Последние мгновения

Саванна-централ, Зверополис

Несколькими днями ранее

6:30

      Отчего так, я не имею понятия и до сих пор, но именно приход осенней поры, уже в начале сентября бравурно демонстрируя квиритам превеликое множество красок, — начиная от бледно-зелёного, что, нежась в последних ещё тёплых лучах солнца, уступал место бросающемуся в глаза жёлтому, и заканчивая огненно-красным, что пышной шевелюрой, обдуваемый лёгким ветерком, красовался на деревьях, высаженных вдоль магистралей, — мне нравился больше всего; воздух, пронизанный прохладой, пришедший сюда из дальних краёв, становился с каждым днём всё свежее, вместе с тем подгоняя впереди себя серые, а порою даже и свинцовые дождевые тучи, что так и норовят раскинуться тяжёлым покрывалом по небосводу.       Непрерывные голоса, шорохи, вой сирен, трель разрывающегося мобильного и точно в гигантском муравейнике снующие туда и назад авто да звери самых разных мастей и видов — все эти звуки, что были не важны, вмиг уловил чуткий хищнический слух, когда как левая рука, чуть тот успел запищать, потянулась в сторону стоящего на прикроватной тумбе будильника — верного товарища, на протяжении уже шести месяцев служившего в этом доме и не дающего заскучать поутру.       Частый стук её маленького сердечка, тепло её тела, мягкая шёрстка и спокойное, умиротворённое дыхания в который раз приковали внимание, ярко-зелёные глаза заискрились, губы растянулись в ухмылке, а уже по телу пробежал едва заметный, но при этом бодрящий электрический импульс.       «Вот оно, счастье!» — подумал я и, наконец, заговорил:       — Ну что, полковник «Ту-ту», с добрым утром, — и, глядя на то, как на лице партнёра вырисовывается саркастичная мина наряду с раздражением, непроизвольно усмехнулся.       — Вечно ты так! — Последовал ответ после короткой паузы. — Какой же ты всё-таки невыносимый, Уайлд! — Отстранившись и тем самым освободив уже порядком затёкшую руку, та, оперев голову на локоть, насупив брови, строго на меня посмотрела, — что нравилось мне больше всего и играло роль скорее мелкой приятной забавы, устоявшейся в отношениях, чем предлога лишний раз промолчать.       — В таком случае, — потягиваясь и положив руки обе руки под голову, взговорил я, — тебе бы поторопиться, капитан-серьёзность: штрафы на лобовые стёкла сами себя не поклеят!       Последние слова живо возымели свои последствия, а Морковка, заставив пожалеть о сказанном, резким движением вытянув подушку из-под моей головы, с силой — да так, что едва успел закрыться — огрела той по лицу, засмеявшись по-доброму и не менее искренне — уж слишком хорошо мы друг друга знали.       — Всё-всё, ухожу-ухожу! — Принимая очередной, последний удар и чуть ли не сваливаясь с кровати, вырвалось у меня, отчего голос неуклюже подпрыгнул. Ворвавшийся в комнату солнечный свет паки напомнил, заставив прикрыть лицо рукой, о начале новой рабочей недели, и, в очередной раз потянувшись, на ходу разминая шею и плечи, я побрёл в ванную.       Свет бра, по щелчку охватывая небольшую площадь, почти неслышно зажужжал, как из некогда невидной гладкой черноты зеркала на меня пристально глядел высокий, стройный, грациозный лис, чьи глаза, точно два редких камня, преисполнены живостью и добротой, и чей мех, увенчиваясь чёрными кисточками на кончиках ушей, уступая пушистостью только диким кошкам, по-прежнему был ярким и выразительным.       Безусловно, такое моё поведение, выходя за рамки дозволенного чаще, чем нам хотелось бы, никак не могло выступать в качестве образцового примера молодой пары, добираясь порою даже до мелких и при этом до жути неприятных дрязг, причиной чего доселе служит прошлое.       Причиной чему послужила жизнь в изгнании.       Причиной чему послужили слёзы моей матери.       «Нет, Морковка! — Пронёсшаяся в голове мысль, пересиливая шелест воды из-под крана, что холодным сребристым змеем убегала в темноту слива, послужила неким толчком, очередным напоминанием, что теперь всё будет по-другому. — Я не забыл. И никогда не забуду то, что ты для меня сделала! Слово теперь остаётся за мной!»       Небольшие апартаменты в Acorn Heights, вкупе образующие причудливой формы архитектурный ансамбль, укрывали в своих стенах немногое, одначе того уюта, тепла и царящей в округе почти постоянно тишины нам, как и прочим здешним жильцам, было более чем достаточно; пастельная палитра в лучах, подобных полупрозрачным шёлковым лентам, менялась от нежного кремового до почти сдержанно-белого, уписывая образовавшуюся невесомость и бессодержательность безделушками и предметами быта вроде стоящих в гостиной на полке комнатных растений, в то же самое время предоставляя взору прекрасный вид из окон, где как на ладони вырисовывался общий, распростёршийся на многие километры городской, устеленный характерной дымкой и смогом силуэт, замыкающийся величавым горным пейзажем и скопищем островерхих небоскрёбов, но пышными, чью листву ветер вскружил в волшебном танце, дубовыми кронами внизу.       Ни много ни мало навыкнув к более здоровому питанию, не отказываясь иногда похрустеть, всё же порой доводилось отгонять от себя назойливую, дразнящую рецепторы и желудок мысль уплести за обе щёки чего посочнее и, что ещё лучше, помясистей, — отчего не пришлось бы поначалу давиться и сходить с ума, сверля своего сожителя умоляющим взглядом.       Что, с другой стороны, обрело и свои положительные качества, сызнова обнаружившие себя в быстрых отточенных движениях обеих рук и умением обращаться с ножом, с приятным треском рассекающего овощи и другие яства, гурьбой переправляемых в томящуюся на огне сковороду. Запахи и звуки, прыгая от одной стены до другой, сплетаясь в какую-то невероятную, непостижимую для нас, зверей, мелодию, сливались, наконец, в единый монотонный шум бытовой жизни, где сокрыто от посторонних глаз немало склок и недомолвок, да внезапно прекративший заявлять о себе по вине приблизившихся со стороны шагов.       — Пахнет очень вкусно, — гордо проговорила Хоппс, усевшись за стол, подперев руками голову, — ты у меня большой молодец, Ник!       — Есть у кого учиться! — Ответил я, обернувшись. — Уже успела проголодаться?       — Как раз сейчас и выясним. — Крольчиха, не дожидаясь, живым манером метнувшись по кухне, водрузила на подобающие им места столовые приборы, — как раз к тому моменту, когда пора было подавать на стол.

7:15

      Касательно беспорядка в доме у обеих сторон за последнее время никогда не возникало каких-либо неурядиц, разногласий или прочего; чистота, подобранность и организованность, стоило ли покинуть жилище иль вернуться туда, кончив неотложные заботы, всегда, пусть и в небольшой степени, даровали чувство удовлетворения и тишины, — чему ярким и очередным доказательством стыла та самая, что сидела как влитая, тёмно-синяя, пронизанная запахом свежести форма, неизмзатейливо переливаясь при свете ламп, когда тот самый рыжий красавец, охотно будучи моей тенью, с дерзкой, присущей только ему одному улыбкой, плавным движением поправил отпяченный воротник.       «Ты как всегда чертовски хорош, Уайлд!» — Промелькнула шальная мысль, когда как Хоппс, в шутку хлопнув меня по спине, упёршись в двери, повернувшись вполоборота, усмехаясь, произнесла:       — Эй, зазнайка, ты идёшь или как? — Минута, и уже лязг защёлкнувшегося замка оказался последним, эхом растворившимся в стенах парадной, звуком.

