Последние мгновения

      Так, до логичной кончины своей и не стало до конца ясно, сколько времени успело, миновав эту чёрную, как кусочки угля, комнату-коробку, освещаемую лишь пятном ярким, обойти нас стороной, прежде чем достичь обеим сторонам коль не удовлетворительных, то хотя бы доступных, но в свой черёд сносных результатов; точно сама темнота, та, что за спинами нашими царила, водрузив свои мертвецки-холодные руки обоим на плечи и проводя по ним длинными, острыми как бритва изогнутыми, будто крючья для мяса, когтями, уже вот-вот и готова была посодействовать, леденящим шёпотом, кой жутким отзвуком отзывался в наших головах, подучивая: «Всё проще, зверьки, чем кажется. Всё проще, чем кажется…»       Мохнатый, или «интересный случай», или малолетний упрямец, или Кевин, кличьте его, как угодно будет вам, спасовал куда скорее, нежели думалось мне в первые минуты, и, будучи податливым, как глина для лепки, что в ладонях умельца, меньший так же скоро показал себя со стороны иной, не походящей ни на что из того непристойного да недопустимого и непозволительного, что доводилось лицезреть ранее, как вместо той упёртости, наконец, показалась дружелюбие, живо подгоняемое весёлостью и общительностью, — той самой, что невольно заставляла заулыбаться и в который раз пересмотреть моё к нему отношение.       Обязанности и заботы, тяжким грузом лёгшие на плечи каждого здешнего, будь то иль как я, исполнительный полицейский-страж, иль дежурный-гепард, который, уплетая очередную сладость за обе щёки, ни на минуту без надобности особой не покинет свой пост, иль инда горничная, каждый раз заступавшая на смену свою как по часам, пущай и не каждым из нас, но выполнялись неукоснительно, как забота о каждом пришлом сюда добровольно али принудительно находила себя едва ли не в самых первых строках этого отточенного, заученного как по учебнику списка, — вспоможения в лице не столько закомуристого, сколько более сытного перекуса, уместившемуся как по написанному в бумажный плейсмэт, и наполненного доверху горячим чёрным чаем с долькой лимона расписного стаканчика.       Нет-нет, говорил он тогда с набитым ртом, я этого не делал, я её не убивал, а урчание в животе, что выдавало первым часом его волчий аппетит, спустя непродолжительное время, наконец, прекратилось, и в душе, что в нужный момент завсегда скрывалась за маской нерушимой и ледяной, как лёд, строгости и бесстрастия, довершаемых вежливой улыбкой, отныне, подобно той надвигающейся к берегу гигантской волне, а понемногу складывалась импрессия, что малец этот вовсе не так прост, каким может привидеться на первых порах, и в жизни его было, верно, что-то, что понудило того повзрослеть много раньше положенного, и не было того, что позволило бы, как и подобным ему, как и всем нам, оставаться, ни о чём не думая, детьми сколько нужно.       Мне не нужно было ничего, говорил Кевин без устали, ничего, кроме денег, и в моей же голове, как только цепь тех случившихся событий дурных стала проясняться, дюйм за дюймом, заполняя сознание, стали появляться один за одним вопросы, кои в конце концов посыпались на нёё сродни граду во время проливного дождя, и я, дослушав, заговорил:       — Ты говоришь, — ладони непроизвольно сомкнулись, — тебе нужны были деньги, так?       Допрашиваемый же, хлопая невинными глазами, закивал, и после, дожевав, проглотил очередную порцию, — что, к всеобщему несчастью, выглядело более чем некрасиво; взгляд сделался строже, ухо едва задёргалось, а по телу пробежал неприятный электрический, разгорячивший кровь импульс, какой, наряду с вежливым жестом рукой, сработал моменталом, убедив говорящего прекратить.       — Ой, — встрепенулся енот, — я.. я что-то увлёкся, — и он усмехнулся, почитай и приятно, искренне, однако моё лицо по-прежнему оставалось недовольным, сохраняя холодные выражение, что в который раз заставило его задуматься над тем, где тот находится и с кем сейчас говорит.       Енот сник, состроив виноватую мину, и ответил — на удивление два только слова:       — Простите, офицер, — тот выдержал паузу, и затем так же робко продолжил: — Просто я раньше… никогда не говорил с такими, как вы, я себя не.. не контролирую.       — Вот видишь, заговорил, — ответил я, смягчившись. — Пожалуйста, постарайся вести себя как подобает. Договорились?       — Ага, — последовал ответ, и на личике его снова засияла застенчивая усмешка.       Время минута за минутой утекало, как песок, пропущенный чрез мелкое сито, отчего дальше нянчиться с ним в дальнейшем будут только и только родители; в наш круг обязанностей как полисменов такое входит в самую распоследнюю очередь, или, как зовётся это в простонародье, в случаях крайних.       — Ты знал усопшую, Кевин? — Вырвалось из груди. Слух, зрение, внимание — эти качества обострились тотчас до предела, а сердце застучало чаще; хотелось узнать всё до мельчайшей детали!       Сидящий же напротив оторопел, взглянув так, будто бы его слова так и не добрались до моих ушей. Но всё же ответил:       — Нет, — мотал головой он и зачастил ещё сильнее, — нет-нет, — и, как мог, мохнатый выставил руки перед собой, как защищаясь, — я же сказал вам — сказал, что не трогал её.       — Выходит, ты не знал её, — сказанное прозвучало больше как убеждение.       — Да нет же! Я не знал! — Из его груди вырвался крик. — Я не убивал, слышите! Говорю: не убивал, это не я!       — Сколько тебе лет?       Снова секундная пауза, и, заслышав это, Кевин ожидаемо нахмурился, а затем саркастично прыснул, едва сумев сдержаться.       — А вам-то что с того? — Спросил он недоверчиво.       — Кевин, — я же продолжал стоять на своём. — Пожалуйста. Сейчас важна каждая мелочь. Пойми, мы не сможем тебе помочь, если ты не расскажешь.       И полоскун, точно о чём-то размышляя, очень нехотя, а сказал:       — Семнадцать.       «Нет, нет, просто не верится!» — «Почему он? Ведь это просто мальчишка!» — «Во что же ты, мелкий, по глупости вляпался?» — «Дети есть дети, всегда такие, все одинаковые!» — «Никогда, малышня, о последствиях не думаете!» — Средь роя немногочисленного мыслей, снующих в голове, точно трудящиеся усердно да неустанно пчёлы, наиболее выразительным безотлагательно стыло не столько изумление, переплетённое крепко-накрепко с какой-то, вернее всего, родительской гневливостью и желанием сорваться с насиженного места и отвесить недотёпе-глупышу пару-тройку ощутимых подзатыльников, от услышанного, сколько боле расспросы о том, где — нет, скорее, куда те глядят! — его родители, и которых всё это время увязший и погрязший в заботах иных и без того неясный ум так старательно отставлял на второй, до сего момента, план; мысленному взору вновь предстало её лицо и та тревога, непонятная и кажущаяся почти глупой и неуместной поначалу, но теперь же целиком и полностью передавшаяся как по телепатической связи; обжигая как пламя, та, будто бы приняв облик призрачной, чьё изящное тело переливалось то ли ярко-красным, то ли огненно-оранжевым, то ли синим цветом, змеи, она, как по мановению жезла магического, опутала своими могучими кольцами всё нутро, поджаривая внутренности как на адском гриле, почерневшем за многие и многие столетия от сажи да копоти.       Возможно, сейчас стоило и это разузнать, — раскопать о нём, о его близких всё, что только было возможно, и быть осведомлённым наверняка, что в семье его, пусть это и будет выглядеть как глупость, главенствует только любовь и справедливость.       Ведь иначе на сердце будет неспокойно.       — Твои мама с папой, — первое, что пришло после на ум. — О них мне ты не хочешь ничего рассказать?       Тот же, ни проронив ни слова, как повесил нос на квинту, и при этом при всём в разы сильнее; дыхание его дрогнуло, будто бы речь теперь зашла о вещах до боли неприятных, глаза отведены в сторону, ушки стыдливо прижаты к голове, хвост притиснулся к телу, а руки уцепились за края рукавов, теребя их и норовя растянуть ткань.       — Кевин? — Только и проронил я, ожидая чего угодно, да только не такой реакции. И тревога за него только усилилась, пусть выражение лица оставалось, как и тон, таким же холодным.       Молчание. Как дыхание того чуть участилось; енот, не желая, похоже, ни слыхать об этом, ни говорить, вот-вот готов был провалиться сквозь землю.       Но от чего же?       От стыда? От злости?       Нет, здесь явно было что-то ещё.       — Кевин? — Голос опять смягчился, выдав-таки волнение, что звенело в нём подобно плачущей скрипке.       Как парнишка, не решаясь сделать шаг навстречу ещё какое-то время, по новой взглянул мне в глаза, — выдав в ответ не что иное, как самый настоящий страх, ужас наряду с тем, когда тельце его прошибла, пронзая иголочками, непрекращающаяся дрожь, словно бы бедолагу выперли с самый лютый, смешавшийся к тому же и с дождём, мороз.       — Это всё.. — мальчуган запнулся, нервно сглотнув, и в горле у него пересохло, — это всё ради неё. — Кевин перевёл дух, собираясь с силами, как на глазах вот-вот должны были навернуться слёзы. — Я делаю это ради неё..       — Ради кого? — Вопросил я вполголоса.       — Ради мамы.       Важна была каждая деталь, вот только сейчас, дорогой читатель, давить на дитятка и далее никак не могло являть собой удачную, коя также не увенчается никаким успехом, затею; слишком уж тяжко было тому об этом, о семье, вести разговор, но как раз этот вопрос, и касался он дел бытовых да семейных, нам всем вместе предстояло прояснить.       — Хорошо, Кевин, — глубокий вздох, — хорошо, я тебя понял.       Беседчик же только слабо кивнул, а затем, мало-мальски приободрившись, спросил:       — А как вас зовут?       — Николас, — последовал спокойный ответ, после чего я, сделав который ряд выводов, встал и, направившись в его сторону, доставая ключи от наручников из кармана, досказал: — И знаешь, мне кажется, ты этого не стоишь.       Вместе со звоном послышался и характерный треск незамысловатого механизма, и холодные, как лёд, оковы, наконец, спали, оказавшись на столе.       — Спасибо, — поблагодарил полоскун, потирая да разминая запястья, после чего, как замявшись, протянул мне правую руку и улыбнулся, а улыбка эта была ещё более искренней и тёплой, нежели прежде.       — Нет проблем, — отозвался я, усмехнувшись.       Как рукопожатие, пусть и чуточку странное со стороны, наново положило должное начало такому же странному знакомству, — знакомству, центральными персонажами которого были лис и крошка-енот.       Будущий рассказ, кой в свой черёд являлся продолжением той же истории, поведал не столь о многих, сколь о важных деталях: авто, что явно было тому не по карману, и тело, и даже Каньон койотов, утонувший в тот вечер в ночной мгле, заняли здесь место своё неспроста; заработок, незаконный до чёртиков, аморальный да грозящий лишением свободы, свалившись на детские плечи тяжким неподъёмным грузом, сулил, говорил енот, большие деньги, достаточные для того, как он тогда выразился, чтобы прокормить не только себя весь следующий месяц, — где также имел место быть и недурной остаток на карманные расходы, вместе с тем, увы, связывая крепкими петлями его не только по рукам и ногам, но и затягиваясь смертельным узлом на шее, ведь то, что зовётся в наши дни ответственностью, всецело возляжет куда более невыносимой ношей на его родителей, на его маму.       Подстрой всё как несчастный случай, распинался тогда Кевин, и картина прояснилась ещё сильнее, став ярче, будто бы в центр её направили луч фонаря, как старая проверенная схема большинства «несчастных случаев» прорисовалась, заиграв множеством красок не слишком выдающихся, в голове — ведь было полно лишь, превозмогая отвращение и тошноту, усадить разваливающегося мертвяка на место водителя и на педаль газа водрузить камень, — что, со стороны другой, имело под собой логику, оттого что, как ты ни посмотри на это действо, но аварии были в том месте частым явлением и по сей день.       Ничуть не менее частым, чем та самая крылатая поговорка, заслышанная далеко-далеко в детстве, а куски металла, искорёженного и почасту обгоревшего и походящего на блин, достать со дна ущелья как было задачей нелёгкой, так ею и остаётся.

