Игнор Бортника, Бортников игнор

Больно было. Больно было так, что несколько раз он едва не выл в душе, заглушая крик шумом воды и тем, что кусал собственный кулак . Иногда Лёве казалось даже, что у них что-то получится, но потом замечал, как Шура после концерта уводил милую девчонку за собой, как возвращался домой под утро и совершенно свободно его обнимал. Каждый раз всё шло по одному сценарию. Лёва упорно делал вид, что его это не касается, а Шура при нём не упоминал, как раньше, о своих партнёрах. Потом они долго целовались, касаясь друг дружки где придётся — иногда на кухне у Шуры, иногда в ванной квартиры Лёвы; едва доходили до кровати (иногда не доходили), прижимались друг к другу телами, стягивали дрожащими от возбуждения пальцами одежду, нетерпеливо, почти хищно, исследуя поцелуями всё тело, исступлённо шепча уже в сердце выгравированные имена. Затем, уставшие, с губами, опухшими от поцелуев, шептали какие-то нежности и нелепости. Шура умел показать свою заинтересованность, если этого хотел. За годы, проведенные вместе, он знал Лёву словно облупленного и понимал, интуитивно чувствовал, что тот любит, как, где и сколько раз. Но после каждого такого секса (Лёва не позволял себе считать это чем-то большим) ему сильнее всего на свете хотелось закрыться на несколько часов в ванной и стирать с себя чужие запахи, которые, как ему казалось, намертво смешались с запахом Шуры. Вместе с кожей вытирать каждое воспоминание, каждую жгучую мысль о том, что Шура мог точно так же чувствовать кого-то ещё, кого-то, кто не он. В остальном их с Шурой отношения и правда не поменялись. Они всё так же проводили время вдвоём, вместе с группой, всё так же писали песни, всё так же доверяли друг другу больше, чем каждый — самому себе. Лёва порой замечал на себе задумчивый Шурин взгляд, но когда, улыбаясь, спрашивал, мол, "что такое, Шурк?", тот либо отшучивался, либо качал головой. Иногда пытался что-то ответить, но Лёва тогда сам пугался и сбегал. Ещё Лева думал, что действительно только запутал всё. Ему даже сейчас не хватало Шуры — сейчас, когда казалось, что ближе уже просто некуда, когда Шура в исступлённой горячке возбуждения шептал его имя, выцеловывал неведомые узоры на всём Лёвином теле, нежно гладил и дарил незабываемые моменты, когда их тела сливались воедино. У него просто не хватало сил прекратить. Он правда хотел, чтобы не мучиться так сильно самому, чтобы не мучить Шуру и не одёргивать себя всякий раз, чуть не сорвав с языка вопрос "что, снова с кем-то перепихнулся?". Лёва вспоминал, как они репетировали, как сидели на балконе с чашками кофе и курили в тишине, как глупо, словно подростки, заигрывали друг с другом, щекоча и поглаживая под общим столом ноги друг друга, как созванивались, не изменяя давней традиции, если вдруг они оказывались в разных местах или странах. В такие моменты он мысленно возвращался в Израиль, когда Шура жил в Австралии, и, как ни странно, чувствовал счастье. Они могли говорить часами, могли молчать или просто бок о бок работать. Лёва доверчиво спрашивал у Шуры, всё ли у них будет хорошо, и Шура неизменно отвечал насмешливым "если ты хочешь". Когда удавалось не думать, как же между ними всё запуталось, Лёва любил отвлекать Шуру собой — подходить, иногда со спины, тереться носом о его шею и целовать, зная, насколько Шуре это нравится. Но больше всего он любил, когда Шура подходил к нему сам. Шура часто подтрунивал над этим, мол, ну что, Лёвчик, может, сразу к делу? Лёва, в принципе, был готов и сразу к делу, но Шура после этих слов всегда особенно медленно и нежно доводил его до экстаза своими касаниями. И тут бы ему перестать