***

      Запах прелой осыпающейся намокшей листвы, смешавшись с утренней прохладой, на деле пробирающей до лёгкой дрожи по вине прошедшего этой ночью дождя, оказался первым, кой ударил в нос и резким шлейфом выбивался на фоне бессчётного множества других разносимых ветром: специфичный, местами даже слегка приторный, тот всё больше заявлял о себе и был верным предвестием того, что всё живое, некогда брезжившее колером, укутавшись белоснежным ледяным одеялом, в скором времени на долгие три месяца погрузится в сон, проигрывая лютым морозам и разбушевавшейся вьюге.       Уайлд и Хоппс — фамилии, что здесь, в этом городе, а быть может, в целом мире, не являясь какой-то диковинкой, моменталом стали предметом для обсуждений и всеобщего обозрения, — как правило, не забегавшей дальше неравнодушных прицепок от лица посторонних или даже стоящего поодаль ребёнка, что, мурлыча и мило улыбаясь, дёргая маму за руку, весело помахал в нашу сторону, вызывая лишь такую же двойственность.       Объёмистые, броские и эффектные, чёрно-белым переливающимся, отпечатывая на гладкой, плавно переходящей от изгиба к изгибу, поверхности окружение, меняя весь остальной спектр до блеклого и невзрачного, пятном, вычленяющимся на фоне полупустой парковки, наши четыре колеса, рассекая по дорогам, верно служили на благо правопорядка.       Только один миг, и с поворотом ключа зажигания грузный авто, взревев словно хищный зверь, мигом умчался прочь.       Фасады зданий, самых разных по форме, цвету и архитектурному стилю, по какой-то загадочной причине, притягивая взоры немногих пешеходов, в сию пору приобретали свой особенной, неповторимый шарм: смотр влево — и череда крохотных кафе и ресторанчиков, так и зазывая к себе посетителей узорными вывесками, маркизами и крытыми террасами, послужит идеальным пристанищем для времяпровождения в кругу самых близких; смотр вправо — и пронзающие своими шпилями облака небоскрёбы, купаясь в солнечных лучах, там, где на огромной площади, то перетекая, а то и резко перескакивая, игра света и отражений казалась особенно завораживающей, красно описывали себя тремя непростыми словами. Роскошь, бизнес, состоятельность.       Увы, то, что по душе одним, чуждым способно быть другим, — тому подавляющему большинству, причисляемому и всецело принадлежащему к более низшему сословию общества, — отчего, возможно, а возможно, и нет, здание полицейского департамента и выделялось средь остальных громадин, изнутри пронизанных стальным нерушимым скелетом да отлитых из цветного бетона; сродни родному гнёздышку, этот великан, разместившись вне основной магистрали в безмятежной, будто устланной уже увядающей травянистой скатертью, холмистой долине, храня несметное количество своих секретов, принял не одну сотню неотложных звонков, раскидываясь вглубь на добрые несколько десятков гектар и при всём при этом в одночасье являясь достопримечательностью.       — Ник, ты чего?       Джуди первой подала голос. И причиной звенящего в нём беспокойства оказалась не столько дорога, прошедшая в абсолютном молчании, за исключением лишь пары-тройки мелочных фраз, сколько скорее моё умонастроение, как по написанному и не в лучшую сторону начавшее меняться с тех пор, мы оба сели в авто; то неповторимое озорство и ашеульничество, в одно и то же время способные и раздразнить, и искренне заулыбаться после, занимавшие голову с утра, наконец, полностью, растворившись, как тот дым, в потоке суетливых мыслей, уступили место смутам и тревогам, читавшимся на моём лице; взгляд потускнел, а язык же — не способен доселе вымолвить ни слова.       И, глядя на всё это, она заговорила снова — теперь же более настойчиво:       — Ты как, в порядке, партнёр? — Её рука в дополнение ко всему легла мне на плечо, — что очень вовремя вернуло в реальность. — Что с тобой?       — Просто на секунду задумался, Морковка, — только и ответил я, тотчас же добавляя: — Это не страшно. — Самообладание снова взяло верх, и тембр моего голоса, бархатистого и приятного на слух, из тёплого обратился обжигающе холодным, способным спугнуть и заградить все пути наступления, — и по вине которого Хоппс, в очередной раз встретившись со мной взглядом, невольно вздрогнула, отстраняясь резко и сознательно отказываясь от затеи продолжить разговор, заметно поникнув.       Как некрасиво.       Как грубо по отношению к ней!       Успев пожалеть о сказанном, проводив удалившуюся и скрывшуюся за массивной стеклянной дверью главного входа фигуру, я понимал, что часто — даже слишком — забываюсь после всего того, что случилось в моей жизни после, — сознавал, что с каждым таким разом будет только хуже, и горечь эта, подобно смертельному яду, отравляющему душу, живым манером будет разъедать, сжигая, нас обоих изнутри, сознавал, что так было нельзя.       — Не страшно. — Выдохнув, слыша биение сердца, пробормотал я. — Скоро всё будет иначе, Морковка.

7:40

      Коль наруже этот архитектурный объект с лёгкостью приковывал к себе взгляд, то и внутри наипаче обещал быть чем-то невероятным: свет, необъятным ярким белым диском разливаясь по полу настолько гладкому, что каждый желающий был способен разглядеть своё, пусть и искажающееся и нечёткое, навсегда завешенное белой холодной пеленой, отражение и не только, проходя через огромных размеров витражный купол, узор которого едва заметными тенями-змеями, утопая в ниспадающих, рассеивающихся везде и всюду лучах солнца, отпечатлелся внизу, верно, и был зачинателем той самой жизни, — жизни, царящей в этой маленькой, подобной песчинке, а то и пылинке вселенной вот уже много лет подряд и дарующей временный кров и спасение каждой забредшей душе, а коллектив настраивающей на нормальный лад.       Шум голосов, в мгновение ока слившиеся в сплошную, лишённую всякого смысла какофонию, трель разрывающихся буквально с каждой стороны телефаксов и, что возможно, нескончаемый поток гражданских лиц, что, отделяясь, кучковались в группки, и оказались для меня спасением, наконец, временно вырвав из памяти прошедший несколькими минутами ранее эпизод, и ноги будто сами понесли меня вглубь, в сторону стойки дежурного.       Туда, где всё было без изменений даже сейчас, — отчего, поймав взглядом происходящее в паре-тройке шагах, на лице снова возникла благодушная усмешка.       — Привет, ребята, — прозвучавший достаточно слышно, голос мой привлёк внимание обоих увлечённых свойской беседой об изменениях в жизни друг друга, за малый отрезок времени ставшей для Джудит и Бенджамина обыкновением.       — А вот и ты, Уайлд! — Обнажая зубы в улыбке, взговорил гепард, рядом с которым, как это было всегда, стоял прикрытый крышечкой и наполненный доверху ароматным крепким кофе расписной бумажный стаканчик. — Ты, я погляжу, неисправим, вдругорядь отличился. Кое-кто тут очень тобой доволен!       — И ты, как никто другой, знаешь, — отозвался я и в нагловатой манере — настолько, что из груди у её вырвался смешок, глаза засияли, а щёки налились румянцем — потрепал крольчиху по голове, — что я всегда рад постараться. Верно, Морковка?       — Перестань, Ник, ты точно с ума сошёл! — В спешке убирая руку, опасаясь, вот только улыбнувшись ещё шире, прошептала она. — А вдруг кто ещё увидит!       — А как у тебя дела идут? — Механически продолжив беседу, заговорила Хоппс, оправившись от удара и для удобства чуть запрокинув голову. — Мередит здорова? — Здесь всё дело было в том, что с семьёй Когтяузеров нас связывали неразрывные, проверенные временем на прочность дружеские, без мала семейные узы, как и расспросы о здравии Мери — заботливой и любящей супруге, воспитывающей двух прекрасных и чистых душой да мыслью деток и зазывающей на всеобщее застолье по любому случаю, подхватившей назойливую, словно кровососущее насекомое, простуду — не были чем-то лишним.       — О, конечно, — с облегчением сообщил пятнистый, — Томас и Люси — эти два проказника никого не заставят сидеть без дела и изнывать от скуки, — и, стараясь сохранить интригу, выдерживая паузу, доставая плотно запечатанную коробочку, он добавил: — Потому она передаёт вам маленький аппетитный привет!       Источаемое тем самым ланч-боксом тепло враз наводило меня на мысль о том, что привет этот, сдоба которого была столь горячей и воздушно-нежной, что таяла на языке, залитый сверху тягучей растекающейся глазурью и изукрашенный кондитерской посыпкой, точно сумеет пощекотать вкусовые рецепторы.       Ведь приготовленные с любовью и лаской пончики мисс Когтяузер всегда расходились просто на ура.       Но время, что никогда не стояло и не будет стоять на одном месте, с каждой последующей секундой всё живее гнало нас вперёд, к предстоящим рабочим, циклично повторяющимся обязанностям, и, взяв-таки в руки угощение, я и мой пушистый партнёр поспешили удалиться.