12:45

      — Ну что, как у вас идут дела?        Раздавшийся наряду с той же распахнувшейся да словно бы нарушивший устоявшееся и ставшее уже даже каким-то привычным движение времени входной дверью голос, звенящий, точно связка хрустальных дорогостоящих украшений али колье, али какая приятная мелодия, вторгшейся Хоппс сыграл роль свою не столько как что-то нежданное и внезапное, сколько был скорее желанным спасением да выходом из этой сложившейся ситуации, ведь разговор, справедливо и в тот же час логично кончившийся на ноте строгой и деловой, спустя непродолжительный отрезок времени непреднамеренно впал в совершенно иное русло, движимое только и только вперёд всё тем же добросердечием, той же весёлостью, что указывалась чуть выше, и желанием, вернее всего, поговорить, поделиться хоть с кем-то, отчего нетрудно догадаться, что болтовня об успехах немалых в школе, о друзьях и об их качестве способны будут наскучить куда быстрее, чем это сдаётся поначалу.       «Да, с тобой, дружок, явно скучать не придётся», — невзначай, будто кнопка переключателя, подумал я, и после, когда нескончаемый поток слов разных наконец утих, заговорил, переведя взгляд:       — Всё куда лучше, чем я, — скорый кивок в сторону енота, — чем мы думали, Хоппс, — шум дождя опять стал таким же громким и отчётливым, как и прежде, а вошедшая же миниатюрная кроличья фигура, обращённая против холодного, но сдававшегося невыносимо ярким, как вспышка, света дневного, ещё чуть-чуть и уподобилась бы чёрному как смоль силуэту с длинными поставленными ушами.       Точнее сказать, было бы так, не отойди она в сторону; на лице сияла удовлетворённая улыбка, а фиолетовые глаза ясно выражали что-то вроде похвалы иль слабо уловимой гордости. Как затем, выждав немного, Джудит произнесла:       — Вот оно что, — пусть тон её и звучал довольно холодно, как и положено стражнику правопорядка, однако это всё, как мне было известно, было напускным, — не более, чем обычной маской, за которой в данный момент сокрыто аллилуйное: «Я знала, что вы двое поладите! Тебе нужно было только постараться, Ник!» — и которое слишком уж скоро будет обязательно произнесено вслух. Она добавила: — Как тебя звать, паря?       — Его зовут Кевин, — ответствовал я, и тот сразу же кивнул, — и этот мохнатый рассказал много полезного. — И после чего мальчишка встал и с чуть большим рвением, подступив к той на полшага, протянул свою крохотную ладошку.       — Но всё же я бы попросил его…       — Ничего-ничего, — тут же возразила крольчиха, и, восприняв это как жест добрый и безобидный целиком, пожала руку в ответ, благоприятно окончив: — Рада знакомству, Кевин. Зови меня Джудит.       — Ага, — ответил дитё, и затем взглянул через плечо, — у вас классный напарник, Джудит, — говорил он это всё с той же улыбкой.       Коя, к сожалению, теперича заставила чуточку съёжиться от подступившего тотчас же стыда: губы сжались ниточкой, а уши, как сами собой, вот-вот и прижались бы к голове, если бы не та самая выдержка, выручавшая много и много раз: да, безусловно, час от часу доводилось — сродни тому, что творилось сейчас — идти на крайности, дабы тот или иной крепкий, а порою не слишком, орешек заговорил, да, как бы то ни было, поведение рода подобного касательно работника департамента было более чем недозволительным.       Ну нет уж, думалось тогда, не моё это дело: играть в няньки с ним и возиться, как с ребёнком, я точно пока не намерен!       Когда как Хоппс, та, что стояла пред нами, всегда, возможно, с самого детства, а возможно, и нет, была полной моей противоположностью, — ровно так же, как плюс разнился от минуса, так же, как лёд, тем не менее сосуществуя с тем в вечной гармонии, различествует от пламени али серое несопоставимо белоснежно-белому, выбиваясь тем самым на нём грязным пятном, партнёр в любую минуту с готовностью, не думая, бросалось на помощь, и преградой для той послужит только разве что Госпожа Смерть, какая, взмахнув лишь раз своей острой как бритва косой, враз обрубит все дорожки, обратив мосты в рассеивающийся по ветру растёртый на пальцах серый пепел, поставив раз и навсегда точку.       И какая, на счастье, не смела мелькать зловещей тенью за нашими спинами.       — Вот как мы сделаем, Кевин, — сказала она, наконец, словно бы о чём-то помышляя, и, чуть погодя, добавила: — Посиди пока здесь, ладно? Мне с моим коллегой нужно поговорить.

***

      — Банда лис? И это всё, что он тебе рассказал? — В голосе Хоппс, какое пересилило стук её пальцев по клавишам, зазвучало недоумение, — почти сразу стасовавшееся с наименьшей долей разочарованности.       — Всё, что мог, я сделал, — ровно ответил я, дополняя: — Исходя из его слов, коротыш был там только как исполнитель.       Непомерная разборчивость, помимо наказуемого частенько неповиновения, была ещё одной далеко не лучшей чертой её пылкого, боевого, неудержимого порою характера, какая, в свой черёд, стократ чаще, прорываясь едва ли не с боем и войной, стремилась, точно тот мелкий паразит, вожделеющий поскорее взять контроль над своим носителем, или склизкий извивающийся рьяно, подобно угодившей в свой же капкан змее, угорь, напропалую борющийся за остатки своей жизни, занять, распустив тонкие, но прочные вьющиеся усики во все стороны, первые места средь бессчётных иных нехороших, какие есть в любом из нас, качеств, при всём том стараясь вытеснить остальные, в тот час как всё та же неприятность, приотворившаяся в конечном итоге в стенах кабинета, грязно да мерзко меня попрекала: «Никакого проку, Уайлд, от тебя! Уж лучше всё сама! Уж лучше сама!»       Вся эта превратность да непостоянство, те, что имели, подыскав себе уголок укромный, неприметный, место быть и в стенах дома родного, и на месте рабочем, нередко сводились к тем же самым, из раза в раз повторяющимся склокам, конфликтам и дрязгам, больно ранящих сторону и ту и другую, и оттого скопище бессчётное мыслей недобрых, какие облепливали ум, как остервенелый рой голодных мясных мух, с каждым таким новым разом становилось отмахивать всё тяжелее.       Никто из нас двоих, ни я, ни тем более Хоппс, не вправе были больше взыскивать с мальчуги, как все иные околичности да детали, изложенные, чай, в два слова, без оглядки оказались приняты во внимание и пуще прежнего перекочевавшие в базу данных департамента, рвущейся чуть что на помощь каждому второму городовому, а в комнатате же, кой и в меру тесен был и просторен, а едва умещал в себя две персоны, ввек кипела работа, и на столе, занятым не только компьютером, но и нагромождающимися с каждой минутой стопками документов, и яблоку негде было упасть; трансформирующиеся за доли секунды из миллиардов и миллиардов цифр в чёткую картинку сведения, по единому только щелчку мыши сменяя друг друга, верно, и поведали бы, дай тем волю, многое; вон, успей взглянуть чуть вправо, и приметная папка «Дело ночных горлодёров» вновь напомнит об уже давно минувших приключениях; посмотри чуть вверх, как серия мелких грабежей, ведомая безмозглой шайкой самых обычных пройдох-кошек, невольно, а понудит вспомнить об этом с усмешкой, да только сейчас же интереса всё это никак собой не представляло.       Дождь, сдавалось, и не намерен был стихать, всё так же нещадно барабаня по панорамному, расположившемуся за нашими спинами стеклу, вместе с тем наново создавая ту же самую усыпляющую атмосферу, с немалым трудом перебиваемую короткими репризами и практически непрекращающимся характерным щёлканьем клавиш, когда, наконец, Джудит снова подала голос:       — Ага, вот, нашла, — сказала она. — Напомни мне, когда мы с тобой в последний раз видели енота живым?        А живым оттого, что эти зверьки, какие сбиваются в небольшие группки да держатся чуть что друг за друга, были в этом городе гостями более чем редкими.       — В комедийном шоу по телевизору, — последовал ответ едва ли не сразу. — Это было недели две назад, кажется.       Крольчиха же, на секунду переведя на меня недовольный взор, ещё чуточку и покачала бы головой, но в итоге смягчилась, и на лице её отчётливо читалось сначала смирение, а вслед за ним и согласие, довершённое скоропроходящей ухмылкой.       Справедливо, — прыснула напарник и тут же продолжила, смотря в экран: — А значит, что круг поиска по ним, — снова частый стук по клавишам, — у нас сужается.       И в возникшем пред глазами новом окне, для дальнейшего пользования и удобства развёрнутого по ширине монитора, и с более чем простым заголовком «Хищные, травоядные и их подвиды», уже долгое время сосредоточены были все от мала до велика звери, множество лиц которых во всей своей красе отображались на мелких иконках, отсортированных по алфавиту в должном порядке от «А» до «Я», и наоборот, а в белую строку поиска оставалось только ввести то, что понадобилось бы тому али другому сослуживцу.       — Так, давай-ка посмотрим, что здесь у нас, — сызнова проронила, чуть помолчав, Хоппс и торопко настрочила следующее: «Еноты: поиск по семьям».       Ничего такого вследствие не произошло, — ни кругленького движущегося в одном направлении значка загрузки, ни белого застывшего экрана, но многоликий список тотчас, будучи невостребованным, отсеялся и стал много короче, а иконки, насчитывающие в сумме от силы животин тридцать, все как один обрели общие очертания; на нас с них смотрели, будто бы внимательно изучая, самые разные, и угрюмые, и серьёзные, и дурашные, и улыбчивые, мохнатые, и, словно облегчив поиски до невозможного, на позиции восьмой в конечном счёте промелькнула уже знакомая мордашка, демонстративно вскинувшая голову да забавно осклабившаяся.       — Кевин Уиллемс, — как подведя итог, отчеканил я и в который раз убедился, что этот искомый персонаж был как раз тем, кто нам нужен. — Ну привет, малец, — и Хоппс, уловив ход мысли, присоединилась:       — Обычный подросток, — говорила она, — родился в июне тысяча девятьсот девяносто девятого года в городе Стейт-Перигбуррс, в обычной среднестатистической, — партнёр запнулась на мгновение, с сожалением вздохнув, — неблагополучной семье; в школе учился усердно, подавая себя преподавателям как умный и смышлёный парень, но не имел при этом друзей, — скорое клацанье мыши, и текст по правую сторону от фотографии сдвинулся на десяток-другой строк ниже. — По вине низкого социального и материального статусов Кевина и его родных часто приравнивали к мусору, отбросам и козлам отпущения, отчего в школе мальчишка, не решаясь дать должный отпор обидчикам, вынужден был терпеть непростительные издевательства наряду с оскорблениями; педагоги как могли защищали бедолагу, но не могли быть всесильными, и спустя время в кабинет директора поступила написанная матерью жалоба, какая после попала в тамошние органы правопорядка..       — И жалоба эта, — подхватил я, читывая далее, — была направлена не столько на одного из его одноклассников, сколько на родителей мелкого поганца, не сумевших должным образом воспитать своего сынишку, — в голосе, как удар колокола, зазвучала досада, брови сдвинулись, а кулаки сжимались и разжимались будто сами собой; хотелось выйти, хотелось найти этих выродков и высказать им всё, что в этот момент накипело! Но я, выровняв резко участившееся дыхание, всё же продолжил: — Тем же вечером Кевина как пострадавшего доставили с побоями в больницу, какие, на счастье, очень скоро сошли на нет, и после чего поперёк горла встал вопрос о немедленной смене места обучения, потому что коллектив по-прежнему не был намерен менять к лучшему своё к нему отношение, — вдох-выдох, как по велению кнопок скопище слов, связанных в гигантскую информативную цепочку, в очередной раз переместилось вниз. — Инцидентов никаких более не было выявлено, и жизнь их семьи стала мелкими шажками налаживаться и идти в гору — до тех самых пор, пока у матери Кевина, Элин, врачи не обнаружили обострившуюся чуму плотоядных.       — Святые Небеса! — Морковка тут же охнула, вздрогнув, и прикрыла рот рукой.       Возможно, в иной ситуации этого было бы с головой достаточно, — и услышанного, и завиденного, и вычитанного из вышеупомянутых строк, — ведь парнишку Кевина жизнь, будто бы подшучивая над тем, как очередным незадавшимся комиком, ищущем прибежище в копеечных, провонявших табаком да спиртным забегаловках, какие неприметными разваливающимися хибарами расположены в самой глуши, бодала горевого парнишку и по сей день, и испытания эти, сыплющиеся на его измученную голову калёным добела свинцовым градом, наверняка были ему не по силам, обличаясь с каждым новым днём той самой невыносимой ношей, понуждая волю, ум и всё то доброе, кое теплилось всё ещё маленькой, а угасающей искоркой, исподволь сойти на нет.       Но горячая, движимая больше состраданием, да с обеих уже сторон загоревшаяся, словно огонёк, пытливость говорила — нет, кричала неистовым криком! — довести начатое до логичного конца, дочитав прощай несколько финальных строчек.       — Отец Кевина, по причине вышеуказанного, не справлялся с возросшей стократ нагрузкой и не мог как семьянин и мужчина содержать дом и его членов как должно, остро нуждаясь в поддержке сына, — который на последнем году вынужден был оставить обучение, сыскав после работу как можно скорее, — взор мой скоро уцепился за следующее слово. — А сама же семья Уллемс в скором времени перебралась сюда, в Зверополис, в надежде улучить для себя что-то, что помогло бы им выжить, и тем самым в корне опустошив весь оставшийся бюджет.       — Вот так всегда, — с малой, почти незримой долей иронии подметила крольчиха. — Поступки отчаянные на деле оказываются обычной глупостью, — когда как я тотчас продолжил, доканчивая:       — В поисках лёгкой наживы Кевин очень скоро ступил на скользкую дорожку, отчего… — финальные несколько заметок, замаячивших перед глазами, раскрутили горестно усмехнуться, и на язык уже просились следующие слова: — О, Морковка, ты погляди, — щелчок, — оказывается, наш мохнатый уже несколько раз был пойман с поличным на мелких кражах; материалы по нему уже не первый месяц переходят от участка к участку.       — Упёртый мальчишка, — молвила напарник, покачав головой, да затем добавила, наново водрузив пальцы на клавиатуру: — Хлопот он доставил не только нам с тобой. И, верно, ещё доставит. — Как снова размеренный гармоничный стук клавиш, ввод команд и высветившееся окно.       А вслед за ним и произнесённые вслух слова:       — Он здорово наследил. Взгляни: его действия бессвязны и не имеют никакой логической цепочки, — цифровое изображение карты города, включившее в себя каждый дюйм, каждый домик и каждую улочку, лишь на мгновенье представ в полном объёме своём, в несколько рывков, приближаясь да уменьшаясь в масштабе с каждым новым разом, сменив положение плавно, наконец, застыла, очертив чёткими границами конкретный район, сперва одним, а после и вторым и третьим красным маркером выделяя последнее его местонахождение. — Камеры видеонаблюдения зафиксировали его. Но конечные выводы делать пока рано: нам нужно знать больше.       — Предлагаю начать с простого, — произнёс я и отстранился, выпрямившись в полный рост.       — Сейчас я с тобой согласна, — последовал незамедлительный ответ, и Хоппс, вставая из-за стола, посмотрев мне в глаза, дополнила, не скрывая любопытства: — В то время, пока ты говорил с Кевином, я поговорила с капитаном и объяснила ему сложившуюся ситуацию. И, можно сказать, он дал добро. А ещё, — тон её враз сделался интригующим, та снова развернулась к рабочему месту и, шурша бумагами, достала из-под низу две папки с материалами дела, протянув одну мне.       — Ух ты, — этой её сноровкой можно было и восторгаться, и ей же в одночасье завидовать. — А ты времени не теряла.       — Не я, — улыбнулась она и перевернула титульный лист. — Здесь Когтяузер постарался.       — Ну тогда давай съездим в гости.

