Игнор Бортника, Бортников игнор

То, что Шурке в принципе было плевать, с кем трахаться, Лёва понял давно. Не то чтобы он любил всех направо и налево, но тенденция вырисовывалась сама собой. Парни это были или девушки, Шура редко отказывал себе в удовольствии, а Лёве оставалось только мучиться со своей неразделённой влюблённостью в лучшего друга. Шура вообще редко когда встречался с кем-то в классическом понимании. Одна-две встречи — и никакого интереса. Лева иногда думал, что они только и держатся в группе — да и дружат, — потому что не потрахались. Нелепо, безумно, но как есть. Свои порывы в отношении Шурика он старался давить в самом зародыше — за столько лет он научился ценить их неразлучность. Иногда, когда слышал об этом от журналистов или друзей, смеялся, что они с Шурой как два попугая. Тем не менее, сдерживаться получалось не всегда, Лёве, когда доходил в своих фантазиях до мыслей о ночах с лучшим другом, казалось даже, что Шура ему и в самом деле не откажет. Тому же без разницы… Но стоило подумать о друге в таком ключе, как все внутренности сворачивались в клубок нервов — ему-то без разницы, а Лёве что потом с этим делать? Во время выступлений, правда, он себя не особо контролировал и никогда ни о чём не жалел после. В драйве выступлений всё их взаимодействие казалось необходимым как воздух, как сама музыка. За сценой всё было иначе — там Лёва думал о каждом своём действии, загонялся, забывался, просил прощения, и снова всё по кругу, пока на очередном концерте не получал достаточно адреналина для того, чтобы Шуры без опаски касаться. Несмотря на постоянные эмоциональные качели, почти беспорядочный секс (о, Лёва никогда не был святым; порой, просто завидев, как Шура голодно смотрит на кого-либо другого, он назло всему миру и самому себе, в первую очередь, находил кого-то на ночь) и дурь, мысль о Шуре Лёву не покидала. Грела где-то внутри знанием, уверенностью, что Шуре он необходим, что он, чёрт возьми, куда важнее всех его сексуальных партнеров, да и других людей в принципе. Он твёрдо знал это, потому что их дружба прошла столько испытаний —в том числе и временем, и разлукой, и творческими кризисами обоих, — что Лёва больше всего на свете боялся её потерять. В очередной раз безуспешно пытаясь не обращать внимания, как Шура обнимает кого-то в углу, сжимая кулаки, он чувствовал страх, что вот этот человек заберёт Шуру у него. Он так сильно боялся и так не мог ничего с собой поделать, что однажды заявился в Шурину квартиру в хламину угашенным. Лёва думал, что если Шура не откроет дверь, он просто ляжет на коврике у порога и помрёт прямо здесь. Шура по счастливой (ли) случайности был дома и был один. Будь он с кем-то, вряд ли вообще открыл бы. Лёву тошнило. И вообще было жуть как плохо, голова раскалывалась, в ушах звенело, а перед глазами плясали какие-то странные мушки. Голос Шуры доходил до него словно из-под воды. — Блять, что ты пил? Курил? Ты меня слышишь, блять, Лёва? Смотри на меня! Лёва у себя в голове говорил, что, кажется, перепутал квартиры — они же рядом совсем, но вслух не мог произнести ничего. Перед глазами плыл туман, мешая ему смотреть в лицо друга. По щеке ударили. Один раз, второй. Туман перед глазами немного рассеялся, являя взору злого и обеспокоенного (Лёва не понимал, чего было больше) Шуру. Дышать как-то сразу стало легче. А после третьего удара всё замолкло, и Лёва погрузился в темноту. Очнулся он от того, что дико хотел пить. Горло будто кошки драли. Он попытался открыть глаза — это удалось с трудом. В окно тускло светил фонарь, было темно. Значит, ночь. Или раннее утро. Одно другого не лучше. Он попытался пошевелиться, чтобы найти всё-таки немного воды, но не смог и оторвать голову от подушки. События последней ночи (или вечера?) почти стерлись из головы, да и не хотелось ему вспоминать. Раз добрался до дома — а это, несомненно, был дом, — значит, в целом всё в порядке. Тихонько застонал от бессилия. — Держи, — голос Шуры, точно. Откуда он здесь? Он всё-таки открыл глаза и сфокусировал взгляд. Если бы силы были, то рассмеялся бы, а так оставалось только сухо кашлять. Чёрт возьми, в беспамятстве явился не в собственную квартиру, а сразу к нему, к Шурочке. — Я не ебу, что ты принимал, так что пока просто вода. И, если надо, пойдём блевать, герой-любовник. Лёва выпил почти всю воду из бутылки — рука Шуры бережно поддерживала его спину, — и свалился обратно на подушку. Спать не хотелось, но и встать он все ещё не был в состоянии. Голова при малейшем движении рисковала отправить его в дальнее плавание в туалет. Он немного скосил глаза, чтобы увидеть Шурика. Тот сидел на полу рядом с кроватью, положив локоть на её край, и без каких-либо эмоций смотрел на Лёву. Если бы