***

      Инструктаж дюжинного полисмена, — будь то статный, некогда распутный лис вроде меня, неподатливый, до боли темпераментный, чья манера поведения, сдаётся, не уступает даже самому отпетому отчаявшемуся негодяю-садисту, рослый волк или кто ещё, — являл завсегда стандартную процедуру, от случая к случаю сравнимую разве что со скучнейшей лекцией, да, как бы то ни было, всё же сохраняя львиную долю слов, разносящихся не далее, чем за пределы аудитории.       «И вот мы опять. — Думал я тогда, усмехнувшись. — Ну нет уж, чёрта с два, — я рта своего точно не раскрою!» — Гомон, что раз за разом перекликался с хохотом и стоял здесь, неизменно оказывался на порядок, а то и на несколько громче — по той простой причине, что департамент полиции в свой черёд прослыл местом зарождения нелепых зачастую сплетен, cклок и конфликтов, час от часу доходящих до нежелательной красной отметки, и прочей несусветной чуши, — адресатом которой спустя время оказался я сам:       — Эй, Уайлд, как поживаешь? — Низкий голос, прозвучавший над ухом, принадлежал как раз ранее упомянутому волку — Ризу Звермайеру, — что вдобавок ко всему прочему стяжал лавры вследствие своего фирменного юмора, к коему собраться пускай и привыкли, одначе тот далеко не всем был по нраву, на счастье, восполняя эту черту неколебимой усидчивостью и исполнительностью. — Чего так смотришь букой? Задумался иль кто милый и пушистый, оседлав, с ночи до утра покоя никакого не давал?       — Да, приятель, — спокойно на выдохе, обернувшись к тому лицом и смотря прямо в глаза, принимая как должное, возговорил я и анданте, подавшись вперёд, добавил: — У меня ведь всё так же. С твоей женой. — Искусно сделанный акцент на двух последних словах одним пыхом обрубил у того желание даже по времени помыслить об этом, довершая неловкую сцену сразившей наповал дерзкой скоропроходящей улыбкой.       — Да ты сам чёрт, рыжий ты хвост! — Заметно поёжившись, стыдясь своих слов, пробубнил он в ответ. — Может быть, я просто пошутил!       — А может, пошёл ты, Риз? — Последовал ответ, и тембр голоса стал спокойным, как и прежде. — Скажу только одно: не время и не место.       Хоровод мыслей и раздумий лишь ненадолго вновь занял голову, потому как дверь, расположившаяся в другом конце помещения, едва слышно отворилась, вместе с тем сосредоточив внимание собравшихся на высокой — да настолько, что тому следовало пригнуть голову, — широкой в плечах представительной фигуре, и чья пара рогов, невзирая на возраст, по-прежнему оставалась на концах достаточно острой.       Наконец, одним только суровым взглядом заставив всех смолкнуть, заняв место за трибуной, буйвол гласно, проговаривая каждое слово, заговорил:       — Итак, щенки, котята и прочая живность, — тот привычным резким движением водрузил на нос очки, — отныне и впредь я стану вашими снами и мечтами, стану каждой чашкой дешёвого кофе, что вы, огурники, пьёте по утрам, — бык перевёл взгляд на дальние ряды, — и мне, Клыкадо, решать, кому работать здесь, кому, напротив, выметаться!       Такой настрой старшего был, к всеобщему облегчению и упрощению существования на этом свете, уж очень нечастым событием, обычно — как в этот раз — обуславливаемый беспечностью и недобросовестным выполнением своего долга подначальными; карие глаза горели огнём, настолько живо, нагоняя только больше шороху, подкрепляемые его громозвучным, противным эхом отражающимся от стен, преисполненными досадой и сердитостью басом, способным любого взрослого зверя покрыться взводом мурашек, укрывшись одеялом с головой сродни ребёнку.       Набрав в грудь воздуха, капитан продолжил, шель-шевель сбавив обороты:       — Неспокойных вызовов и жалоб дежурному возросли более чем на пять процентов, — что, в сравнении с первым полугодием, на порядок выше должной нормы! — Между делом было заметно, что, только перенеси взгляд за спину главы, на медиа-доске недоставало с десяток фотографий пропавших без вести — тех карточек, что были прибраны с тех самых пор, как замяли дело ночных горлодёров, и обнаживших теперь всё ту же карту, изученную всеми нами наизусть, где целый город, на рисунке сдающийся не столь большим, был как на ладони.       Но, как бы мой разум ни старался удержаться за ниточку реальности, ярко-красной бесконечной линией выделяющейся средь сгустившегося мрака, в самой глубине отзываясь воспоминаниями о том деле, перед глазами так или иначе вырисовывался сначала один образ, а за ним и второй, — с каждым мигом всё больше походящий на выдру, до ужаса молчаливую, хищно притаившуюся в дальнем углу своей камеры; глаза, чёрные от ярости, выражающие первобытный голод, заставляя застыть кровь в жилах, смотрели не отрываясь, а тело, замерев в такой жуткой и неестественной для нас позе, сжавшись, было готово к прыжку.       — Ты, верно, замечтался, Николас? — Всё тот же голос, заставив тело вздрогнуть, вернул меня на землю.       — Нет, сэр, — встрепенувшись, отчеканил я, — прошу прощения, — как по вине голоса со стороны в глазах застыл сполох, а сердце, ёкнув, пропустив по телу электрический импульс, рухнуло куда-то к низу живота:       — Капитан, прошу меня простить, — запыхавшаяся, не без усилий отворившая дверь, застыв по стойке смирно и виновато поджав уши, крольчиха не без опасений дожидалась выговора, который, учитывая недобрые обстоятельства, влёк за собой как минимум лишение премии, а тот факт, что до начала смены оставалось порядка трёх минут, увы, не способен сыграть никакой важной роли.       — C вас же, мисс Хоппс, — по возросшему тембру, обжигающему взгляду и жестам тотчас стало ясно, что под раздачу попали и мы двое, — я спрошу в первую очередь!       — Да, cэр, — сухо отозвалась Джудит, и, чуть погодя, проследовала на место.