думать, просто игнорировать ту часть жизни Шуры, которая чернотой заполняла его сердце, но стоило тому найти время на что-то отдельное от него, Лёвы, как выверенная схема ломалась, и Лёве многого стоило не спрашивать у Шуры, где и с кем он был. С Шуры бы не сталось, он Лёве никогда не врал. Счёт этих странных отношений уже пошел на годы. За это время Лёва в итоге научился мастерски прятать всю чернь глубоко в своей душе. Никакой ревности, никаких лишних вопросов — не потому, что Шура не ответит, а чтобы уберечь себя. Иногда только, глядя в зеркало, едва не шарахался от собственных потухших глаз. Назло зеркальной гримасе улыбался — улыбка давно уже из добродушной превратилась скорее в сумасшедшую. Лёва старался просто жить и доверять, любить Шуру таким, какой он был. И только всё то же зеркальное отражение будто нашёптывало: "Он не твой. И никогда твоим не будет. Тебе всегда придется его с кем-то делить". В эти моменты неприкрытого отчаяния он думал о том, как же всё так повернулось, когда он стал заложником всех своих привязанностей. Шура — единственная любовь, семья — нелюбимая, но тоже уже родная. В минуты слабости, выпивая виски в одинокой темноте рабочего кабинета, вместо написания песен Лёва всё думал, как заевшая давно пластинка, о Шуре. Хотелось ругать его, себя на чём свет стоить, орать матом и разорвать к чертям все связи, хотелось позвонить и высказать ему все, что думал; он даже хватался пару раз за телефон, но каждый раз отбрасывал его куда подальше. Заметив фото на столе, где они, пацаны ещё совсем, стояли в обнимку, гнал подальше эти мысли — сколько раз друг не словом, а делом доказывал, насколько Лёва для него важен? Сколько раз Шура выбивал из него дурь — и в прямом, и переносном смысле? Сколько раз успокаивал часами, гладил его волосы, повторяя, что вместе они обязательно справятся, пытаясь убедить в вещах, которые Лёва понимал, но верить в которые попросту не хотел? Столько раз... и всё равно мало. Мало для Лёвиной уверенности, для смелости сразу рассказать всё как есть, для того, чтобы отпустить сожаления и просто жить, ни о чём не задумываясь. В одну из таких ночей, когда Лёва находился в сладком дурмане алкоголя, а несчастный айфон уже валялся где-то на другом конце огромного стола, во избежание необдуманных поступков, мобильный "подал голос" входящим звонком. В такое время звонить мог только Шурик. — Откроешь? Я приехал. — Я тебя не ждал. — Это, между прочим, обидно, Игнор Михайлович. Я вот тебя всегда жду. — Да, конечно, — Лёва поплёлся открывать дверь, стараясь держаться поближе к стенке, алкогольное опьянение давало о себе знать. Шура, окинув его коротким взглядом, будничным тоном отметил: — Ты, я вижу, решил "развязаться"? — Нет, это единичное. Мы неделю не должны были видеться, — буркнул Лёва, подразумевая вполне простое "ты вообще не должен был об этом узнать". — Ладно. Шура размеренно прошагал на его кухню, как у себя дома, полез в шкафчик за чашками и налил в них воды. После чего продолжил: — Вижу, ты не настолько пьян, чтобы не воспринимать реальность. А то, что злой как чёрт... может, и хорошо. Нам нужно поговорить. Внутри у Лёвы что-то ёкнуло. Шурик припёрся к нему среди ночи, когда вообще должен был быть в Америке, и ведь не потрахаться! Это он ещё хоть как-то смог бы уложить в голове. Раздражение испарилось, сменившись беспокойством. — Что-то произошло? С семьей? С тобой? — С нами. — Ну... — Лёва задумчиво почесал подбородок. — С нами постоянно что-то происходит. Шура в ответ как-то невесело хмыкнул. — Так, Лёвчик, давай неси свой вискарь, или что ты там пил. Лёва пожал плечами — хотелось Шуре присоединиться, пусть