13:18

      — Я знала, что ты сможешь, — вполсилы проронила Хоппс, нарушая главенствующую в салоне тишину, дополняемую лишь шумом разыгравшейся непогоды.       И возникшая со стороны моей после пауза, и на деле не настолько продолжительная, а по какой-то сейчас причине сдававшаяся стократ больше, растягиваясь при всём при этом сродни резине, оказалась, можно сказать, справедливой, по мере меньшей не сыграв в сей момент никакой абсолютно важной роли и лишь подводя снова к тому, на что ранее не просто так натолкнула интуиция, и отчего на лице, чай и на короткий срок, но всё же засияла усмешка; голос её, быть может, по вине нещадной непрекращающейся дроби, а может быть, и нет, зазвучал тише обычного, как долю малую доброго умонастроения поймать удалось.       — Вот видишь, как всё просто, — передразнил в ответ я, добавляя: — А всего-то нужно было постараться! — Но ответ сидящей обок напарницы оказался ровен, — в том не звучало ни сердитости, ни тем более должного сарказма, какого порой в таких беседах так недоставало:       — И тебе есть чем гордиться, — всё так же тепло пролепетала она. — Лучше бы тебе подумать над этим.       Здесь, в этом моменте, коего касаемся мы не в первый раз, нашей совместной жизни как плутоватого лиса и крохотного кролика, верно, ещё бы немножко и заполучившей почётное звание «Мисс Мораль», Морковка, безусловно, была права как никогда — по той простой причине, что разговоры о детях, не говоря уж о взаимоотношениях меж ними, я завсегда старался коль не избавляться, выбрасывая, как что-то в эту минуту ненужное, то отодвигать, заставляя иного рода заботами и хлопотами, на второй план, скорее не желая слушать и сознавать то, насколько это огромная ответственность.       Возможно, до этого самого момента.       Да, что-то в нём было, что-то далеко непростое, доброе: мохнатый, какой доставил столько хлопот и гадостей всего за одну ночь, не являясь ни врагом, ни другом, стал той прощай незначимой фигурой, сдвинувшей дело с мёртвой точки, понемногу понуждая взглянуть на уже устоявшиеся вещи по-другому, и какой в эту секунду, отрёкшись на время от всех житейских проблем, мирно дремал, сопя чуть слышно, на заднем сиденье, укрывшись тёплым мягким пледом, что дала ему Хоппс; ушки час от часу дёргались, детское личико же оставалось невозмутимым, сдаваясь со стороны только забавнее, инда милее, а тельце по вине поджатых ног и вовсе стало много меньше.       — Бедняга, — сочувственно, вздохнув, произнесла крольчиха, отводя от пассажира взгляд и поудобнее усаживаясь в кресло.       — Мальчишка всю ночь не спал, как сказал Клыкадо, — последовал ответ. — Ему сейчас это как раз кстати.       Мокрядь, та, что, вернее всего, обозлилась на всех без исключенья, подгоняемая что есть мочи лютым холодным промозглым ветром, лилась сплошной, обратив и дороги, и тропинки, и тротуары в подобие неукротимых горных рек, стеной не переставая, окутав тотчас всё вокруг чуть заметной, точно тонкая плёнка, пеленой, после приотворяющейся в тожественную хмарь, что, смешавшись с незримыми частицами воды, тянулась неспешно в самый верх, за грань тяжёлых, нависших зловеще над городом тёмно-серых туч, в мгновение ока переменивших палитру красок в сторону далеко не лучшую, тем немногим жителям, очутившимся снаружи, позволяя прочувствовать, ломая да вырывая зонтики, а промочив до нитки, все её минусы.       Вестимо, диалоги в самом скорейшем да обозримом будущим предстоят непростые и, что верно, затяжные, а сопровождающиеся склоками и недоговорками и мелкими, сходными с той гадостью и скверной секретами, в тот час как обстоятельства были бы более чем благосклонны, если бы внешний вид, в отличие от Джудит, соответствовал занятой должности офицера полиции, — ведь лис, облачённый в штатское и с ног до головы покрытый ссадинами и ещё толком не затянувшимися ранами, прикрываемые кожаной курткой, светлой футболкой и джинсами, согласитесь, больше смахивал на дворового хулигана, нежели на стражника правопорядка.       Тело всё так же, понуждая работать одеревеневшие мышцы и сухожилия, ныло, пылая настолько, будто бы его, связав путами крепко-крепко, раз за разом помещали иль в адскую печь, иль на раскалённые угли, что тлели красным разгорячённым ковром в кромешной тьме, а все до слова косточки казались хрупкими, как кусочки хрусталя, и вот-вот грозились треснуть али вовсе рассыпаться с каждым последующим, даже малозаметным движением.       — Знаешь, что я тут подумала, Ник, — вдруг заявила напарник и посмотрела на меня. — Мне кажется, от него будет толк. — Яркий акцент на трёх последних словах на мгновение заставил задуматься, только вот осознание того, о чём — нет, скорее о ком — сызнова идёт речь, точно бы спустила на землю с облаков, подзывая к горлу, в конце концов, непродолжительную перхоту.       — Прости, — запинаясь, взговорил я, придя-таки в себя, — ты шутишь, да?       — Я похожа на шутницу, по-твоему? — Твёрдо отозвалась она, сдвинув брови.       — Боже мой, Хоппс, — желание повысить тон подступило как-то само собой, но оставить его в стороне, сдержавшись, всё же получилось, — ты хоть понимаешь, что ты сейчас говоришь и о ком?       — А ты попробуй объясни, — фыркнув, отрезала та, — может, я что-то не так..       — Мы не в няньки играем, Морковка! — Перебил я в ответ, и затем сразу же продолжил: — Мы прежде всего служители закона, как ты не поймёшь! А ты решила втянуть в это ребёнка, который даже защитить себя толком не может!       — Николас, хватит.       — Вот об этом я тебе всё время и толкую, Морковка, — дыхание дрогнуло, и по телу расползся жар, вынуждая сердце стучать всё чаще. — Хватит. С тебя, с нас хватит: это уже ни в первый раз происходит и ничем хорошим не закончится. А я такого для тебя не хочу!       — Уайлд, я сказала: довольно! — Наконец, рявкнула Джудит, и возглас её гласным отзвуком разлетелся по салону. — Да, Ник, я не самая умная крольчиха в мире, но не смей, — она яро пригрозила пальцем, — держать меня за дуру!       Как голос за спиной тотчас перервал уже зародившийся и принёсший свои нехорошие плоды конфликт, какой возник буквально из ничего:       — Эй, вы, — вполголоса проговорил енот; сыплющаяся брань на повышенных тонах очень быстро его потревожила, — вы чего? Всё в порядке?       «Швах!» — Сразу же пронеслось в голове, и на языке спустя секунду-две возникли следующие, не слишком убедительные на деле слова:       — Да, всё.. всё нормально, Кевин, — на выдохе выпалил я, стараясь из последних сил отогнать от себя скопившуюся и кружившую роем в мозгу скверну, — мы просто..       — Мы просто беседовали, — подхватила Хоппс, всё ещё прожигая меня глазами.       — Очень громко беседовали.       — Слушай, мохнатый, — вырвалось из груди, и теперь уже мой тон стал на порядок выше, к счастью, практически сразу смягчившись, — давай ты сделаешь вид, будто этого не слышал, хорошо?       — Да как скажешь, — хмыкнув, безразлично бросил он и, не сбрасывая со своих плеч покрывало, принял сидячее положение, пододвинувшись к окну, не проронив боле ни одного слова.