***

      «Звермайер, Клыкадо — Даунтаун, площадь Тамамо, северо-восток!» — «Резеле и Носорожес — Саванна-централ, восток, склоны Уодди!» — «Гиппинс, Волкас — вам двоим достается Гну-Йорк на юго-востоке!» — Работёнка, за которую все как один примутся, не смея ни задать вопроса, ни тем более отважиться возразить или сказать что невпопад, что поджидала за пределами строения, представляла собой не что иное, как обычную, почасту циклично повторяющуюся и фактически каждодневную рутину; бумаги, в тот или иной раз перепачканные чернилами по вине безалаберности и несобранности определённых лиц и теряющих тогда всю свою ценность, были неважны; всё как по учебнику оканчивалось устным отчётом.       — Ну и наконец, — обратился к нам ротмистр, выделяя каждое сказанное слово, когда все остальные покинули помещение, — мои дорогие Джудит Лаверн Хоппс и Николас Пиберий Уайлд, — такого рода формальности, заставившие нас обоих почувствовать себя мошками и застыть точно вкопанных, сулили, что так нехорошо, мало приятного впоследствии; сердце забилось чаще, воздух вокруг сгущался, становясь тяжелее, а обстановка накалялась.       — Капитан, прошу простить, — постаралась придать малозначмость ситуации Хоппс, но оказалась перебита на полуслове:       — Каньон койотов, площадь Сахары, — наконец закончил он мысль, упёршись обеими руками в чуть заскрипевшую под его весом трибуну, а выдержав паузу, будто вспомнив, добавил: — Устный отчёт и тот ланч-бокс с пончиками в конце дня. Всё ясно? — Ретивое, казалось мне тогда, сжавшееся до размеров неестественно малых, резко, издав болезненный неритмичный стук, воротилось в исходную форму, и ожидаемое облегчение, разливаясь скоро по телу, по венам, не в состоянии сдержать растущий жар, отозвалось колюще-зудящим чувством, пробежавшим по спине.       — Да, сэр, — вздохнув, явно сокрыв истрёпанность в голосе, молвила крольчиха, — безусловно.       — Так точно, капитан, будет сделано, — присоединился я, — но в отличие от спутницы изо всех сил сдерживая улыбку, грозящую вот-вот перерасти в нечто куда более неподходящее, и Джудит, верно, приметив-таки пляшущих в глазах бесенят, сгорая от стыда, схватив меня за рукав, направила стопы к выходу.

8:25

      Кто-то пришлый, да и совсем неважно, будь то какой джентльмен, вальяжно зашедший сюда, стуча в такт своих неспешных шагов окаймлённой броским переливающимся в свете софитов драгоценным металлом деревянной тростью, по интересующему его вопросу, или дама голубых кровей, так хвастливо, так беспардонно припарковавшая свой новенький, пахнущий исключительной дороговизной автомобиль, или добрый душою дедушка, раздающий деткам и не только припрятанные в кармане леденцы, обязательно порою да задастся вопросом о том, какую основу имеет под собой та самая каждодневная рутина, — на самом деле же по монотонности и уровню внутренней усталости поступаясь только лишь бумажной работе и заменяя горы стопок на нескончаемую, как нам кажется, дорогу и так или иначе сливающуюся в одну линию, теряющую к концу дня всякие очертания, застройку, берущую начало, как полисмен, сев за баранку, начнёт курсировать, патрулируя, по заданному маршруту.       — Николас, ты совсем спятил! — Рявкнула в мою сторону Хоппс, наконец, нарушая длительную тишину в салоне и наполняемую только урчащим звуком двигателя и шуршанием широких покрышек по асфальту: грудная клетка её часто вздымалась, и было ощущеньице, что этот маленький комок счастья, под завязку начинённый не иначе как порохом, должен был вот-вот взорваться. — Ты, рыжий гадкий прохвост, совсем осмелел? А случись так, что он бы заметил это, что мы бы делали тогда?       Но произнесённые в порыве праведного гнева слова, к её же изумлению, возымели обратный эффект в лице всё той же усмешки поначалу, а после уже и безудержного, хоть и недолгого смеха, что в конечном счёте вывели ту из равновесия:       — Ах ты, рыжий самовлюблённый пройдоха! — Кричала она, не стесняясь. — Я везде и всегда стараюсь тебе помочь — то и дело вытаскиваю тебя сухим из воды из подобных ситуаций! Слишком часто, похоже, да? — Наконец, отстегнув ремень, Джудит, встав на колени и развернувшись, без удержу, отведя руку, замахнулась. — Ну сейчас ты у меня схлопочешь!       Когда как мой ответ, не заставляя долго себя ждать, одним махом вогнал крольчиху в ступор, прежде чем её ладонь успела коснуться головы:       — Что, кстати, и тебя касается, мой маленький пушистый чертёнок. — Ровно ответствовал я, и улыбка на моём лице уже была другой, более мягкой и сдержанной. — Сама посуди, Морковка: минутами ранее всё могло закончиться куда хуже, когда как мы с тобой отделались только коробкой с пончиками. Сечёшь, о чём я толкую, Джудит? — Конец репризы, и двусмысленный тон наряду с подмигиванием не заставили себя ждать.       Возможно, будь шанс это воплотить в реальность или материализовать, в ту секунду наверняка можно было бы услышать разлетевшийся подобно хрусталю, окончившийся для крольчихи полнейшим крахом, спор, отзвуки которого, растворяясь во вновь воцарившейся тишине, с каждым мгновением становились только тише, да в конце концов вынудив ту, скрестив руки, опустив уши и насупив брови, плюхнуться обратно на сидение, отвернув наполненные обидой фиолетовые глаза, — когда как чувство вины, грызущее, словно термит, изнутри, снова заставит задуматься. Снова заставит пожалеть о том, что я сделал.       Огромная, неописуемо необъятная, — как раз там, где каждый живущий здесь всю жизнь от рождения зверь иль кто угодно другой, забредший сюда по воле случая, ощущал себя по-настоящему ничтожным, безвольным и даже беспомощным пред Госпожой Природой, — величаво заявляя о себе яркой ласой на карте да расположившаяся строго на востоке, долина, скалистая местность которой, в дневное время попросту утопая в знойных лучах палящего солнца и исполосованная походящими более на глубокие борозды от огромных когтей трещинами, что всегда укрывали в своей непроглядной черноте желанную недостающую прохладу, к всеобщему несчастью, сурово, ажно враждебно встречало непрошеных гостей, и с десятка три неприметных домиков и точно таких же баров и забегаловок, раскинутых по краю, обтёрханных и стоящих буквально на краю настоящей бездны, слишком долго сохраняли свою пугающую мудрёность, стоя немыми великанами вдоль извилистых дорог, как ветер, завывая меж красных скал и огибая их, то и дело порождал жуткую, не менее раскалённую пылевую завесу.       — О, ты погляди-ка, — сказал я, ухмыльнувшись, кивком указывая в сторону толкущейся у самой обочины стайки, — избранная молодёжь как всегда не дремлет, да?       Здешние улицы только на первых порах казались пустыми, и жизнь, невзирая на порой невыносимые условия, здесь текла как и своим чередом, так и совсем по-другому, разнясь да обращая на себя внимание жителями, чей цвет шерсти да прочие отличительные черты были разными и уникальными, но вид завсегда оставался неизменным: скопище койотов, верно, со стороны подобных вечно занятым и спешащим куда-то букашкам-труженикам, смешавшись в организованный, что был не столь плотным, но и не редел, поток, о себе заявили с самого начала; их поведение, их быт, их ценности и предпочтенья чужды были зверю, что жил в большом городе, и наоборот.       Те были своего рода пустынниками. Но та самая прикинутая в лохмотья, замызганная да слезшая, распивающее копеечное спиртное пятерня розно, отпуская друг другу гадкие шутки и ничуть не лучше выражаясь, выбивалась из толпы, вызывая со стороны всех небезучастных одно лишь отвращение.       — Они, видно, привыкли так жить. — Чуть помолчав, проронила напарник, и в голосе её слышалось сострадание. И, переведя взгляд на меня, она твёрдо добавила: — Возможно, у них не было любящей семьи, как у нас с тобой, Ник. — Нет, говоря эти слова, Хоппс не стремилась больно ужалить или тем более поранить — скорее просто напомнить, что жизнь далеко не ко всем может быть справедливой.       — Да, — вздохнув, задумался я, отвечая, — да, ты права. — Но мысли, волной нагонявшие непокой, вмиг исчезли по вине пришедшей в голову идеи. — Прости меня. Хочешь кофе?       — Что? — Недоумевала та.       — Прости за сегодня. За всё. — Последовал ответ.       — О, — сверкнув глазами, вспомнив происшедшее, офицер добродушно усмехнулась и, наконец, расцвела в улыбке, — да не бери в голову, Ник! Я тоже порой бываю очень уж хороша! Не стоило мне тогда бежать в мой кабинет.       — Ага, — только и вырвалось из груди, — как и мне не стоило забирать у нашего полнощёкого пончики и передавать их тебе.       — Ну так как дела с кофе?