присоединяется — и отправился за бутылкой. Вернувшись, протянул её Шуре, и тот хлебнул прямо из горла, а затем запил водой. — Будешь? А хотя нет, ты уже и так пил. Он приложился к бутылке ещё раз. Лёва уселся в барное кресло напротив него и принялся вертеться то в одну, то в другую сторону, ощущая какую-то пустоту внутри, почти невесомость. — Лёв, если я прав, ты просто кивай, хорошо? Лёва удивленно посмотрел на Шуру, а затем кивнул, иронично хмыкнув про себя: "Надо же, какой послушный". — Тебе тяжело со мной? Кивок. — Ты меня любишь? — Шурик, ты охуел? В таком контексте, наедине, за алкоголем они этих слов друг другу не говорили никогда. Это почему-то казалось Лёве слишком личным — и для себя, и для Шуры. Тем более для такого Шуры, который затеял какую-то (очевидно, хуёвую) игру. — Лёва, ответь. — Ладно, — он закрыл глаза, чтобы не видеть в этот момент Шуриного лица, — ладно. Люблю. Сильно. Наслаждайся. Но Шура, не делая паузы, выстрелил контрольным в голову. — Я всё ещё делаю тебе больно? Лёва почувствовал, как внутри снова что-то разбивается. В который раз уже? Разбивается, щекочет мелкими осколками внутренности, царапает горло, собирается в комья и мешает дышать. Он кивнул — медленно, напряжённо. — Лёв, давай прекратим эту часть нашей дружбы? Воцарилась тишина. Лёва мучительно пытался собраться, выговорить хоть что-то, и первым, что его воспалённый мозг выдал, когда он наконец вернул себе способность говорить, было: — Кивком на такое не ответишь. Шурик вертел в руках бутылку и не смотрел на него. Лёву это взбесило: — Не молчи, Шурик! Давай, рассказывай, какую это часть "дружбы" ты решил прекратить? Ну вот, демон из зазеркалья пробрался и в его интонации, сделал их болезненно-колючими и ядовитыми. Он проиграл по всем фронтам. — Я не решил, я спр... — Нет, Шурик, ты решил. Ты припёрся сюда ночью. Затребовал себе алкоголь и просто сообщаешь, что я тебе надоел. Лёва вдруг понял, что близок к истерике. — Лёв, ты мне не надоел, — Шура заметно растерялся, — ты мне никогда не надоешь, просто я так больше не могу. Я не хочу видеть, как тебе хуёво. — Ты это много лет видишь. И что, совесть вдруг заговорила? Кажется, они только что вскрыли запретную секцию собственной жизни. — Всегда говорила, — Шура пересел из-за стола в такое же барное кресло у стойки. —Просто теперь я в самом деле испугался. Лёва молчал, как бы намекая, что ждёт продолжения. Шура тихо добавил: — Ты будто от меня сам уходишь. Я вижу тебя и одновременно кого-то другого, ты то веселишься, то прыгаешь по сцене как чёрт, а в следующую секунду провожаешь меня взглядом загнанного зверя. То не можешь петь, то вот пить начал, хотя обещал и мне, и себе, что больше не станешь. Лёва, я тебя всю жизнь знаю, и это не ты. — Восхитительно. То есть ты всё это только сейчас заметил? Раньше тебе нормально было? Больно, но в целом нормально, а теперь всё, не так и не эдак? Лёвушка чудить начал? Я столько лет... я столько привыкал к этим твоим "особенностям", к чужим запахам на твоем теле привыкал, столько старался не замечать, ломал себя, ломал, и вот наконец сломал, а ты мне сейчас говоришь, что "нет, Лёвчик, ты мне такой не подходишь"? Шура вдруг схватил его за запястья. — Лёва, пожалуйста... Ощущения сосредоточились на мягких поглаживаниях его предплечий большими пальцами Шуры. Едва не задохнувшись от гнева, обиды и горечи, Лёва опять замолчал. Сам не понимал отчего так, не то всё сказал, что хотел, не то чувствовал в глубине души тоже самое. Лёва правда боялся, что сходил с ума. И не важно, сам по себе или от любви. Наклонившись, Шура — будто нежных рук было мало — поцеловал поочерёдно