Альтернатива

      Мир штука сложная. А может быть шутка? Кто-то расмеется этому заявлению в лицо.       Нагло.       Прямолинейно.       Кто-то легко кивнет, даже не скрывая пустую улыбку скользящую меж строк.       Сложно быть несмешной шуткой в кругу весёлых анекдотов.       Сложно быть беспричудным в причудливом мире.

***

      — С чего это началось? — детектив до смешного прост. Вопрос так и сквозит иронией.       Юноша хмыкает, потягиваясь и морщась, когда наручники давят больнее обычного.       — Хороший вопрос, Тсукаучи-сан.       Капсула свободно скользит в ротовой полости, подгоняемая языком.       За его спиной Тошинори Яги. Не Всемогущий. Ни в коем случае. Уже никогда больше.       Мидория улыбается сквозь боль и начинает рассказ.

***

      С чего это началось?       Невероятно глупый вопрос, однако и он по своему хорош.       Возможно с врачебного кабинета? С Кацуки Бакуго? Он не знает точно.       Пожалуй с осознания.       Миру свойственно не быть ярким и радужным. У всех присутствует это понимание, не так ли? У всех кроме детей. Они привыкли видеть сверкающие обложки, широкие улыбки с экранов, цветастые костюмы героев. Радость, счастье, веселье. Они привыкли слышать смех и поздравления.       » — У вашего мальчика выдающаяся причуда, мисс–»       » — Ты станешь самым лучшим героем, малыш! Я рада за тебя–»       » — О чёрт, братан, твоя причуда слишком крута для этой жизни–»       И это лишь малая часть.       Как думаете, каким же выглядит мир, когда ваша мать стоит на коленях и рыдает? Когда доктор сочувственно качает головой, а на семейную почту приходит список приютов, так, на всякий случай.       Этот яркий мир идеален. Он хорош, относительно безопасен и пригоден для наилучшей жизни. Но конечно же найдется «но». В этом мире не признают беспричудность.       Этот мир настолько ненормален, что нормальность кажется явлением выходящим за рамки привычной адекватности. — Ваш сын, мисс, у него есть тот сустав. Мидория Изуку не обладает причудой и не может ей обладать. Мне жаль.       В этот же вечер любимая, наилучшая, самая-самая матушка стоит на коленях, цепляясь за твои локти. Она не плачет, нет. Инко рыдает и небо падает.       — Мне жаль, мне жаль, мне жаль, Изуку, мне так жаль…       В этот момент мир трескается. Он ползет уродливыми трещинами, звенит осколками боли на дне зелёных, помутневших радужек.       Изуку не сдерживает слезы, он не может, и это поистине ужасное чувство.       С первым всхлипом мир громко опадает осколками к детским ногам, оставляя глубокий кровавый след.       Зацикленная запись, закольцованный суд. Что же может быть хуже?       Но хуже быть может.       Не люди, нет, ни в коем случае, мы их так не называем. Животные. Обозлившиеся не пойми на что ровесники мальчишки. Детишкам едва по пять лет, однако им хватает смелости и отсутствия, пожалуй этики, чтобы кучковаться и притеснять.       Кидать камни в детей или детей в реку. Разницы фактически нет, знаете ли, только если вы не умеете плавать.       Изуку пришлось учится.       И плавать, и не плакать, и бегать, не то чтобы это помогало хоть когда-то. Не у каждого ребенка есть знания о том, как обрабатывать ожог или тупой порез.       Хуже всего для Мидории было то, что Кац-чан изменился.       Они ведь мечтали стать героями вместе.       Он кричит ему об этом в лицо, загораживая собой ребенка с недостаточно сильной для шайки причудой. Подобно живому щиту. Тот со смешком даёт деру, извергая из своих глупых уст похожее на «неудачник» слово.       — Какое к черту геройство?! — Кац-чан гремит ладошками и пахнет карамелью.       И вот вам кажется, что мир уже сломан. Он лежит розовой оправой у ваших пят, в то время как стекла колят глазные яблоки. Но нет.       Глаза кровоточат, по хрупким осколкам проходятся в тяжёлой обуви.       Это все не имеет никакого значения до тех пор, пока вы не находите цветы на школьной парте.       Вы может и жили относительно спокойной школьной жизнью, а Изуку…       Изуку видит ликорисы и небо падает вновь. Он не замечает записку и ржавое лезвие рядом с букетом. Его взгляд прикован к тонким алым лепесткам и голому стеблю. Хиганбана.       Через неделю на парте огромный букет.       Кипарис, розмарин, акация и ива. С чертовыми паучьими лилиями в середине.       Ему хочется смеяться, но ему страшно. Он буквально цепенеет, в прострации проводя по ручке нового канцелярского ножа. Тревога бьется где-то в глотке, липкостью разливаясь по венам. Голоса сливаются в белый шум.       Мидория показательно оставляет цветы на краю стола в крохотной надежде. Никому нет дела.

***

      — Какая жалость, не так ли?       Юноша пакостно посмеивается, наблюдая интересную реакцию на лицах непрошенных в камере гостей. Он ждал эти эмоции, лет так пять назад. Когда ещё можно было что-то исправить.       Сейчас же дела нет ему.       Изуку Мидория раскусывает капсулу и чувствует себя самым счастливым человеком на земле.       Счёт начинается на секунды.       — Юноша, — начинает бывший первый с горьким сожалением, однако договорить ему не суждено сценарием.       — Увы, я не буду продолжать, — в какой-то мере ему грустно, когда мир начинает темнеть, — В последний раз я бы предпочел белые розы.       Не слова — беспорядочный хрип.       Стена падает, под яростный шепот и рев Ному.       Мидория не позволит узнать продолжение истории. Ни про Лигу, ни про первое убийство. Ни в коем случае. Они стали ему отличными друзьями и хорошей семьёй.       — Нет, нет, нет…       Распад поистине ужасающая вещь.       Но в конце-концов они опоздали.       А он обещал.       Следовало запомнить, что Изуку Мидория всегда держит свое слово, даже если оно звучит как «амигдалин».       Тело, уже более не живое содрогается в последний раз и пересекает берег, уже раз и навсегда, с голубой пеной на устах, что так напоминает морскую.