13:37

      Огромный да яркий, приветливый и тонущий в бесчисленных по вине такого же расстояния мелких, движущихся прытко то в сторону одну, то в совсем иную, огнях, но исполненный до невозможного в дневное, озаряемое тёплыми тускнеющими с каждым Божиим днём лучами Звезды Жизни город как должно, ровно как и все другие живые существа, хранит от многих приезжих сюда, радушно тех встречая, новичков свои тайны да истории недобрые, и сокрыв по ту сторону своей пёстрой ширмы то, кое не каждый увидеть осмелится, всем сердцем желая остаться в свете солнца и уличных фонарей: ровная, какая чуть слышно, шурша под колёсами, но смешиваясь всё же воедино с шумом под ними бегущей воды, трасса обрезалась резко купно с изгибавшимся с высоты насилу приметной дугой мостом, уже как несколько минут оставшимся далеко позади; все краски яркие, точно смытые напрочь дождём, обратились серым, как скрюченные гиганты-деревья, заглохшие до жути да с обнажёнными кронами и снизу доверху увитые истлевающими, то и дело сыплющимися наземь лозами, замещая собою зеркальные, а пронзающие облака небоскрёбы, ещё немного, ещё буквально миг и потянулись бы к нам, гадко затрещав цепкими ветвями-щупальцами, приветствуя как недругов.       Возможно, так было, и жизней бездна минуло с тех пор, ведь те по-прежнему стояли не двигаясь, натужно скрепя и колышась на ветру, по мере приближения обнажая ветхие покосившиеся хатки, и разваливающиеся и покинутые вовсе, и те, какие и по сей день умещали в стенах ветхих зверя-другого и делившиеся по ночам тёплым светом, кой лился из малых оконцев, бедно освещавшим поросшую высокой травой, а иногда и заваленную мусором часть крохотного, от случая к случаю заставленного трухлым заборчиком дворика.       Двигаясь твёрдо вперёд по ухабистой размытой дороге, служебный авто, урча мощным двигателем и проскальзывая, встречал, откликаясь тряской то нарастающей, то, напротив, утихающей, точно танк, одну неровность за следующей, одну скрытую в грязевом потоке яму за другой, понуждая всех находящихся внутри быть начеку.       Как вдруг относительную тишь оборвала Джудит:       — Кевин, — та, приметив сквозь зеркало заднего вида неспокойное выражение его лица, чуть погодя, развернулась, — что такое, ты в порядке? — Крольчиха не старалась упрятать звенящее в мягком голосе волнение, причиной которому послужил тяжёлый, без пяти минут страдальческий вздох.       Помедлив малость, мальчишка, переведя взгляд с окна на неё, сник, сдавалось нам, ещё больше, накинув плед на голову и плотно, уцепившись ручками, тем закутавшись, словно в кокон, как края его, смявшись, распластались, свесившись небрежно с края сидения.       — А, нет, ничего, — наконец, пробубнил он, — всё нормально.       — Мы почти приехали, — последовал ответ. — Если тебя беспокоит что-то, лучше скажи. Ладно?       — Нет-нет, — последний приободрился, с благодарностью усмехнувшись, — правда всё хорошо. Просто…       — Что — просто?       — Просто не могу смотреть на то, как ей тяжело.       — Маме? — Догадался я.       — Ага.. — енот шмыгнул носом, отчего сердце, обливаясь кровью, непроизвольно сжалось, на миг перехватив дыхание.       — Да не горюй ты, мохнач, — слова поддержки, простые, но действенные, пришли на ум как сами собой, — всё у вас будет хорошо, понял? И у мамы твоей, и у папы, усёк?       — Ты правда так считаешь?       — А как же иначе, дружочек, — пуще прежнего вырвалось из груди. — И не смей даже думать о дурном! Никогда! Договорились?       — Да, — тот звучно и искренне хихикнул, улыбнувшись только шире, — да, чувак, договорились.       — Покажешь нам ваш дом? — Вопросила Хоппс, подмигнув.       — Только пообещайте, что не сбежите, ладно? — В его голоске неприкрыто звучала такая искренняя надежда, какую я как лис испытывал ещё будучи ребёнком.       «У бедняги, видно, совсем нет друзей, кроме родных», — эта одинокая мысль вдруг обратилась камнем, тяжёлым и давящим на душу, наряду с тем подгоняя осознание того, насколько действительно жизнь порой может быть несправедлива к другим.       Скверное место. Эти два простых слова забрались, закрепившись там словно паразит, бы в головёшку каждому без исключения, кто осмелился сюда забрести совершенно случайно иль, наоборот, умеренно, ведь узенькие неприбранные осипающиеся проезды, что хаотично, а всё же забитые, будто бы наобум, некоторой, пущай даже самой скудной растительностью, в одно мгновенье прекратились, только, казалось, скорее сменившись огромной серой бездушной пустотой, — там, где ветер, умножившись в сто крат, люто завывая, грозясь смести всё, уносился пулей только и только вперёд, то вздымая стену дождя резко поближе к серым тучам, то нещадно, зараз волоча вслед за собою, со звоном частым разбивая те немногие, уже успевшие заледенеть, стуча дробью по стеклу и кузову, капельки, что драгоценными камушками разбивались о шуршащий, трескающийся под широкими колёсами камень.       Там, где взору обязательно откроются завешенные белёсой пеленою, уж очень далеко разместившиеся отсюда исполины-скалы, пронзающие самыми верхушками, как огромными жуткими шипами, облака да устремляющиеся за их зримые пределы; там, где дорога, испещрённая трещинами, очерчивала полный круг, необъятный, но образовавший бездонную, обнесённую проржавевшей насквозь, покосившейся изгородью яму. — Вот, — спустя время, подала голос крольчиха, жестом указав на один из немногих, стоящих по обе стороны бездорожицы ветхих домов. — Это здесь: мы на месте. — Как следом почти сразу раздалось приглушённое шуршание покрышек, и колесо, подобравшись к самому подножию некоего подобия тротуара, наконец, поравнялось с небольших размеров постройкой.       Какая к тому же опасно разместилась — нет, это не почудилось ни одной из двух сторон — у самого края этой злосчастной пропасти.       — Ну что, мохнатый, — со вздохом начал я, повернув ключ в замке зажигания, — готов вернуться домой?       — Угу, — ответил он, кивнув и сбросив плед с плеч. — А вы? Вы не пойдёте?       — Не волнуйся, — заверила Хоппс, — мы тебя догоним. Просто нам нужно переговорить.       Далее слов никаких не последовало — лишь очередной, исполненный надеждой кивок, а за ним и звук отворившейся двери, какую, считай, моменталом и захлопнули, и мелкая фигура паренька, прикрывшись руками да скоро накинувшая капюшон, устремилась, хлюпая по лужам, к входу.       — Нам срочно нужно принять меры, Ник! — Спохватилась, качая головой, напарник. — Это ужасно: нельзя, чтобы его семья, — она снова перевела взгляд на разваливающийся в буквальном смысле домишко, — жила в таких условиях! Это недопустимо!       Я же выдержал паузу, пристально поглядев сперва на напарницу, а после на дом. Затем же произнёс, водрузив обе руки на руль:       — Идея классная. Но что ты можешь предложить?       — Ник! — Та вмиг повысила тон, насупив брови, докончив: — Сейчас не время в игры играть!       — А я и не играю, Морковка, — последовал спокойный ответ. — Я лишь, как никто другой, понимаю, что мы здесь ничего не можем с тобой поделать.       — Но как же, — взвилась она, и в голосе её зазвучало отчаяние. — Нет, мы.. мы должны попытаться! Попытаться сделать хоть что-то, Уайлд!       Вот оно, всё то же самое рвение, думалось мне в тот момент, всё то же желание, благородное и неуёмное, прийти этому мальцу на помощь. Она просто этого не понимала — нет, скорее не хотела понимать, не хотела услышать — того, что в данной ситуации мы как полицейские помочь могли самым наименьшим, и переубедить в этом бывало её очень и очень непросто.       — Вот как мы сделаем, Морковка, — оборвал я. — Сначала разберёмся с тем, что есть. А там поглядим.

