Сергей, не желая говорить правду.       Маяковский утвердительно кивает, не произнося ни слова. Он за весь вечер так ничего толком и не сказал. Кажется, Владимир полностью отдал «роль» говорящего Сергею, а сам просто наслаждается чужими разговорами, рассуждениями и монологами. Это не очень похоже на Маяковского, любящего приковывать внимание к себе. Но сейчас он сидит ниже травы и тише воды. Сергей даже думает, будто Владимир стесняется открывать рот в присутствии старших Есениных.       Они ещё некоторое время говорят с сыном, но вскоре все укладываются спать. Лежать отдельно от Владимира Сергею некомфортно, пусть он и спал отдельно целую неделю. Но тогда Маяковский был далеко, а сейчас он буквально в паре метров сопит. И, даже несмотря на это, Есенину хорошо лежать в стенах родительского дома, зная, что уже завтра нужно садиться на поезд и ехать обратно в город. Голова больше не забита дурными мыслями, их заменило приятное спокойствие. А тоска больше не терзает сердце и душу, а мрачные силуэты, судя по всему, спрятались непонятно куда. И Сергей не желает знать их местонахождение. Он думает только о спящем Владимире и предстоящей рыбалке с ним. И плевать, что Сергей не шибко-то и любит ловить рыбу рано утром. Сейчас именно это и нужно — компания Владимира, удочка в руках, полное отсутствие городского шума и чистый воздух.       А утром Сергей будит Владимира. Тот сперва посылает на три весёлые буквы, но потом быстро одевается, напяливает на голову шляпу и помогает накопать червей для рыбалки. По большей части собирал червей именно Сергей, Владимир же брезговал (хоть и не признавался в этом). Но Есенин ничуть не сердится из-за этого: ему смешно наблюдать за тем, как здоровяк кривится от вида грязных рук.       А на озере поэты становятся на рыбацкий мостик, и Сергей насаживает червей на крючок Владимиру. Но последний закидывает удочку только тогда, когда это делает Есенин. Тот садится на деревянную поверхность и свешивает ноги. А на голову падает несколько капель дождя. Он даже не портит настроения, как и в целом бледно-серое небо и противный прохладный ветер.       И в какой-то момент Сергей чувствует, как на его голову надевают шляпу, которую приходится поправить, дабы она не спадала на глаза. Молодой человек поворачивает голову в сторону Владимира в немом вопросе.       — Надевай давай, а то волосы намочишь и заболеешь, — хмыкает Владимир и сам осторожно поправляет шляпу на чужой голове. — А нам с тобой такого «счастья» не нужно. Так что не надо на меня так смотреть.       — Спасибо, Володя, — коротко смеётся Сергей, чувствуя непередаваемую лёгкость, несмотря на нелюбовь к рыбалке.       — Пожалуйста, балалаечник, — Владимир подсаживается поближе и обнимает одной рукой Есенина, полностью игнорируя удочку.       Тот усмехается и нагло укладывает голову на чужом плече. На возможный улов всё равно, он кажется таким неважным и мелочным. Главное, что тоска ушла, а на её место пришло нечто другое, более тёплое, нежное и приятное. Ему нет никакого названия в русском языке да даже в ни одним иностранном. Это чувство возникает только у тех, кто безумно устал и смог отдохнуть, попробовав посмотреть на то, что не любит под совершенно другим углом. И Сергей ни капли не жалеет о приезде в Константиново, где обычно сразу возникает «тоска зелёная».       — У тебя, кажется, клюёт, — говорит Сергей, глядя на чужую удочку, чья леска дёргается вверх-вниз.       — Рыба подождёт, я с тобой хочу посидеть, — отвечает Владимир и обнимает собеседника чуть крепче.