Последние мгновения

      — Джуди! Джуди, очнись! — Судорожно встряхивая напарницу, я чувствовал, как от страха, горя и ужаса по телу пробегает неистовая дрожь, однако, несмотря на все старания, все предпринятые, уже сдающиеся ничтожными и безрезультатными, меры оказались тщетными. — Нужна помощь: офицер ранена! Приём, кто-нибудь, чёрт возьми, ответьте! — И вот опять: ком, — казалось, настолько огромный, вязкий, мерзкий и въевшийся, что затруднял дыхание, и отчего каждый глоток воздуха давался неимоверно тяжело, — подкатил к горлу, на глаза, застилая те непроглядной полупрозрачной пеленой, с новой, ещё большей силой навернулись слёзы.       Много раз приходилось мне об этом слышать, думалось мне тогда, слишком много раз, от стольких же неисчислимых и разных лиц, — что наша жизнь и злодейка-судьба способны устроить западню, вот так просто — только в один ничтожный миг! — перевернуть с ног на голову всё, к чему привык, на мелкие, — те самые, что с бешеной скоростью вонзаются в самое сердце раскалёнными докрасна лезвиями, — осколки разрывая мечты, надежды, радости.       Всему виной была глупость. Движимая чистыми амбициями и поспешными выводами глупость! Но как происшедшее могло обернуться, сложись всё иначе, в тот роковой день?       Тук-тук, тук-тук! Тук-тук, тук-тук!       Сердце, чей стук сумасшедшей и только ускоряющейся чечёткой с ужасом отдавался в ушах, казалось, должно было вот-вот рухнуть куда-то вниз, разорвавшись на множество красных, почти что алых лоскутов; кровь, вскипая всё больше и сильнее, делая каждый второй вдох только болезненнее, а вбираемый лёгкими кислород по-настоящему ледяным, неимоверно быстро устремлялась в обе стороны, приливала к ногам, к рукам, к хвосту, к голове; шерсть снова встала дыбом, обоняние обострилось до предела, враз уловив запах пота, что пропитал форму, и крови — аромат, настолько яркий и выразительный, едва сладковатый и отзывающийся тем самым металлическим привкусом во рту, который невозможно перебить ничем; крови, что вяжущей липкой, становящейся тягучей по мере остывания, субстанцией запятнала ладони; крови, что, ниспадая, пропитав её одежду, толстой красной нитью на бетонный пол, образовала небольшую лужицу; крови, что так и стремилась разбудить того самого монстра, затаившегося глубоко внутри каждого хищника, что живёт в этом городе, и чьи длинные, острые как бритва крючковатые когти на руках уже тянулись в сторону хрупкого сдерживающего барьера, невзирая на тяжкие оковы и словно бы нашёптывая: «Выпусти меня… Выпусти скорее!»       Проходящие мимо минуты тянулись слишком уж долго, и вот очередной порыв промозглого ветра, ворвавшись через разбитое окно, подвичая дребезжать вволю испещрённое трещинами, разводами и царапинами стекло, ненамного, но всё-таки сдвинул с места сгустившийся, зловеще расползшийся по периметру и точно оживший, обретший разум полумрак, переходящий в непроглядную черноту, берущий своё начало из самого центра, — что в очередной раз позволило разглядеть окружение, более походящее на небольшую контору, содержимое которой по большей части прогнило до основания и чью тишину, наконец, разрезал свирепый громовой раскат — верный слуга и предвестник нависшего над крышами ненастья, что ярко-белой вспышкой на секунду озарил всё вокруг.       — Тише, родная, всё хорошо, — произнесённые слова вырвались из груди непроизвольно, словно сказавший это был вовсе не тем, за кого себя пытался выдавать; голос оказался сухим и подавленным, до краёв наполненный только и только горем, что жгло адским пламенем изнутри, — всё у нас будет хорошо, — нет, это был не тот Уайлд, что всеми силами сохранял бодрость духа — не тот красавец-лис, чья доброта и удачливость сумели приковать к себе ту, что, заставив взглянуть на этот мир по-иному, раскрыла тому глаза, — точно я, будучи никак не в силах повлиять на происходящее, оставался за кадром, далеко в стороне.       Но и это было не всё, а чуткому слуху донеслось ещё кое-что — звуки множества приближающихся быстрых шагов.