***

      57 The Pit Nocturnal Ranges ZT 10001.       Тук-тук-тук!       Свалка, та, какая в который раз предстала пред лицом в виде покосившейся, старой как мир трухлявой избёнки, по мере неторопливого да, что сказать, опасливого приближенья к ней, понемногу начинала сказывать, точно нас переубеждая, совсем об обратном, стоило только, взойдя по скрипучим натужно деревянным ступеням, преодолеть плотную холодную водяную стену, стремглав сбегающую с края крыши; чистотой, ажно домашним каким-то уютом повеяло вдруг на первых порах, и изнутри, пересиливая настолько чёткий да различимый где угодно аромат сырой земли и мокрых досок, пускай даже чуть слышно, но доносились запахи чего-то, что наверняка захочется уплести за обе щёки с превеликим удовольствием.       Тук-тук-тук!       Кевин, чуть погодя, снова с силой постучал в дверь, наконец, прокричав:       — Пап! — Пауза. — Папа, пожалуйста, открой! Это я, Кевин!       Гадкий холодок тем временем, оставляя свой столь же неприятный след, уже не раз успел пробежать и по моему телу, и по телу стоящей рядом крольчихи, какая, обхватив себя руками, уже начинала дрожать, переминаясь с одной ноги на другую, по вине пробирающего до костей порывистого ветра, — ведь одёжка промокла буквально до нитки, едва мы двое выскочили из машины, и мерзко, доставляя неудобства, прилипала к телу.       Снова стук в дверь, и взгляд мой непреднамеренно пустился по сторонам, будто бы стараясь подметить что-либо для всех важное; смотр чуть вверх, — и ряд старых строгих ненадёжных в силу времени долгого балок, испещрённых трещинами и вот-вот должных прийти в негодность, чудилось, ещё немного и рухнут, раздавив всех разом, вниз, затрещав подобно ломающимся костям здоровой животины; смотр поверх головы, — и скошенный чуть вправо номерной знак на двери, держащийся на слове честном, твёрдо заверял присутствующих в том, что происходящее сейчас не было никакой игрой, и что здесь всё ещё теплились чьи-то маленькие жизни; смотр вправо, — и мутное отражение в смотровом, заляпанном грязью маленьком тёмном окошке в очередной раз, не позволяя забывать, представило во всей своей красе потрёпанного лиса, раны которого, откликаясь жжением и болью, покрываясь струпьями, и не думали сходить.       Когда стучавший вдруг отстранился, отступив на полшага, а внимание привлекли спешные, раздавшиеся по ту сторону приглушённые шаги и вслед за тем и характерный щелчок, отворивший в конечном счёте дверь, какая с гадким протяжным скрипом моменталом подалась назад.       — Ах ты, мелкий ободранец, — показавшийся в дверном проёме, в отличие от младшего облачённый куда беднее, енот, переступив порог, не дожидаясь, едва тот успел сообразить, схватил паренька за грудки, c силой встряхнув раз и затем второй, — паршивец, сучок малолетний, — хлоп, и говорящий, часто и глубоко дыша, с силой отвесил Кевину затрещину, как за ней тотчас же последовала и следующая, видно, куда более болезненная, — живо в дом, поганец! И ни шагу из своей комнаты, пока я не позволю!       Глаза у него горели огнём, и в них уже в полной мере читалось: «Ну держись, тебе не поздоровится!»       — Нет, папа, пожалуйста, — взмолился, хныча, мохнатый, пытаясь высвободиться, вот только сил у мальчишки явно было поменьше, — не надо, я просто..       — Я говорю: сейчас же в дом, Кевин!       Происходящее на несколько долгих секунд вогнало в ступор, и тело, ставшее на миг неповоротливым и тяжёлым, как камень, ещё чуть-чуть и, как могло сдаться, проломило бы скрипящие половицы, провалившись, а на смену этой дубоватости, наливая каждый мускул небывалой силой, заступила самая настоящая ярость, разогнавшая вмиг разгорячённую, подобно бурлящей воде, кровь по венам, и я, как никто другой, возгорелся желанием помочь, сорвавшись пулей с места, парнишке.       Взять да, отхлестав обидчика, бросить его в ту самую яму!       Но заместо этого, глубоко вздохнув, холодно и слышно произнёс:       — Без нас он не войдёт. — И лютая брань, какая сыпалась градом, прекратилась в один момент.       Старший, как только приметив двух, смотрящих на всё это действо персон, наконец, перевёл на нас взгляд, хотя мальчонку по-прежнему не отпускал.       — Что? — Такого тот точно не ждал: глаза его округлились как два блюдца, выдав изумление, и, будто бы опомнившись, облезлый, наново встряхнув перепуганного, трясущегося как осиновый лист бедолагу, опять перешёл на крик. — А вы двое кто ещё такие? — Енот бросил взгляд на Кевина, как в голове его точно бы сложилась определённая картина, коя была в корне неверна: — Я погляжу, — опять замах, — ты себе заступников завёл!       — Мистер Уиллемс, — я рывком подался вперёд, тем самым с лёгкостью перехватив уже почти приблизившуюся к голове руку, — не заставляйте меня повторять по-плохому.       — Да катись ты к.. — но из груди вместо очередного возгласа вырвался стон, — ведь пальцы его под натиском вот-вот и сломаются вовсе, с хрустом тщась согнуться в неположенную сторону.       — Лучше бы тебе отпустить его. — То ли от ледяного, как лёд, тона, то ли от мгновенно пронзившей маленькую руку режущей боли, но уже в следующую секунду хватка много ослабла, и шерстистый отпрянул, спрятавшись едва ли не за спину.       — Отвали от меня! Пусти! — Вопил он, упираясь. И я тем самым нарочно отпустил его, отчего оппонент, попятившись по инерции назад, болезненно стукнулся спиной о стену, после медленно, корчась и, похоже, проклиная на чём свет стоит, скатился на пол.       — Мы пришли поговорить с вами, мистер Уиллемс, — холодно произнесла Хоппс, да, поравнявшись со мной, добавила: — О вас и о вашем сыне. С ним нам уже посчастливилось познакомиться. — Мальчишка же тем часом, умоляюще взглянув на напарника, покачал головой, вместе с тем непозволительно резко схватив ту за руку, будто бы предостерегая.       Но крольчиха не менее живо её отдёрнула, напротив, пронзив уже своим, сердитым и твёрдым взором.       — Кто вы такие? — Повторил хозяин дома, поднимаясь на ноги.       — Мы из департамента полиции, — и перед самым его носом уже маячил броский значок офицера полиции. — И нам с вами есть что обсудить. Разрешите войти?       Узенький коридорчик, в какой, точно бы чего дурного опасаясь да не желая обретаться тут время долгое, едва мог протиснуться холодный, тускнеющий по мере отдаления от этого самого маленького окошка, солнечный свет, но с трудом способен был уместить в себе одну-единственную да такого же склада зверушку, новообразовавшейся троице, дополнившейся лисом и кроликом, сдавался чересчур, особенно тесным; стены, такие же древние, а по шажку портящиеся со временем и заскорузлые при каждом следующем прикосновении, давили, будто бы сдвигаясь, и понуждали шаг за шагом, выстроившись в цепочку, двигаться вперёд, к свету, но всё то побочное в виде или всякого рода безделушек интерьера, или гардеробной вешалки, на какую непременно наскочишь без мала сразу, грозилось быть либо задетым, либо вовсе сбитым не нарочно.       Но чистота, порядок, кои оказались настоль возможны, не гранича меж собой, елико это было в силах хозяина дома, будучи явленьем в этом месте, в этих хибарках более чем редким, непреднамеренно, а привлекали к себе внимание, выкликая чувство гордости и глубокого уважения, — такого, когда хочется задержаться подольше, утратив, наконец, счёт бегущего времени за тёплой беседой, какой в такую бурю слишком часто могло не хватать, такого, что, подступив к здешним жильцам, грудью встречающих одну невзгоду за другой, не терпится, молвив восторженно: «Потрясающе, невероятно!» — крепко пожать им руку, пожелав опосля только и только добра, такого, кое, в конце концов, заставляет жить, продолжая к чему-то новому стремится, невзирая ни на что!       А в небольшой гостиной, куда мы ступили и где вся целиком обстановка уподобилась точно игрушечной да собранной только для детишек, перетекавшей, минуй только лестницу, и разделителем служившей в том числе, в такого же рода миниатюрную кухоньку, домашний уют, тепло и забота оставались, похоже, всегда, ни на минуту стен этих не покидая, выглядывая с интересом час от часу за окна, какие выходили на махонькую террасу.       — Живо, живо в комнату! — До слова всё, начиная с момента пересечения порога, случилось на деле на порядок, а то и на несколько живее: гоня Уллемса-младшего в шею, пихая того и едва не наступая на хвост и пятки, возмужалый в два прыжка перебрался в комнату и, игнорируя одну мольбу жалобную за иной, добавил: — С тобой, гадина такая, я поговорю позже!       — Папа, пожалуйста, выслушай!       — Немедленно, Кевин! — Тот повысил тон ещё больше.       Отчего мальчишка, вздрогнув, оттащившись да часто дыша и бегая глазами-бусинками из одного конца помещения в другой, наконец, яро притопнув, не помня себя лягнул стоящую в углу корзину для канцелярии, вместе с тем враз вытряхнув всё то не столь многое, но и не малое содержимое в виде скомканных в белые и серые шарики бумажонок на пол, — как раз тогда, когда мы вдвоём, не только заслышав, а ещё и застигнув происшедшее, вместились следом.       — Кевин! — Но след его уже успел простыть, и слышны были только отдаляющиеся, ведущие вверх по лестнице частые шаги, какие оборвал хлопок затворившейся двери.       Вопрос тем часом, тот, что имел под собою подоснову дел бытовых и семейных, очутился куда и куда круче, но острее, чем ожидалось, и трусость непонятная и безосновательная попервоначалу нашего общего знакомого, или мохнатого, или упрямца мелкого, или «случая интересного», с каждой последующей секундой переводил стрелки все в сторону конкретного персонажа, стоящего от силы в паре шагах, тем самым требуя безотлагательных разъяснений.       Ведь всё это наверняка могло быть завязано, взяв своё начало, на отношениях меж отцом и сыном.       — Мы поговорим? — Выждав немного, заговорил я, хотя произнесённые слова больше звучали как утверждение.       — Да, да, конечно.. — на выдохе отозвался владетель, и затем, потирая лоб, досказал, и при том уже более ровно: — Прошу простить за беспорядок, офицеры. — И к концу репризы своей енот вежливым жестом пригласил присесть, указав в сторону тахты, коя, придвинутая к журнальному прямоугольному столику, обнаруживала себя в глубине.       Но сейчас, только в этот по какой-то причине момент, ступая осторожно шаг, а за ним и второй, и обводя взором всё вокруг ещё раз, окончательно стало ясно, что этот домик как жилище комфортное предназначен для животных куда меньших, чем лис и кролик, по размеру, ведь потолок, много более, нежели низкий, ещё немного и понудил бы пригнуться, и всё та же меблировка, только взгляни ты на неё, нисколько не могла большим как должно сослужить службу, выставляя последних, как каких-то клоунов.       — Чем могу быть полезен? — Снова спросил он, усевшись на диван и поочерёдно окинув нас, ставших по обе от него стороны таким образом, дабы свет из окна, выходящего на веранду, по-прежнему струился внутрь, освещая.       — Для начала, мистер Уиллемс, — заговорила Хоппс, упёршись обеими руками в махонькое кресло и наряду с тем подавшись вперёд, — мы были бы очень рады познакомиться, — и в голоске её, пусть и положено холодном, звучала едва уловимая желчь, а во взгляде так же читалась малая доля чего-то схожего с неуважением.       Уж слишком её изумило то, что произошло пару минут назад.       — Понимаю, — енот же в ответ едва усмехнулся, закивав, да только ухмылка эта была исполнена самой настоящей горестью, какая к тому же стасовалась с гадким, как укол, стыдом. — Воспитание — дело нелёгкое. Но своему сыну я никогда не желал зла. Просто он, — тяжёлый вздох, — просто он не понимает.       — Тогда расскажите нам, — чуть погодя присоединился я, — как всё началось. Возможно, мы сумеем вам помочь.