9:15

      Программа департамента полиции, будучи в одно и то же время и приевшейся и устоявшейся, всё же, но допускала краткосрочные перерывы, дабы, возможно, выдохнув и переведя дух, вновь сесть за руль или разбросанные, как это обычно бывает, на письменном столе, требующие подписи и заполнения документы, а возможно, и чтобы получить недостающий заряд, разгоняя красную разгорячённую жидкость, бодрости: переливчатый, эхом разнёсшийся по округе звон дверного колокольчика, затворившаяся массивная входная дверь кафушки, западный фасад которой обращён был во всю ту же застланную густою мглой пропасть, и два покоящихся в руках горячих напитка в бумажных вычурных стаканчиках, чей почитай прозрачный пар, клубясь и вздымаясь вверх тонкой паутинкой-ниточкой и растворяемый редкими порывами ветра, лишний раз напомнил мне о тех событиях, что оставили здесь свой след много лет назад и обучивших гораздо и гораздо большему, чем просто стойкости.       О которых ты, читатель, погружённый в эти строки, узнаешь очень скоро.

***

      — Мама, вот послушай, — мой детский голосок, как никогда озорной и звонкий, вновь перервал недолгое молчание, — этот наш с тобой город, — крепко ухватив матушку за руку, я ещё раз скоро оглядел окрестности, — он такой большой!       В тот миг, как мне думалось тогда, было прекрасно всё: ведь только осмотрись, — и в глаза снова и снова и снова бросалось что-то новое, а пытливый ум, так вожделеющий знаний, вмиг был способен всё впитать как губка; вон пешеход, что был не таким, как все и выбивался из толпы; взгляни вправо-влево, — и редко проезжающие здесь авто, обтекаемые или какие другие, шурша колёсами да урча двигателями, ненадолго, но прикуют-таки внимание; смотри ты прямо, — и клонящийся уже к закату, сдающийся здесь особенно большим, окрасив небо бардовым, солнечный диск вот-вот и готов был поведать нам все тайны этой бесконечной вселенной.       Как череду этих всех размышлений нарушил тёплый голос:       — Да, родной, это правда, — ответила лисица, затем, повернув голову, добавила, раззадоривая: — Но тебе ведь интересно не это, я права? — И, понимая, какая за этим последует реакция, она засмеялась.       — Ну нет, мама! — Недовольно протянул я, притопнув ногой. — Но ведь так нечестно — всё ты обо мне знаешь! — Идея похвалиться запасом, усвоенным в тот день из уроков по географии, как тогда почудилось, быстро, забившись к тому же в самый дальний уголок сознания, сошла на нет.       Но мысль, пришедшая тогда на помощь, лучась ярче даже самой крутой настольный лампочки, вмиг взяла ситуацию под свой контроль: зелёные глаза заискрились, и на миловидном личике прорисовалась лукавая улыбка, как от мелкой детской обиды не осталось и следа, а спустя секунды две голос мой звучал уже совсем по-иному — смело и не менее воодушевлённо:       — И всего ты точно знать не можешь!       — Да неужели? — Взговорила она, изумившись. — И чего же я такого не знаю, солнышко?       — А того, мама, — неустанно парировал я, выпячивая грудь вперёд и вскидывая подбородок, — что этот район, где мы сейчас с тобой, — жест рукой вторично означил окружение, — эта земля была занята одной из первых в этой местности, — здесь и зародился Зверополис! — Увёртка сработала безупречно — ведь на её лице читался теперь только интерес.       — Правда? — Тут же последовал ответ. — И кто же здесь поселился?       — Ну это уже просто: ими оказались койоты.       — Но всё равно они, — мамушка всё слушала, внимая каждому моему слову, — они ведь наверняка отличались от тех, что нынче?       — Да, это точно, мам, — мысли тем часом одна за другой только и просились на язык, — те были большими, очень-очень сильными и быстрыми, ты представляешь?       Что-то внутри резко поменялось, забурлило и задрожало: сердце вдруг застучало — вместе с кровью и растекающимся по телу теплом передавая что-то ещё, — что-то сильное, неудержимое и стремящееся вылететь на свободу, заставляя лишний раз широко, но настолько искренне заулыбаться и грозящее разорвать всё внутри.       Таким был детский восторг, — чудовищной волной нахлынувший не столько благодаря усвоенным знаниям, сколько от сознания того, насколько невероятно быть сильным и ловким — быть тем, кого всегда уважают и ценят.       — Всё, юный учёный, хватит, — тон был непозволительно громок, и та, отведя меня в сторону, поравнявшись, прислонила палец к губам, — мы, лисы, всегда ведём себя достойно, Николас.       — Ой, — в смятении, перейдя чуть ли не на шёпот, вымолвил я, покраснев и прикрыв рот руками, — да-да, точно-точно! Прости!       — Какая ты у меня умница! — Ласково отозвалась маменька и, поцеловав, добавила: — Пойдём — поедим мороженое!