ему не было так плохо, он, наверное, даже замучил бы себя угрызениями совести. А так не получалось. К вечеру Лёву немного отпустило — к большому счастью, потому что на завтра с самого утра была запланирована репетиция. Если бы Лёва её сорвал, Шура его сначала убил бы, а потом заставил бы пройти все круги ада с кодировкой от алкоголя, лечебницей для наркоманов и далее по списку. Шура, как только понял, что Лёва в относительном порядке, перестал наседкой хлопотать над ним и ушёл заниматься своими делами. Лёва же настолько оправился, что добрался до душа, провёл там добрый час, а когда выполз изрядно посвежевшим и, в общем-то, довольным жизнью, понял, что Шура не горит желанием с ним разговаривать. Он шёл по направлению к кухне и, увидев, что Лёва вышел из ванной, даже ничего ему не сказал. Окинул только долгим задумчивым взглядом. Лёве очень хотелось есть и совсем не хотелось извиняться. Но есть всё же хотелось больше, поэтому он быстро напялил на себя футболку и домашние растянутые штаны, а затем поплелся на кухню вслед за Шурой. Тот сидел за столом и курил. Не один. Совсем рядышком с ним сидел какой-то парень, вполне обычного вида. Лёва его не знал. Парень окинул его изучающим взглядом и махнул рукой в знак приветствия. Шура даже не поднял на него глаз, продолжая внимательно изучать какой-то листок. Тошнота, едва его отпустившая, подкатила вновь. Он ухватился за косяк двери, чтобы тупо не упасть, и Шура, будто не он секунду назад делал вид, что Лёвы, по крайней мере, в пределах этой квартиры не существовало, подскочил и оказался рядом: — Лёв, плохо? Голова снова? Тошнит? — он придержал Лёву за локоть, будто боясь, что тот упадёт. Но тому сейчас было не до этой проклятой заботы Шуры. Всё, всё в его жизни в итоге происходило из-за, для, вместе с ним, и, чёрт возьми, Лёва заебался. Всё раскаяние за вчерашний день как-то сменилась злостью, и, чтобы не наговорить чего-нибудь лишнего, он дёрнул плечом, смахивая с себя ладонь Шуры, и удалился обратно в спальню. Нужно было найти одежду и сваливать к себе. Благо недалеко. Его трясло — не то последствия ночи, не то от поведения Шурика. Как же его всё заебало. Ему было так плохо, и увидеть рядом с Шурой кого-то ещё оказалось для него ударом под дых. Ох чёрт. Кто ж просил идти к нему домой? Как вообще дошёл в таком состоянии… Закрыв за собой дверь уже собственной квартиры, он обессиленно привалился к стене. Лоб покрывала испарина, голова снова начала гудеть, а к горлу подкатывала тошнота. Он чувствовал себя виноватым перед Шурой. Тот игнорировал людей только в двух случаях: когда что-то хреновое случалось с группой и когда Лева косячил. Впрочем, обе эти ситуации часто были взаимосвязаны. Шура отходил только когда проблема решалась, тогда и начинал выговаривать что-то Лёве. Лёва в этих ситуациях обычно извинялся, а сейчас вот не смог. Сбежал, как трус последний, но, наверное, трусом и был. Да и что он сказал бы? Извини, Шур, но я не смог смотреть, как ты зажимаешь в углу очередного случайного человека? Извини, что я хотел быть на его или её месте? Извини, что мне невыносимо хочется тебя поцеловать? То обстоятельство, что Шура, похоже, всю ночь провёл у его постели, никак не давала покоя, но почему-то мысль о том, что извиняться нужно за своё поведение, казалась ему неприятной и отдавала горечью, а потому он гнал её куда подальше. Тупая безысходность настолько достала, что хотелось побиться головой о стену — может, хоть как-то помогло бы. Однако и этого сделать не получилось — для того, чтобы биться головой о стену, нужно быть способным хотя бы стоять. Поэтому Лёва просто приложился лбом о собственные руки и застыл, почти в позе эмбриона, пытаясь унять неестественную дрожь. С этим нужно было что-то делать. В конце концов, если Шура хочет трахать всё, что плохо стоит или хорошо движется, то и пусть. Кто ему запретит? Лёва точно не собирался. А ещё через час в дверь квартиры позвонили, и когда Лёва дошёл до экрана домофона, то успел разглядеть только удаляющуюся спину Шуры. Открыв дверь в надежде его догнать, он споткнулся о пакет с лекарствами. Впоследствии Лёва обнаружил там еще и рекомендации. Кажется, после этого Лёвины чувства только усугубились. Шура действовал на него не хуже любого алкоголя или наркоты, срывая с его и так протекающей башни все задвижки. Шурик как всегда быстро отошёл, уже на следующий день на репетиции растопив между ними лёд. Он приобнял Лёву за плечи, заглянул в глаза, улыбнулся. — Мне бы твои способности к восстановлению! На Лёву он не умел злиться совершенно. Такой родной, такой понятный Шурик! К горлу подкатил ком, но Лёва собрал волю в кулак и произнес такое правильное «прости меня». Шура только покачал головой и похлопал его по плечу.