13:57

      Возможно бы, а возможно, и нет вовсе, будь у всех собравшихся шанс заместить иль проявить хотенье, ни секунды не медля, и в ситуации текущей что-то да сложилось бы совершенно по-иному, напротив, затеваясь со слов и неприятных и ненужных, и понуждавших и жильцов, и гостей чувствовать себя как на иголках, так и не сыскав не столько обстоятельный, сколько сносный и недурственный выход из положения.       Так было бы, но разговор, какой положено взял, пускай и с ноты недоброй, своё начало, устремился в мирное русло точно сам собой, и с последующих слов покойных того, чьё имя было Тед, ничего подобного статься было не должно, — ни появления нашего у порога ихнего как особ строгих, прежде не проронивших ни слова, ни удаления на день непереносного мятежного дитя иль топтание в целом его по скользкой тропинке.       Всё наперекос пошло, повествовал он нехотя скрепя сердце, с тех самых пор, как здоровье жинки стало ухудшаться, и из некогда энергичной, пылкой и жизнерадостной девчонки, коя, как и везде, берегла как зеницу ока семейный очаг, Элин с каждым новым днём меняется, как обделённый лучами солнца увядающий, время одно красивый цветок; работа тяготила, будто обращаясь в наказание, тяжким грузом ложившееся и на мои сперва, и на сына плечи. Да и переезд из города в город был делом не из лёгких, чему, говорил он не переставая, послужила больше искренняя надежда на то, что родная сможет выстоять, сможет, наконец, поправиться и вернуть своё здоровье — на то, что здесь, в Зверополисе, ей смогут помочь, поставив вновь на ноги.       Здешние центы здоровья наряду с передовым выдающимся врачеванием и медициной, рассказывал Тед тогда, обнадёжили, выдав не одни лишь более чем хорошие прогнозы при должном курсе терапии, но и шансы на спасение и прежнюю, нет, даже лучшую жизнь, так переезд, на деле оказавшись самым наименьшим из всех возможных и невозможных зол, ударив по бюджету, стыл не единственным на поле жизни игроком, и лекарств, каких в данный момент едва хватало на месяц, те двое приобрести были уже не в состоянии, — что, по словам ведущего покамест речугу, и сподвигло уже знакомого шерстистого встать на пусть неправды, грязных денег, грабежей неважных и щипачества, когда как последнее с каждым новым разом, с каждой вечерней али дневной вылазкой выходило только и только лучше, то ли по вине заложенного в нём от рожденья проворства, то ли просто за счёт вседневного, видимо, везенья.       Талана, каким всё, со слов старшего, и не думало ограничиваться.       Работать честно да не запятнав ещё только лишь учреждающуюся репутацию, а тем самым не поставив на той ни чёрного как смоль креста, ни клейма «Вор, подлец!», какие, подобно тому ужаснейшему, неостановимому оползню, сметавшему целиком всё на своём пути, спустя время, превратив в комья пахнущего ила или грязи, собьют вконец последки той доброты, той милой наивной улыбки, что час от часу способна заиграть на его миловидном лице, Кевин не хотел и не мог, не раздумывая бросив обучение в школе на последнем году, и отстранился от всего, и достижений больших, и медалей, и грамот награждающих, абы самый дорогой сердечку зверь жил, будучи здоровым, будучи по-настоящему счастливым!       — Но почему, — выслушав, вопросила Хоппс, недоумевая, — почему вы до сих пор не приняли меры? — Она выдержала паузу, выразившись конкретнее: — Почему вы до сих пор не остановили Кевина?       И действительно! Прозвучавший вопрос оказался уместен как никогда. Ведь негоже отцу так воспитывать своего сына, должного уже совсем скоро стать взрослым зверем, пустив, чай, всё на самотёк.       Но в ответ донеслось только молчание, — молчание, какое было всё более гнетущим наряду с подступившей со всех сторон такой же тишиной, обволокшей всех нас подобно тягучей мерзкой и при всём при том душной плёнке, за которой, в конце концов, последовал тяжёлый, исполненный без пяти минут чёрной, как уголь, тоской и отчаяньем вздох; в его карих, в отличие от меньшего, глазах точно была одна только пустота, экую не заполнить, казалось нам, ничем; в его глазах не осталось совершенно ничего, кроме безнадёжности — отчаянья, какое как огонь жгло изнутри, ни на минуту не погаснув.       А енот, нехотя и прикрыв лицо руками на миг, проговорил:       — Я устал, офицеры, — снова непродолжительная пауза. — Я знаю, что это неправильно, но я.. — Тед запнулся, судорожно сглотнув, и на глазах его начали проступать, стекая по пухлым щекам, одна за одной слёзы, — я жутко устал. От всего, что происходит, устал!       — Тед, пожалуйста, давайте успокоимся.. — хотел было вразумить я, но тот как не слышал, всё причитая: — Я не знаю, что делать! — Хозяин вскрикнул, как тембр его голоса тотчас задолжал. — Не знаю, как быть! Боже мой, так тяжело, всё.. — и вдруг — бах! — и нервы хищника с треском сдали, вслед за собой притянув мокроту, — всё просто разваливается! Разваливается на части! — И тот, безвольно завалившись на диван, вцепившись пальчиками крохотных ручонок в шерсть на голове, словно норовя её выдрать, не пытаясь нисколько сдержать льющихся градом слёз, заревел, яро пиная одной ногой широкую спинку.       Заревел, как ребёнок.       — Это всё я! — Хныкал он. — Это всё только моя вина, я виноват! Только я виноват!       — Тед, Тед, — Джудит тотчас оживилась, и глаза её округлились как блюдца, — послушайте меня, послушайте, — и она, сорвавшись с места, в два быстрых шага подскочила к страдальцу, опустившись рядом с тем на колени, — никто не виноват, вы слышите? — Её рука ласково опустилась еноту на предплечье, лёгонько после встряхнув. — Никто — никто! — не виноват. Вы не виноваты, Тед, всё хорошо.       «Чёрт возьми!» — Промелькнула гадкая мысль в голове, но ноги, как не слушая, будто сами понесли меня вперёд, в поисках чего угодно, хоть простого стакана с водой, какой мог пущай и ненамного, но унять разыгравшуюся в гостиной бурю скверных эмоций.       Стакана с водой…       Стакана с водой!       Кухня! Нужно было на кухню!       Шаг! Второй! Третий! Четвёртый! И нужное помещение, скрывшееся за той самой лестницей, наконец, открылось взору.       Спрятавшись в тени, в отличие от остального, и освещаемое бедно двумя оконцами под самым потолком, то никак не утратило встретившегося нам в стенах этих такого же уюта, как свежеиспечённый яблочный пирог, не так давно переправленный из духовки на стол, и за ним стаканы да чашки, обнаружившие себя враз за дверцей приоткрытого шкафчика, были первым, что попалось на глаза.       — Нет, нет, только я, офицер. Только я виноват, — ни звон керамики, ни шелест бегущей из крана воды не способны были отвлечь хоть на секунду, отчего произнесённые, приглушённые расстоянием слова оказались сродни колокольному звону, как вслед за тем сразу же послышались следующие, и это были уже слова Кевина:       — Пап? — Взговорил он встревоженно, часто топоча ножками по лестнице. — Пап, что случилось?       «Кто мы есть?» — Это сдающееся в тот миг более чем странным и неясным вплоть до конечного вида своего положение ещё немного и пробрало бы, овив своими обжигающе ледяными, как те куски многовекового льда, путами тело, до самых косточек, пустив засим по нему столь же неприятный и разбежавшийся абсолютно во все возможные стороны электрический импульс, всплеск, что, разнося кровь разгорячённую, вынуждал сердечко забиться всё чаще, а вслед за первой несуразной да абсурдной думой проистекла и следующая, какая в итоге зазвучала в мозгу намного громче, едва ли, как казалось, не до писка в ушах: «Какие по природе мы? Живые или только куклы в руках кукловода?»       Ведь пробежавшая затем минутка, и следом за ней и вторая и третья, четвёртая, походила всё больше на какой-то сон, заглушивший, наконец, всё вокруг и не сумевший отрешить только от того самого отдающегося в ушах, ни на миг не прекращающегося ритмичного придушенного стука, звавшегося сердечным ритмом.       Тук-тук, тук-тук, тук-тук…       Ни шагов своих, ни голосов самых разнообразных, ни шума всё никак не утихающей непогоды по ту сторону окон уже не было слышно, как это было прежде, и всё творящееся и вовсе как происходило со стороны, — так, чудилось тогда мне, будто кто-то незримый, гораздо больший и, вернее всего, просто ребёнок, наблюдая с высоты за всеми столпившимися вскоре разумными животными от видного лиса до чудного на первых порах семейства мохнатых, и дёргая за намертво пришитые к рукам-ногам ниточки, понуждал покорно двигаться только вперёд, как играя с чем-то для себя новым, и в мыслях же теперь не осталось ничего, кроме растущей отчего-то тревоги и желания хоть чем-то помочь.       Бах!       Столкновение, неуклюжее внешне, а довольно весомое на деле, в очередной раз напомнив о затягивающихся ранах и жутких синяках, с меньшим, оторопевшим от увиденного и не нарочно сунувшегося под ноги и чуть не сшибленного совсем, для меня оказалось больше чем болезненным; мускулы разом заныли, затормозив, челюсть, клацнув гадко зубами, сомкнулась, и из груди едва не вырвался сдавленный стон, как содержимое стакана, покоящегося в руке, вот-вот и расплескалось бы по полу.       По новой та, сделавшаяся будто стократ мельче, чем раньше, комнатка, по новой вся крохотная мебель да такого же рода безделушки, то и дело стремящиеся попасться лишний раз на глаза, по новой тот диванчик да показавшиеся за ним две уже увеличивающиеся с каждым последующим скованным движением в размерах знакомые фигуры, одна из которых, бросив скорый взгляд на меня, вновь озабоченно развернулась к еноту.       А я же, словно придя в себя, сумел наконец расслышать следующие, становящиеся только громче слова:       — Тед, успокойтесь сейчас же, — голос партнёра из мягкого и просительного обратился более строгим и холодным. — Поймите же, мы с вами, — она глубоко вздохнула, словно бы переводя дух али набираясь терпения, — мы ничего не добьёмся, если вы продолжите себя так вести, — то, что было, и то, что в самом скором часу должно статься, вне всякого сомнения, пережить окажется очень нелегко, но слёзы, какие порою выкликать способны соболезнование, так же окажутся хуже горькой полыни.       Ведь последним и ни горю, и ни делу не поможешь.       — Нет, это всё я, я виноват, — твердил не переставая он, — и вы не сможете, не сможете помочь!       Хлоп!       Одна — всего одна — весомая оплеуха не только оборвала, какие были сейчас бесполезными целиком, рыданья, но и произвела на всех собравшихся в той иль другой степени неизгладимое впечатление, запоминающееся надолго и боле скорее напоминая не в первый раз о том, что кроликов как зверьков маленьких, но бойких, никак нельзя было сопоставить с тем нужным порою качеством, как терпение, какое почасту являлось их слабой стороной.        — Я говорю: хватит! — Наконец, прорычала она, насильно понуждая того принять вертикальное положение, и после, сдвинув брови, отстранившись и выпрямившись в полный рост, добавила, не забыв приметить негодующего, ещё чуточку и произнёсшего бы что невпопад Уиллемса-младшего: — У нас нет времени на это, Тед! Как вы не понимаете, не только ваш сын, — тон сделался мягче, — но и вы тоже сейчас находитесь в незавидном положении, — меж делом я осторожным жестом подозвал Кевина ближе, пред этим, предостерегая, приставив палец к губам. — И на вас как хозяина этого дома и полноправного опекуна в полной мере ляжет уголовная ответственность, — крольчиха перевела дух, — ответственность за подельничество и принятие своего непосредственного участия в преступлении. Ведь Элин больна, а он, — Хоппс бросила скорый взгляд на нас и обратно, более чем демонстративно, отступив на полшага, водрузив на мгновение-другое руку мелкому на плечо, по вине чего тот поёжился, нервно замахав пушистым хвостиком и отслоняясь, — ведь ещё не достиг должного возраста.       Нетрудно было в тот момент ощутить непонимание и ехидство «мохнатого случая», как свои собственные, с какими мы все без всяких исключений сталкивались ещё будучи такими же детками, а встрять в этот монолог, отчасти по моей вине, а отчасти по причине текущей ситуации в целом, он способен не был, лишь с какой-никакой надеждой смотря то на меня, то на слушающего нотации отца, внимающего каждое следующее слово.       Снова на меня.       И снова на отца.       — Вы только и делаете сейчас, — раздосадовано, громко выдохнув, молвила Хоппс, живо пригрозив пальцем, и, как я точно знал, отныне её подконтрольным одним только жгучим эмоциям пламенным, как огонь, тирадам не будет ни конца ни края, — что твердите без конца, настолько эта жизнь к вам несправедлива! — Крольчиха снова рывком развернулась к нам, жестом не менее резвым указав на Кевина и используя его в монологе, пожалуй что, как опору и задав последовавший затем немаловажный вопрос: — Ответьте честно прежде всего сами себе, Тед: разве ваш сын хотел бы такой жизни? Жизни, в какой нет ничего — ничего, коме стыда, позора, — и по новой к хозяину, повысив тон пуще прежнего, — и дурного сознания того, что его дорогой папаша..       — Хоппс! — Вырвалось тотчас же из груди. Но та и не думала останавливаться, напротив, забористо зыркнув уже мне в глаза и приневолив осесть:       — Находится, будучи самой настоящей тряпкой, за решёткой по вине собственного головотяпства, и какой не может должным образом содержать семью и воспитывать своего единственного ребёнка!       — Хоппс, довольно! — Непонимание, ехидство, а теперь ещё и самый настоящий гнев оттого, что, пускай тот был и далеко не идеальным, но всё же родным и столько же близким, как и матушка, подвергся такому унижению, такой, как тогда ему чудилось, необоснованной критике.       Дыхание его враз дрогнуло от изумленья, и по меленькому, укрытому сырой фуфайкой, тельцу раз, а затем и другой, пробежала ощутимая дрожь, — такая, какая обычно застигает в те минуты, когда желание отвесить недругу тумаков пересиливает всё остальное; ушки прижались к голове, хвост замахал пуще прежнего, а махонькие ручки уже рефлекторно сжались, чуть слышно прохрустев, в такие же кулачки.       Да только с места, чуть только его правая нога подалась вперёд, полоскун тронуться так и не успел по причине настигшей его в разы быстрее морей руки, коя с характерным, приглушённым мехом хлопком врезалась тому в запястье, крепко обвив пальцами и понудив оторопеть в разы сильнее.       — Кевин, — наконец, вполголоса проговорил я, когда шерстистый, пытаясь отдёрнуть руку безрезультатно и яро, уже сверлил меня своими, где читалась сейчас самая что ни на есть обжигающая, переплетённая ажно с обидой ярость, голубыми глазами-бусинками, — пожалуйста, не надо.       — Пусти меня, — трепыхался он, часто дыша, как глазки его по новой наполнились уже стекающими по щёчкам слезами, — пусти меня, ты, — тот слышно шмыгнул носом, — урод законченный! — Творящееся у тех за спинами возымело свои последствия куда и куда скорее, чем ожидалось, и владелец, пропустив очередную репризу мимо ушей, поглядев Джудит через плечо, вмешался — твёрдо и сурово, как это и подобает отцу:       — Что вы делаете? — Взговорил Тед, срываясь с насиженного места и небрежно убрав Хоппс с дороги.       Немного необычно, — нет, скорее даже странновато, — было наблюдать такие перемены в поведении старшего — возможно, оттого, что это как этап жизненный и мне, и той, что была всё время рядом, до часа недоступен, а возможно, оттого, что знакомство не заладилось ещё у самого порога.       Но ответ с моей стороны прозвучал как должно, — ровно и практический бесстрастно:       — Я лишь не хочу, — и я осторожно, в отличие от прошлого раза, притянул брыкающегося Кевина к себе, крепко, одначе не до боли сжимая, держа мальчишку и в одночасье качая головой и предуведомляя снова, — чтобы он не вмешивался.       — Отпустите его. — Последовал ответ.       — Мистер Уиллемс..       — Отпустите моего сына сейчас же! — Енот повысил тон, приблизившись вплотную, как ощущение дежавю в тот злосчастный момент стыло куда и куда больше, чем просто назойливым, и все без исключенья взоры вновь сосредоточились на мне одном, и недобрые, и укоряющие, и полные презренья, но сызнова, как в тот вечер, походящие на какой-то цирк шапито.       Глубокий вдох, и хватка в конце концов ослабла, а поднятые руки на миг-другой показательно оставались на виду у всех.       — Ты! — Кевин, не помня себя, подскочил к стоящей напротив Хоппс, и после продолжил, угрожая, а невзирая на отца, какой был этому действу прямым свидетелем: — Не смей трогать моего папу! Не смей, поняла? — Тот замахнулся, но крольчиха, не стараясь делать больно, умело и за доли секунды перехватила руку, сочувственно взглянув сперва на него, а после снова на Теда, цыкая, неодобрительно покачав головой.       — Кевин, хватит! — Старший снова подал голос.       — Ну папа! — Запротестовал он, развернувшись, но оказался перерван на полуслове:       — Я сказал, довольно! — Тон его снова сделался суровым, когда как от тех недавних страданий не осталось и мелкого даже следа. — Возвращайся к себе. Мы с тобой ещё поговорим, — и, не дожидаясь, владетель обратился уже к нам, но при всём при этом глядя мне в глаза: — Если это всё, офицеры, прошу вас покинуть наш дом.       — Мистер Уилелмс, прошу выслушать нас.. — хотела было вразумить Хоппс, но енот и слушать не желал:       — Вон! — И он грубым жестом указал на дверь, поступаясь местом.       Говорить боле не о чем, а упрямства этой семейке было не занимать, и воцарившееся затишье, перебиваемое шумом дождя, ничего хорошего не сулило, — ведь в следующий миг, едва было принято решение, наконец, покинуть эти стены и в них не возвращаться, над головами раздался приглушённый, но отчего-то пугающий да ощутимый всеми фибрами души стук.