***

      Трель, переливчатая и благозвучная, подобно пению ранних пичужек, нарушив беззвучие, дополняемое только приглушёнными звуками полупустой улицы и ничем более, дверного колокольчика, оповестив тем самым хозяина, разлилась, ударяясь о стены и приотворяясь в них после, по комнате прибранной, по-домашнему уютной и залитой тёплым светом, так греющим в непогоду; запах половиц, даже старых и слегка потёртых, начищенных, пропитанных маслами и воском, едва слышно скрепящих под тяжестью шагов, приятно бросался в нос, тем самым свидетельствуя о постоянном за ними уходе.       — Вечер вам добрый, гости дорогие! — Подал голос владелец, едва мы успели пересечь порог. — Чем могу быть полезен?       — Вечер добрый, — отозвалась лисица, засеменив к небольшой витрине, — нам, пожалуйста, два вафельных рожка, будьте добры.       «Ого! Ну ничего себе, вот это круто!» — Причиной моего удивления — нет, скорее даже восхищения, — промелькнувшего тогда в голове, оказался всё тот же владетель, кой был не так прост, каким казался на первых парах: дедушка-койот, казалось, и был воплощением уважения и немалой силы; его стан, широкие плечи и та энергия, что била через край, верно, одной только тенью, — вроде той, что сейчас, вытянувшись за пределы прилавка, растворив часть его в черноте, огромным, обретшим очертания чернильным пятном, тянулась к выходу, — были способны спугнуть любую, даже самую гадкую напасть и не затмевая всё же того, что звучало в его громком поставленном голосе — а именно доброты и спокойствия.       — Вот оно как? — Снова раздался мужской голос. — Ну тогда, быть может, — и старец, промедлив, кивком указал на меня, — маленького и дотошного лисёнка, c интересом разглядывавшего не то одно, не то другое, что попадалось на глаза, — пускай мальчонка сам выбирает?       И нет! Не случилось тогда того, о чём вы, читывая это, наверняка могли подумать — ни молчания робкого, ни неудобности, обычно нарастающей и шепчущей на ухо шмурыгнуть за спину мамы, уцепившись, а я, обрадовавшись возможности, подбегая, заговорил:       — Здорово! — Вырвалось у меня. — Вон то, сэр, пожалуйста! Клубничное!       — Хорошо, сделаю, — ответствовал он, улыбаясь, — а вам, мисс…       — Нет! — Сказанное вырвалось само собой, взгляд сделался серьёзным, тон императивным, сразу же смягчившись. — Пожалуйста, пусть мама сама выбирает! — Секундная пауза, нависшая после и поначалу будучи до жути неловкой и гадкой, заиграла совсем новыми красками в виде разнёсшегося по помещению смеха обоих — громкого и безудержного поначалу, но совсем вскоре абсолютно стихнувшего.       — Вас понял, юноша, слушаюсь приказа! — Отчеканил койот, борясь с одышкой.       — Что ж, тогда, — лисица, приблизившись на пару шагов, повторно, с наигранной рачительностью осмотрела товар, — я, пожалуй, возьму это. — Миг, и выбор её пал на априкосовый сладкий холод, не менее аппетитный и готовый отправиться на съедение.