его ладони. — Какой же ты слепой, Лёва, господи. — Ну блять, молодец, глухой, слепой, голоса нет... Шура вдруг расхохотался. — Да пиздец, Лёв, кому ты такой нужен вообще? — Вот самому себе и нужен. Театр абсурда, не иначе. — Мне нужен. — Это мы уже проходили. — У меня, кроме тебя, уже лет пять никого не было. А вот это удар под дых. — Что, не веришь? — Ты мне никогда не врал. — Я и сейчас не вру. Я... блять, где бутылка. — На столе, — Лёва вдруг понял, что ему стало спокойно. В творившемся вокруг них безумии, видимо, только такая реакция и была правильной. Шура сделал пару шагов за бутылкой и в этот раз налил виски в пустую чашку, в которой недавно была вода. — Эстет! — Лёва заржал, а когда отсмеялся, то запнулся о Шурин взгляд - теплый, улыбающийся лучиками морщинок, разбегающихся от глаз. Только Шурик на него умел так смотреть. То, что внутри Лёвы столько раз разбивалось, вдруг начало возвращаться на свои места. — Я видел, как тебе хуёво. Места себе не находил. Каждый раз порывался поговорить и натыкался на твой холодный взгляд. Лёвчик, я же знаю тебя, ты в таком состоянии только подраться мог, но никак не меня выслушать. — Ну да, — Лёва задумчиво потер переносицу. — Ну и ты каждый раз, когда я спрашивал, что такое, просто взгляд отводил. — Так всё по той же причине! — Охуенно... Лёва пошарил по карманам в поисках сигарет, но те куда-то запропастились, и Шура одолжил ему свои. Он закурил. — Пять лет. — Да. Я не хотел больше ни с кем. Ну, то есть сначала в этом просто надобности не было, ты, знаешь ли, весьма ненасытен бываешь. А потом, когда понял, что тебя именно из-за этого так пидорасит, вообще ни о чем думать не мог. Лёвка, я как мог показывал, я думал, что ты видишь, думал, что знаешь, что мы и так постоянно вместе. Чёрт, как же тупо! — Пять лет. Сука, Шура, ну неужели ты не мог меня зажать где-нибудь и раньше это всё рассказать? Шура выхватил сигарету из его рук и затянулся. — Не мог. — Эй, блять, свою закури! — Лёва попытался вернуть свою сигарету, и она закономерно сломалась, рассыпав весь жжёный табак по столешнице. — Ну ёбаный в рот! Шура!.. Так почему не мог? — У меня тоже, знаешь ли, свои загоны. Я никогда одному человеку верен не был... — Шура замолчал, будто раздумывая, а потом добавил: — ...ну, в этом смысле. Это страшно. Лёва задумчиво кивнул. — Это ответственность. Он прекрасно понимал, о чём сейчас говорит Шурик. Он, чёрт возьми, правда его понимал. Злился и в то же время знал, насколько этот придурок ответственный. Знал, что если тот что-то делает, то только так, чтобы на века. — И, получается, ты решил взять за меня ответственность? Чёрт, и откуда только эта игривость? Казалось, что искалеченная душа вмиг излечилась и готова была воспарить в облаках. — Ну, допустим, за тебя ответственность я уже давно взял, — Шурик хмыкнул и так привычно, легко притянул его за затылок к себе и поцеловал в висок. Такое естественное и такое важное для Лёвы прикосновение. Только ему доступное. Какой же он идиот. И он, и Шурик. Оба. Один не рассказал, другой держал в себе, охраняя свое израненное сердце, как величайшую тайну. Лёва не позволил Шуре отстраниться — обнял его так крепко, как только мог. — Лёвчик... Шура, всё ещё сидя, обхватил его талию руками и уткнулся губами ему в шею, выцеловывая каждый открытый участок кожи. А Лёва плавился от его прикосновений и одновременно впервые за долгое время чувствовал, что сердце бьется спокойно, разнося по телу тепло, а не лёд или пламя. Он пока не знал, как они всё это преодолеют, да и думать не хотел. Не сейчас, когда Шурик, его родной, самый близкий человек шептал между горячими поцелуями его имя.