***

      «Пожалуйста, пройдёмте наверх!» — «Вон, вон, убирайтесь отсюда!» — «Нет, уйдите, уйдите сейчас же!» — «Ну нет уж, такого я точно не пропущу!» — «Прочь, отойдите с дороги!» — И мой, твёрдый, а настойчивый донельзя, и её, и императивный и кроткий разом, и тех горе-ведомых, до победного протестующих, но тщетно старающихся выдворить за порог, по новой отдав в лапы лютого ненастья, все голоса уже звучали, сплётшись в одну, вернее всего, неразборчивую невнятную, а вернее, и нет вовсе, мелодию, как один, когда опять же, точно со стороны, все фигуры, кучкуясь и друг другу только и только препятствуя и пытаясь обойти, шаг за шагом устремились вверх, по лесенке слишком неширокой и натужно хрустящей — туда, где света, почитай, и не было почти никогда, и где от тепла и уюта, кой ты, читатель, мог сыскать внизу, не осталось никакого следа, поступаясь местом точно бы чему-то чёрному как смоль, недоброжелательному.       Пространство, межкомнатным зовущееся в таких и не только домишках, более чем малое и низенькое поистине, всё же способно было сдаваться бесконечным, вытягиваясь будто на много-много миль, где, подобно деткам-чёртикам, балуются тени не переставая, со стороны одной, но при всём при этом лишаясь крохотной, идеже единственным источником, может статься, света оставалось схожее с прежним окошко, с другой; тишина, не походящее ни на что совсем, недобрая и скорее давящая, была оказательством сверх всякой меры постоянным и чужанина любого встречавшим зловеще, и скрип старых потёртых половиц под ногами усиливая, и ветер свирепый понуждая стонать, в окна и стены точно глухо врезаясь, всё громче, с каждым последующим разом качая постройку, как судно на морских вздымающихся волнах, и открывшим взору ничем не различествующие одна от другой двери, а в количестве своём образовавшие цифру три.       «Барахольщики, — эта мысль не без доли, пусть и малой, иронии возникла на периферии сознания — по причине, что груда малозаметного спервоначалу хлама в другом конце стала незначимой, попавшейся на глаза вещью али предметом интерьера, но малость сочувствия, должного присутствовать в подобные минуты, всё же победило, пересилив. — Похоже, места в доме совсем нет», — нужды особой разглядывать не было и не будет, но острое хищническое зрение, как ни крути, но позволяло разобрать в этом бесформенном неживом силуэте, разобрав тот на составляющие, становящиеся с каждой секундой конкретные очертания, — ведь и железок, и коробок пыльных, и даже игрушек детских там было в избытке.       Бах!       И снова тот же звук, оказавшийся ныне стократ ближе.       — Вон там, — и Хоппс без промедлений жестом указала на дверь, расположившуюся по правую сторону и очутившуюся самой дальней из всех.       Бах-бах!       — Боже мой, Элин, — Тед, схватившись руками за голову, пулей сорвался с места, распихивая остальных, — Боже, нет, пожалуйста, только не сейчас!       Тревога, настигнув всех без исключенья, росла как на дрожжах, и тот, видно, не заслышал того, что все собравшиеся двинулись тотчас следом, когда как мохнатый, как судорожно на ходу соображая, напротив, моменталом, отделившись, прянул влево, чуть ли не сшибая на бегу и без того держащуюся на честном слове плиту, и отнюдуже, отделив шмат пола ярким вытянувшимся прямоугольным пятном, заструился подлинно тусклый свет.       Что, в сравнении с происшедшим далее, было сущим пустяком.       Ни комнатка-коморка, ни просвет, кой-как задёрнутый, пропускавший пучок-другой света и разрезавшего полутьму, ни даже смрад, что, врезаясь тут же в нос, сдался куда более, чем самым прескверным, тому сумел послужить причиной; сердце, точно его насильно опустили в чан, доверху исполненный горькой тревогой, застучало, вот-вот намереваясь выпрыгнуть из груди, пустившись в бега, как онемевшее, похолодевшее от увиденного тело уже напрочь игнорировало как все разом ощущенья, так и подступавший всё живее к горлу тошнотворный комок, секунду назад грозивший вывернуть всё нутро наизнанку и принудив опустить глаза, в сторону зашедшегося на полу в неистовых корчах тело.       Бах-бах, бах-бах!       И словечка-иного сказать не в состоянии, Элин, енотиха столь же крохотная в сравнении с остающимися гостями, у подножия ложа извивалась подобно угрю, всякий час дёргая, стращая чуть что да с хрустом переломать и в другую те сторону выгнуть, и ножками, и ручками, то и дело тщившимися ухватить что угодно, иль одежонку свою растягивая и раздирая острыми коготками, иль в настил впиваясь глубоко, следы оставляя, а головка её словно безвольно болталась, и снова и снова и снова стукаясь глухо о прошедшие испытание временем со множеством сучков да неровностей дощечки.       Бах-бах, бах-бах!       — Помоги нам, Господи! — Заместо выкрика из груди у того вышел лишь сдавленный хрип, едва различимый ввиду закрутившейся суматохи. — Нет-нет, пожалуйста, нет, — в полпрыжка подлетев и, верно, не чувствуя твёрдой земли под ногами, супруг с глухим гуком опустился рядом, всё тараторя как заведённый: — Всё в порядке, Элин, всё будет в порядке.. — бережно уложив голову на колени и одной рукой ту придерживая, Тед не придал значения никакого тому, что кисть его наверняка уже пронзила острая режущая, словно от врезавшегося и в мех и в кожу лезвия, боль, на деле оказавшись правдой.       Оттого что те самые когти не нарочно, а нанесли увечье, оборотив скорее, чем могло сдаваться, царапины, надо быть, в забитую надёрганной шёрсткой, всё сильнее кровоточащую рану.       Два силуэта, малёхоньких и как никто нуждающихся в помощи, обращённые против того единственного источника света за их спинами, ещё чуточку, но, как казалось нам, застыли бы и вовсе в немой лихой, настолько искусно выполненной картине, где чёрная в большинстве своём, как уголь, палитра послужила бы рассказчиком, не одному зверю поведав эту непростую историю, а минута, и за ней и вторая и третья, проходящая мимо, растягивалась сродни резине; резко мотая своей головой, переводя скорый взор то на нас, кои застыли у порога, то снова на Элин, енот вдруг остановился, на сей раз поглядев за наши спины, и решительно выкрикнул:       Как в эту секунду всё точно закрутилось, образовав, в конце концов, бешеный вихрь, и творящееся после сызнова походило на загодя спланированный и при всём при этом до идеала отрепетированный сценарий, и слова «позвольте мне помочь» Хоппс, в комнату шагнувшей после, и точка отсчёта, что уже меня обязала сойти с места да, раскрутившись, броситься едва ли не на бегу в чистилище напротив, и глазами и ушами уловив там ворошение; смотр в сторону одну, — и случайно свалившиеся в низенькую до невозможного для меня как зверя немалого раковину чудом не разлетевшиеся стеклянные пузырьки и горстка коробочек в сей же час покажутся незначимыми; глянь в другую иль чуть выше, — и одиноко висящая лампа накаливания, походя завсегда на грушу, с задачей своей справлялась не так хорошо и лишше рассеивая заделавшуюся бесформенной тень и укутавшей собою и стены, и пол, и потолок, а обращая внимание спервача на полку в дальнем конце, а там и на рывшуюся в тех самых коробочках и препаратах фигуру мелкого, чуть ли не под носом очутившегося.       — Кевин! — Снова донеслось с того конца, когда как я вмешался, спросив твёрдо:       — Что нужно, мохнатый?       — Нужны ампулы, нужны шприцы, — голос мелкого дрожал, но кусочек надежды в нём всё-таки был уловим, — но я не могу, — тот пуще прежнего, нервно сглотнув, принялся рыскать, перебирая руками, то там, то тут, — не могу их найти!       — Спокойно, Кевин, — пролонгировал я, тотчас продолжив: — Как выглядит? Как выглядит, скажи? — Обе руки точно бы сами потянулись в сторону распахнутого шкафчика, маячившего пред лицом, и взгляд старался уцепиться хоть за что-то, за любую мелочь, стекляшку, какая могла сейчас помочь нам всем.       — Ампулы, они маленькие, они должны быть здесь! — Последовал невнятный ответ.       Но в качестве ориентира этого оказалось более чем достаточно.       Одна полка за другой, стаканчики, зубные щётки, тюбики, освежители...       Нет, всё не то!       «Попробуй снова! — Эхом пронеслось в голове в тот же миг. — Не останавливайся, ищи же, ищи!» — Сердечко стучало, отбивая чечётку и отзываясь в ушах, как по спине вдруг пробежал скоропроходящий зуд, тот самый, говорящий о том, что на теле вот-вот проступит пот.       Опять полки и не только, опять непрерывные поиски; снова шкафчик, cнова пузырьки-коробки, и последние, как видно было, под шумок свалились на пол, точно стараясь подальше сбежать, и старые, и новые, и по форме разнообразные, но всё ещё не те, когда взгляд, ничего не сыскав, устремился наново вперёд, в сторону облома, из раза в раз обнаруживающего себя в стороне противоположной.       — Нашёл! — Вдруг вскричал шерстистый радостно. — Нашёл, есть!       Но ощущенье облегчения, будучи невесомым и наконец дозволившим дышать более-менее спокойно, меня настигло, вернее всего, стократ живее — по причине, что стопки малые махровых чистых полотенец, плотно друг к другу прилегающих, укрыли, как скривив душою, меж собой два маленьких картонных блока, на лицевой стороне изображавших ампулы, крохотные и с незамутнённым, как чистая водица, содержимым.       — Это? — Спросил я, схватив паковку.       — Да-да! — Тараторил полоскун, уместив в правой руке пару пакованных шприцов. — Идём же, скорее!       Страшным ли это пришлось сном али въявь видением куда более чем жутким и горечь нагонявшем, истечение тому должное настигло всех сбившихся в команду преходящую так же прытко, только оставив после себя свой чёрный, какой пропитан насквозь одними муками и горем, след, сокрывая местечко, где обычно прячется облачённая в балахон Старуха с длинной, острой как бритва косой, как тишина, плавно разлившаяся по комнатке теперь, не способна была походить ни на что и казаться и тем и другим только мягче, и свет, пусть и холодный, а заструившийся всё же из незашторенного окошка, почудился куда более тёплым, чем могло быть накануне, придав чертам наших лиц ранее невиданной, столько своеобычной выразительности, и иноземцу и другу близкому заставляя сдаваться хладными и молчаливыми со стороны одной, но дюжинными зверями, сплотившимися в минуту трудную, с другой.       Звери, какие все разом собрались то у изножья, то у изголовья кровати, как один приковав взоры к теперь уже дышащей ровно, наконец-таки вернувшийся в чувства Элин.       Хозяйки, жёнушки и любящей матери, первой подавшей голос — слабый и измученный, но отчётливо различимый в образовавшемся покое:       — Тед, — она не без труда повернула чугунную голову, — Тед, это.. это опять произошло?       Такого рода вещи не могли взяться из воздуха, и уж тем более не могли сойти за простую случайность, ведь её наружность, инда находясь под тяжестью пожирающего изнутри недуга, её красота оказались первыми, что, несмотря ни на что, бросились и понудили сделать для себя самого пометку, в глаза.       Ведь внешность мохнатый унаследовал от матери.       В равной степени миловидную, в равной степени непростую.       — Да, — отозвался енот, тяжело вздохнув и, сдвинувшись на полшага, подступил ближе. — У тебя опять начались судороги, — муж бережно сжал её тонкую ручку, — но ничего, теперь всё хорошо. Всё у нас будет хорошо. — Как не замечая никого, кроме своих близких, Элин ещё какое-то время смотрела то на одного, то на другого не моргая, но вот в её глазах по чуть-чуть начинало что-то читаться, и это что-то с каждой секундой становилось всё чётче.       Вырисовавшись, наконец, в неверие, а затем и ажно сердитость.       — Нет, — возразила та чуточку громче, по новой — верно, даже с какой-то мольбою — зыркнув на сына, взор какого, напротив, был тяжёлым, поникшим и исполненным не одним только состраданием, но и стыдом.       Таким, какой лучше не испытывать никогда и никому.       Таким, когда совестно никак не за себя.       Совестно за родных тебе зверей.       Где чувство беспомощности, сжигая изнутри, подобно едкой кислоте, уничтожало не сразу, стремясь поглумиться посильнее, а один мелкий шажок за шажком таким же другим, обратившим в пыль всё то доброе, некогда тебе присущее, где непонимание и злость на отца, заглушив голос ужасной правды, обратилось неприступной и до самых небес стеною, какую не миновать, вверх по которой не взобраться, а поддавшееся отчаянью желание помочь, и не умом движимое, а лишь инстинктами, чуть что и толкнёт на скользкую тропу, заведя в тупик и, вернее всего, забрав ещё не прожитую толком жизнь.       Да. Они были той самой семьёй — семьёй Уиллемс.       Семьёй горе-енотов.       «Мы должны попытаться! Попытаться сделать хоть что-то!» — И слова Джудит с новой силой закрались в голову, на короткий миг заслонив все звуки вокруг.       — Нет, Тед, — голос енотихи снова стал более-менее отчётливым; больная отдёрнула руку, и после продолжила, задышав чаще: — У нас уже не будет. Не будет из-за тебя.       — Милая, прошу тебя..       — Я не раз тебе говорила, — перервала Элин, шмыгнув носом, — говорила, но ты никого не слушал, — одинокая слезинка покатилась по щеке, упав на подушку, — умоляла, чтобы мы не переезжали сюда, умоляла остаться.. — она будто пришла в себя, наконец приметив укрывшиеся чуть поодаль в тени две фигуры; дыхание дрогнуло тотчас, и на лице проступило изумление.       — Здравствуйте, мисс Уиллемс, — не дожидаясь, поздоровался я, выйдя на свет, как Хоппс последовала примеру.       — А вы, — собеседница запнулась, — а вы кто такие? — Изумление вот-вот и сменилось бы самым настоящим протестом, да коллега, точно подхватив, ровно заговорила:       — Мы из департамента полиции, — пояснила крольчиха мягко, и затем продолжила: — К вашему мужу у нас было несколько вопросов по поводу Кевина.       На последних словах шерстистый тут же поёжился и вознамерился было выйти, если бы не исполненный строгостью голос мамы:       — Кевин, — снова непредумышленная пауза, — пожалуйста, посмотри на меня. —       Когда в ответ меньший же только застыл, не сделав толком и двух шагов, бросив в сторону партнёра недовольный, скорее презрительный взгляд и нервно взмахнув хвостом.       — Подойди же, ну? — Донёсся из-за спины тот же голосок.       «Случай» же, как на что-то рассчитывая, обратил внимание на меня, но, завидев суровое выражение лица, а затем и короткий кивок, сразу сдался, притопнув ногой.       — Мам, — заговорил он, наконец, поворачиваясь, — мам, я просто.. — енот запнулся, подступив к той ближе, — я хочу помочь тебе. Помочь нам всем, понимаешь? — Опустившись на колени и с той поравнявшись, Кевин внимательно посмотрел родной в глаза.       На что Элин лишь устало усмехнулась, взяв ласково того за руку, и спросила прямо:       — А ты? Ты сможешь себе так помочь?       Заслышав это, тот резко, шумно вобрав в себя воздух, отстранился; очи его, какие поначалу округлились как пятаки, теперича горели огнём, а наместо тона спокойного последовал, почитай, режущий слух возглас:       — Мама, как ты не поймёшь, — шерсть вздыбилась, и он, схватившись за голову, в смятении развернулся сначала к отцу, а затем вновь к матери, — я делаю это ради тебя, — ярый жест рукой, — делаю это ради нас всех! Нас всех, чёрт возьми!       — Кевин, сейчас же замолчи! — Моменталом вмешался Тед, посуровев. — Извинись! Извинись немедленно!       — С чего это? — Последовал резкий ответ. — Почему я вечно должен извиняться? Почему, если вы не слышите меня, не верите мне!       Целиком и полностью зависящее от убранства разнородного и всевозможного поведение истолковать возможно было и будет всегда, и, как остатнее способно в свете оптимальном и божеском выявить качества хорошие, но изо дня в день для примера служащие, то в зареве ничуть не менее ярком озарит конечные как с точностью противопоставленные, растрачивая терпение любого подобно зажжённой понапрасну спичке и какому вот-вот должен был прийти конец; жар, небольшой и не малый, а взявший свой зачин где-то в лёгких, устремился пулей, разбредаясь, как по множеству мостиков, по ниткам как вверх, так и вниз, и каждый новый вздох делая всё глубже; уши нервно задёргались, прижавшись на миг-другой к голове, брови сдвинулись, и кулаки, засвербев налично, сжались рефлекторно, подбивая лишь сильнее надавать полоскуну пару-другую оплеух.       Когда остатний и не мыслил прекращать:       — Давайте, признайте это, — вскричал Кевин только громче, — признайте, что вам это не было под силу! — Юноша повернулся к матушке, какая лишь, ни слова не проронив до сих пор, горестно покачала головой. — Вы всё ещё вместе, но вы не в состоянии, — и снова к отцу, — заботиться друг о друге!       — Сейчас же, — но отец мигом, едва тот успел сообразить, хлопнул сына по голове, — закрой свой рот, поганец! — Старший, пряча лицо и в итоге сгорая от стыда, схватив сына за ухо, засеменил к выходу, как вслед за чем последовал громкий, эхом разнёсшийся по шаткому коридорчику хлопок.       Затворилась дверь в ванную, и приглушив много наряду с тем продолжившую сыпаться градом лютую брань.       — Хоппс, — вдруг проронил я, мельком кинув взгляд на прикрывшую лицо руками и, видно, тихонько плачущую Элин. — На пару слов.       — Конечно, — отозвалась, потирая лоб, Джудит.       — Не здесь, — вырвалось в ответ. — Спустимся вниз.       Не столь расположение духа даже, истрёпанного и свалившегося куда и куда ниже самой переломной отметки и испортившегося до чёрта на час-другой, столь наипростейшее нежелание, на нет сводимое любого, поимо негативных только, рода впечатления, сотрудничать с теми, с этой семейкой, в дальнейшем в голове никак не было способно уложиться, сдаваясь, наконец, глупостью, от какой завсегда легче бывало избавиться, чем лишний раз тщиться остатнюю переосмыслить; сердце барабанило, как из раза в раз бившись о грудную клетку, и нервы, что находились на пределе своём, сдавалось, вот-вот и попросту накалятся добела, но принудив в конце концов лопнуть, как пузыри, пульсирующие в раскалывающемся котелке и без того хрупкие сосуды, как и грызня, и за стенами теми же буря живой рукой обратились не чем иным, как шаблоном, весь период свой зовущимся фоновым шумом.       Экий, спустя время недолгое, по новой оборвала Джудит:       — Ник, пожалуйста, — начала она. — Знаю, это безумие, знаю, ты не хочешь об этом и словом обмолвиться, но, — вдох-выдох, и в её голосе зазвучала вера, — мы, как никто другой, должны им помочь!       Настолько яркий и даже приторный акцент на последнем слове и приневолил застыть, да так неуклюже, будто бы тело врезалось в возведённую из камня иль кирпича стену; кулаки сжались снова, и из груди ещё немного и вырвался бы исполненный сердитостью, но по причине какой-то всё ещё что есть силы сдерживаемый рык, а я же, переступив через себя, через своё самолюбие, развернувшись, ответил — ровно настолько, насколько в данный момент стало возможным:       — Морковка, — зелёные, подобные холодным драгоценным камням, глаза глядели не мигая, выражая одно только недовольство, — вот что я тебе скажу: не в том дело, что эти трое нуждаются в помощи, — три размеренных шага, и моя фигура нависла над той грозной, без мала зловещей тенью, — и не в том, что они еле сводят концы с концами..       — Ник, довольно, — крольчиха, как бывает постоянно, стояла на своём, — просто послушай себя.       — Нет! — Обрубил я и, едва ощутив ласковое тепло её руки на своём запястье, оттащился, продолжая как заведённый: — Это не наша с тобой забота — не наша вина в том, что отец не в состоянии контролировать своего ребёнка! — Тембр голоса значительно повысился, заставив слушательницу чуть поджать уши.       Но было ясно, что теперь уже её терпению пришёл конец: брови у той враз насупились, и Хоппс заговорила много настойчивее:       — Не в этом, — крольчиха яро провела рукой; дыхание, как и моё, её стало частым, а слова полились нескончаемым бурным потоком, — не в этом, чёрт возьми, дело!       — Именно в этом, Хоппс! — Не без иронии отозвался я и, пройдя до журнального столика и обратно, снова взглянув ей в глаза. — Ты всегда была такой, Джудит, всегда, сколько себя помню. — Краткая пауза. — Ты предлагаешь перевоспитать его, предлагаешь втянуть его во всё это, наверняка подвергнув большому риску! А что, если, — следующие, какие были чёрными как смоль, слова пришли на ум как сами собой, — что, если малец просто погибнет? На кого, думаешь ты, ляжет в полной мере ответственность за это?       — Он не погибнет!       — Не погибнет? — Глаза округлились как блюдца, и из груди вырвался нервный, какой не собирался отпускать, смех. — Откуда ты знаешь про это? О нет-нет, на это, — рот растянулся в улыбке, обнажив зубы, и на глазах проступила непрошеная слеза, — я точно не поведусь!       — Я говорю: он не погибнет! — Пододвинувшись максимально близко, резко схватив меня за рукав и потянув на себя, выпалила партнёр. Но затем смягчилась, докончив: — Я не позволю. Мы с тобой не позволим.       Воцарившаяся всего-то на несколько мгновений тишина настигла нас внезапно, накрыв как гигантской, заглушившей всё морскою волной и заставляя слушать биение наших трепыхающихся сердец, слушать каждый новый, какой становился только ровнее, вздох, смотря друг на друга с гаснущей в глазах и одних и вторых умирающей надеждой.       — Ты говоришь «мы», Морковка, — высвободившись осторожно, поравнявшись с той взором, произнёс я и водрузил руку ей на плечо, а после добавил: — А я говорю: нет. Ты слишком много на себя взваливаешь, Джудит.       Хлоп!       Чудовищной силы пощёчина, как выведя из какого-то транса, как приведя в чувства и спустив на землю с облаков, отдаваясь писком в ушах, вывела из равновесия, неуклюже завалив на пол, наряду с тем, как стекло иль кусочки звенящего хрусталя, разбив все оставшиеся ожидания и всё сильнее разжигая внутри гнев, точно адское пламя.       — Иногда, — тон крольчихи был холодным, как лёд, — от тебя никакого проку, Николас. — Этими словами было сказано всё.       Сказано более чем достаточно.       Уж слишком упрямой она порою была.       — Как знаешь, — едва сдержав очередной рык, поднимаясь на ноги, процедил сквозь зубы я. — Но учти, Морковная душа, — и мой палец ткнулся раз-другой той в плечо, — что бы с Кевином ни случилось, это будет на твоей совести!       Но едва нога пересекла порог комнаты, как в голову тотчас же пришла назойливая, кричащая криком истина: «На нашей совести».