***

      Меж делом сумрак, тот, что был верным предвозвестителем подступающей ночной поры, старой как мир и уверенно погружающей этот город, этих его жителей в сладкие и подчас дурманящие объятия сна и долгожданной тишины, тут, как ни странно, первым, спустившись на крыши домов, заявлял о себе; ветер, верно, как будто только усилившись, дюже завывая меж чёрных скал-исполинов, вея прохладой, заметно посвежел, как тяжёлое непроглядное, коему не было ни конца ни края, покрывало один за одним разрезали уличные, подобные тому маяку, источая тёплый жёлтый свет и зажигаясь, фонари.       — Я ведь не раз тебе говорила, Николас, — мама заговорила первой — теперь уже более настойчиво, чётко проговаривая слова, — что мы, лисы, ведём себя спокойно. Везде и всегда!       Та, кто говорил это, не являлась такой, как все остальные, — она всегда была особенной: добрая душою да сердцем, но не имея за плечами хрупкими ничего, кроме нескончаемой цикличной полосы серых будней, посвящаемых, верно, единственному близкому ей, родная всечасно приходила на помощь нуждающимся, вовек не отличаясь дурным нравом, а держа при себе умение защищаться или отстоять, как сейчас, свою правоту; голос её тотчас посуровел, похолодев, дыхание же участилось, и глаза, в коих наверняка читался стыд, ещё чуть-чуть и будут метать молнии.       Сердечко моё болезненно сжалось, и по телу пробежал какой-то непонятный, подобный тому предчувствию, разряд, — как я, осторожно подбирая слова, произнёс:       — Но почему — что я опять не так сделал?       Тук-тук, тук-тук! Тук-тук, тук-тук!       Сердечный ритм лишь учащался, и маленький моторчик, не справляясь, с силой толкая вперёд точно начавшую застывать кровь, казалось, грозился сдаться и рухнуть вниз, не выдержав нагрузки: армия мурашек снова пробежала по спине, а естество, урывками и даже чаще такое строптивое, такое мятежное, и вовсе, не сыскав чего другого, свернулось клубком.       — Никогда больше не веди себя так, Уайлд, — отозвалась лисица, и, довольно резко подтянув к себе, добавила: — Я всё понимаю, сынок: ты хотел как лучше для меня, но в том-то и дело, что…       — Что, мама — в чём дело? — И без того недолгому терпению пришёл конец, лицо сморщилось по вине жгучей, точно яд, обиды, глаза — наполнились слезами, что уже одна за одной катились по щекам.       — Что все звери, — и, оттаяв, мамочка, опустившись рядом, крепко-крепко прижала к себе, — они ведь такие разные: кто-то добрый, а кто-то негодяй.       — То есть дело не во мне? — Всхлипывая, вполголоса проронил я, утыкаясь носиком. — Не только во мне, да?       — Конечно, солнце моё, — ответила она и, осторожно отстраняясь, молвила: — Лучше идём домой. В такое время здесь не стоит задерживаться.       «Вы — славная семья! Хорошая и любящая, коих сейчас не так много, — бросил тогда напоследок старичина, — но всё же попомни моё слово, дочка — что зверь яркий, зашедший однажды, помощи в глуши не сыщет дважды!» — Эти строки, причудливые и замысловатые, надолго оставили свой отпечаток в головах.       И смысл их, впоследствии обернувшись настоящей бедой, оказался до жути простым.       Нервный — нет, скорее неадекватный и даже безумный! — смешок, перерастая тотчас же в какой-то безудержный клёкот, сперва один, за ним второй и третий, и на первых порах кажущийся таким далёким, в эту секунду прошмыгнул за спинами: отплясывая да по вине эха кидаясь от тротуара к тротуару, гогот этот, настолько гадкий в этой темноте, сдаваясь фантазией поначалу, с каждым новым мигом обретал свою форму, пугающе и неторопливо надвигающийся, как казалось нам, со всех сторон и надбавляемый шелестом да частым топотанием не одной пары ног.       — Да, это точно, барышня, — голос этот, высокий и не менее мерзкий и насмешливый, подобный был грому среди ясного неба, как в следующий момент, как заканчивая начатое, зазвучал и второй:       — Вам, бедным несчастным лапочкам, точно пора домой!       — Ай, как нехорошо клопу себя так вести! — Желчно подбивал третий. — Вдруг мамочка расстроится и заплачет?       — А нам что с того, даже если эта подстилка заплачет? — Последний говорил совсем иначе — так же нагло посмеиваясь, но при этом лучась верой до безумия чёрной и смердящей грязью и согрешениями. — Как будто её отпрыск сможет кому-то об этом рассказать!       Сердце больно сжалось, став быстрее и быстрее отбивать чечётку, холод, походящий теперь на стальные грузкие оковы, давящим покрывалом расползшийся попервоначалу только по спине, теперь, точно высвободившись, наряду остужая разгоняемый, даровавший когда-то жизнь эликсир, стылой, чьи тонкие полупрозрачные нити, раня каждый мускул, каждую связку, были остры как бритва, паутиной опутал теперь и всё тело, грудь грозилась изорваться, ноги, не без труда слушаясь, подкосились, а всё те же слёзы теперича не переставая лились градом, драгоценными камушками разбиваясь о землю.       — Мам? — Дрожащим голосом выдавил я и попятился назад. — Мамочка, кто это?       — Давай за спину, Ник, — рявкнула она в ответ, — сейчас же! — И, не дожидаясь, лисица с силой, ухватив за руку и до боли сжав, оттащила меня, загородив собой.       — Может, отдашь его нам, и мы разойдёмся, красавица? — Наконец, один из этой своры, выйдя вперёд, показался, попадая под рассеянный свет фонаря, из темноты: койот, рыскающий всюду и ищущий лёгкой наживы, облачённый в обноски, был явным лидером; сутулясь, отчего фигура его казалась ещё более зловещей, он, расхаживая то взад, то вперёд, примерялся, оценивая, бросая чёрный взгляд и на нас, и на своих товарищей, раз за разом обнажая драное левое ухо.       — Не смей трогать моего сына! — Отрезала та, оскалив зубы, хвост встал трубой, а шерсть дыбом.       — Заткнула бы лучше своё зевало, сестричка, — огрызнулся хищник и, не медля, зашагал в её сторону.       Бац!       Размашистый удар сумки, — да такой чудовищной силы, что был слышен чуть уловимый ушами хруст, — до этого покоившейся на плече, моменталом поспешил на выручку, когда как налётчик, перевернувшись и кубарем прокатившись по асфальту, с воем прикрыл окровавленный нос.       — Я говорю: не трогай сына. — Родимая уже не срывалась на крик, как секунду тому назад — делать этого было незачем: тон её был до мурашек холодным — словом, таким, коим я его не слышал ещё никогда.       — Ах ты, падаль! Тряпка половая! — Но брань, льющаяся нескончаемым потоком с той стороны, была наименьшим из зол.       Ведь оставшаяся троица, опомнившись от увиденного, гурьбой, расталкивая друг друга, набросились на неё.       — Мам, нет!       Крик ужаса, столь отчаянный и наполненный душевной болью за близкого зверя, да в самом деле являя собой сдавленный хрипловатый стон, не способен был тогда услышать абсолютно никто: казалось, тот никак не желал выходить, больно уцепившись цепкими лапками, из маленькой груди, стремясь спасти, уберечь, не допустить сценария куда более худшего; пышущая прохладой земля, становясь зыбкой и рушащаяся от малого дуновения ставшего ледяным ветра, уходила из-под ног; свет стражников-фонарей, переливаясь сейчас не то светло-синим, не то почти белым и дымчато-серым, отвратно шипя и бурля, тягуче стекая вниз по проржавевшим до дыр и рассыпающимся в пыль столбам, сей же час, срываясь в чёрную бездонную, подобную бескрайнему гладкому покрывалу, пропасть, растворяясь, обращался слабозаметным ядовитым смогом.       Лишь гробовая тишина была вокруг, и реальность перестала существовать, — раз за разом показывая одно и то же.       Налетев, точно саранча, не жалея сил и слов, те, как позабыв обо мне, маленьком ребёнке, что ревел в стороне, что есть сил и мочи, повалив матушку на землю, били и смеялись, втягивая полной грудью воздух и растягивая каждый миг, словно резину.       — Пожалуйста, — удар, — пожалуйста, пре… — снова удар, уже по голове, и голос её, уже кажущийся неживым, с каждым новым увечьем — и нет, мне это не показалось! — становился всё тише.       «Нет-нет, Боже мой, нет!» — «Прошу, не трогайте её, так ведь нельзя!» — «Почему — почему она?» — «Нет, нельзя бежать! Нельзя!» — «Не стой, помоги — ты ведь не трус, Ник!» — «Лисы — они ведут себя достойно!» — Последняя фраза, непримечательная ничем сперва, но взрывным неистовым скачущим отражающимся эхом отзвучавшая после, встряхнув сознание похлеще ледяного, что поутру омывает тело колючими тонкими, как те мелкие иголочки, струями, душа, вмиг возвратил всё, посадив всё на должные места, в норму, принудив ту жуткую альтернативную реальность потеряться по ту сторону жизненного занавеса: и тело, и разум, и зрение, и обоняние, словно бы обострившись в сто, а то и больше крат, наново принадлежали только мне одному; сердце на миг-другой замерло, и адреналин ширнул в кровь, вырывая из груди следующие слова:       — Эй, вы, горстка негодяев! — Вскрик этот был твёрдым, до писка в ушах пронзительным и стрелой убежавшим далеко-далеко вперёд. — Не троньте мою маму! Пустите её сейчас же!       Голос мой уже не дрожал, как прежде, дыхание участилось, и я уверенно придвинулся на пару шагов вперёд, скоро осматривая окрестности на предмет наличия чего-то, что могло уместиться в руках.       — Так-так, — потирая заметно припухший нос, отозвался главный, отвлекаясь от прекрасного, — а про сынишку-то мы и забыли, парни! — И он, жестом приказав оставить начатое, вышел навстречу.       — А не пора тебе домой, дорогуша? В кроватку, например? — С явной охотой, разминая кулаки, присоединился второй. — Поздно уже, не мешал бы ты взрослым дядям говорить!       Меж тем, взглянув за спины недругов, не полностью, но всё же можно было разглядеть её: измазанная, изнеможённая и от безысходности свернувшаяся калачом, та, тяжело дыша, медленно и даже не поднимая головы, повернулась ко мне, и глаза её, один из которых был залит кровью, что утолщающимися струйками-нитями сочилась, стекая гадко вниз и каплями звучно разбиваясь об асфальт, из ранки на брови, точно говорили мне: «Не бойся за меня, моё сокровище! Беги, беги со всех ног — позови на помощь!»       «Нет, мам! Никогда не брошу!» — Скрепя сердце подумал я и снова заговорил:       — А я не вижу здесь взрослых, — пуще прежнего вырвалось из груди, — и тем более хороших, добрых зверей! — Такого не ожидал никто из нападавших: зенки их, округлившись точно блюдца прежде, засверкали, и на их лицах растянулась улыбка за улыбкой, в конце концов, переросшая в отвратительный режущий слух хохот.       — А кишка не тонка, пискун, а? — Последовал ответ спустя время.       — Тот же вопрос к тебе! — Теперь уже мой хвост встал трубой, а шерсть вздыбилась. — Хватит ума найти себе равного?       — А ты у нас маленький и крутой, да?       Не прошло и секунды, как с той стороны отчётливо послышался грозный рык — сперва один, затем второй, третий и четвёртый. Но слова, что, обжигая пламенем изнутри, вырывались, и не думали прекращаться.       Настолько сильным было тогда чувство гнева, но и разочарования также — сознания того, что мы, лисы, никогда не станем частью этого грязного общества.       — Вы — никакие не взрослые! — Как увесистый, наудачу попавшийся под руку камень, с размаху полетел вперёд. — Вы просто жалкие негодяи!       Хрясь!       Раздавшийся мученический скулёж уж заставил тех замолчать: булыжник, шмякнувшись вскоре о землю, с глухим стуком попал точно в цель, а тот, что стоял за спиной драного уха, схватившись за голову, согнувшись, осел.       — Ну держись, сучок! — Рассвирепел кто-то из стаи, как те, кто остался, срываясь на бег, ринулись ко мне, грозясь разорвать на куски.       Терпению их пришёл конец.       Глаза до боли зажмурились, крепко-крепко, и на периферии уязвлённого сознания, упрекая так сильно и понуждая пожалеть о том, что сделал, криком закричала мысль: «Не стоило. Оно того не стоило». Как наряду с этим невольно, с ещё большей силой, накатившие слёзы, оставляя свой след на щеках, уступили место следующей: «Почему? Чем мы хуже других?»       Дыхание перехватило.       Как за спиной вдруг раздался хлопок.       Будучи громким до невозможного, тому точно не были страшны ни одни, какие были даже самые крепкие, нерушимые, неприступные, преграды, и как тот озлобленный фантом, ускользнувший туда, в самый низ, вслед за белой, как снег, яркой отпечатавшейся вспышкой на асфальте, оставлял, не щадя ничего и никого, свой болезненный след; сердце, окормленное ядом страха, ныло и вот-вот должно было разорваться на шматки; грудь будто придавило гигантским валуном, в ушах же, с силой прикрытых руками, слышался только навязчивый, доводящий до тошноты и головокружения писк.       Хлоп — и это повторилось снова. Но за завесой этой жуткой понемногу, как и тогда, ранее воротив всё на своё место, хоть и не сразу, да прорисовывались, обретая очертания, детали, а глаза открылись — глядя то вперёд и созерцая, как стая огрызков, натужно пыхтя, буквально взвалив дезориентированного и еле держащегося на своих двоих собрата на спины, удирали прочь, то чуть влево — туда, где матушка, сжавшись да плача не столько от боли, сколько от ужаса, молилась за меня не переставая, — а то и вовсе вверх, к чёрному, покрытому неисчислимыми огоньками, звавшимися звёздами, небу.       В тот час как за спиной — нет, скорее инда сверху — раздался уже знакомый голос:       — А ну-ка скройтесь отсюда, шпана законченная! — Койот-продавец, оскалив острые как бритва зубы, угрожая убегающим чёрной дрючиной-одностволкой в руке, казалось, так просто это не оставит — казалось, тот, не колеблясь, бросится вдогонку и разорвёт недругов на кусы! Но нет, не они тогда интересовали его, а завидев полностью сложившуюся картину, ринулся к потерпевшей, на ходу причитая: — Отец Небесный, да защити её, да убереги от дурного!       Затем снова, и снова, и ещё раз.       — Мам! — Я будто бы пришёл в себя. — Мамочка, нет! Боже мой, держись, мам! — Израненная душа не находила себе места, вынуждая больше и больше крутиться под ногами.       — Что случилось, дитятко? — Не поднимая головы, осматривая увечья, вопросил койот.       — Я.. Я не знаю, — голос дрожал, а тело трясло, будто бы его выпихнули в самый лютый мороз, подступала истерика, — мы.. мы просто поели мороженое и собирались идти домой, как вдруг, — речь была несвязной, и слова выходили с огромным трудом, — как вдруг появились они и напали на неё! Просто так напали на маму!       Старец же вдруг виновато опустил уши и, охая и качая головой, с досадой проговорил:       — Старый я балдей! — Тот прикрыл рот рукой. — Стоило мне ранее выгнать вас! Стоило же выгнать! — И сожаление тотчас, подобно той скрипке, что плачет, зазвенело в его поникшем голосе.       — Но сэр, зачем, зачем...       — Помолчи, малец, когда я говорю! — Перебил он, — как раз в тот миг, когда мамуля, наконец, подала голос:       — Ник.. — лисица медленно, не без усилий, поглядела сперва на меня, а затем и на дедушку, — Ник, ты.. Ты как?       — Жив ваш сыночек, здоров, — осторожно, вмешавшись, ответствовал дедка и затем перевёл взгляд, чуть повысив тон: — Ты, милок, зачем беду на себя накликал? Почему на помощь не позвал? А вдруг случись чего с тобой, а?       — Нет, сэр, — насупив брови, решительно отозвался я, — я должен был помочь ей — должен был попытаться!       Снова на миг воцарилась тишина, и лица обоих озарила чуть заметная, но очень тёплая благодушная улыбка, и было понятно без слов — они лучились родительской гордостью.       — Храбрый, значит, да? — Последовал ответ.       — Я всегда это знала, — улыбнувшись ещё шире, добавила лисица, — и нисколько не разуверилась в тебе, родной!       Ноги тем часом затекли у обоих, а время за необычной беседой потеряло свой счёт, отчего зверь, скрепя суставами и вставая с колен, придерживая родимую, бережно помог ей подняться, обнажив полностью обращённый против света силуэт и на дорожном покрытии оставляя лужицы местами всё ещё свежей, а местами и свернувшийся крови.       — Тебя как звать, золотце? — Звучавшее в мужском голосе любопытство было мягко и лишь подстёгивало поддержать разговор.       — Ник. Ник Уайлд!       — Храбрый Ник Уайлд, — как подводя итог, заметил койот, радушно дополняя: — Что ж, идём, позаботимся о твоей маме!

***

      — Вот что я тебе скажу, Ник, — не без устали в голосе обратилась крольчиха. — Иногда я всё-таки жалею, что связала свою жизнь с полицией.       — Как сейчас, например? — Схохмил я, и раздавшийся после хруст её натруженной спины прочувствовал, как свой собственный, — ведь до слова всё, начиная, казалось, от шейных позвонков да заканчивая ступнями обеих ног, что упирались в педали, затекло до невозможного, и злодейка-тягость, разбегаясь с сумасшедшей по телу скоростью, вот-вот и превратила бы тело или в камень, или, что интереснее, в набитый свежей морковкой мешок.       — Ха-ха! Очень смешно! — Последовал ответ, а тон её, пусть и на чуть-чуть, но всё же приободрился. — Сам подумай, Уайлд: что, если была бы возможность заполучить немного острых ощущений?       — Что? — Лёгкое недоумение уступило место иронии. — Что значит — острых ощущений?       — Как так? — В изумлении, хлопая ресницами, пролепетала она, приметив малую толику той добродушной, тщательно скрываемой усмешки. И затем продолжила: — Разве тебе никогда не хотелось всегда получать от этой работы чего-то большего — чего-то такого, что вышло бы за рамки обычного?       Эх, глупенькая моя Морковка, думалось мне тогда, сознавая, что это её рвение, яркое, как свет солнца, и движимое только и только добрыми намерениями, не всегда, далеко, оканчивалось хорошо; амба было и непослушаний, и слов ненужных, и действий внеплановых, что не только ей одной грозили освобождением; думать об исходе, плачевным тот будет или нет, почти всегда приходилось мне.       — Лично мне, — прячущаяся улыбка выступила на лице, как из груди вырвался нервный смешок, по вине усталости переросший практический в хохот, — их и рядом с тобой хватает!       — А чего ты смеешься? — Та насупилась, дёргая носиком от раздражения.       — А что не так, Хоппс, скажи мне, а? — Глубоко дыша, постепенно уняв гогот, произнёс я и, вытерев испарину со лба, выдохнув, продолжил: — А как же то блюдо с красным перцем, что ты приготовила на выходных? По мне, так это лучшие острые ощущения, Морковка!       — Эй! — Тут же вскричала партнёр. — Ты тут не забывай, кто учит тебя готовить!       Подобные незначимые разговоры, о еде или о чём угодно другом, пусть и не были редкостью, но даже сейчас не способны были по-новому взбодрить или до конца разрядить обстановку: её, как и мой, звонкий смех утих, и в салон авто, сдавалось, с ещё большей силой закралась тишина, убаюкивающая и укутавшая, точно тёплое одеяло, пронизанная вдоволь остатками дневного тепла и дополняемая, как и ранее, приглушёнными звуками по ту сторону, как разразившийся на краю горизонта пожар, пылая не то бардовым, не то кроваво-красным, вот-вот и погаснет вовсе, — в тот момент, когда в игру вступит ночная пора.       В тот час как желание поскорее попасть домой и забыться, отступив на второй план, сменилось более удивлением и раздражением, чем любопытством — ведь такие мелочи доводилось видеть чаше, чем хотелось бы в действительности.