Последние мгновения

      — Ну давай же, чего встали?       — Полицейские! Совсем уж совесть потеряли!       — Давай же, шевелитесь и других не задерживайте!       Кому-то всё это, возможно, покажется дурным нехорошим сном, другие же, проходящие мимо или наблюдающие за всем этим из окон своих домов и не только, переглянувшись, скинут всё на измученных городовых, как третьи и вовсе промолчат, не вмешиваясь и не проронив ни слова, и что-то из этого мы, защитники правопорядка, пусть и не всегда, пусть даже помалу да понемногу, а хотели бы порой принять за чистую монету и враз избавиться от всех этих проблем хоть ненадолго!       Но разгневанные гудки клаксонов, ровно так же, как и сыплющаяся в нашу сторону, верно, нескончаемая брань, были ничуть не менее реальны, чем то, что сейчас происходило на дороге — ведь два авто, пристроившись друг за другом на и без всякого узкой трассе, сей же час были подобны огромным вросшим в землю валунам и сдерживающим движение воды в мелком журчащем ручейке, но мерцание фар, подобное вспышкам фотокамеры, всегда действовали безотказно.       — Ты не идешь? — Вдруг спросил я, видя, что голова напарницы, то и дело клонясь, едва могла удержаться на плечах. — Лепить штрафы — не только моя работа.       — Куда я денусь? — В голосе было лишь безразличие, а ещё и жуткая замотанность.       Что неудивительно, — ведь солнышко уже давно спряталось за горизонт, спустив с небес подобное чернильной густой мантии покрывало.       Шаг. Затем второй. Затем ещё один.       И снова всё по новой. Но даже став в разы громче, звуки эти живо слились в один, — что был непонятен, что был расплывчатым, едва ли различимым и первое время усыплял только сильнее; свет фар, чередуясь то одним, то другим, то третьим и четвёртым и пятым, бил в глаза, то загораясь ярко-ярко, то снова затухая, как его обладатели, точно гигантское нечто, вздымая клубы дорожной пыли и горстки мелких камушков, охотно разгоняли душный, почти горячий, что порывисто дул, толкая в спину, пропитанный запахом выхлопных газов воздух, кой был тут словно взаперти.       — Тук-тук, открываем, — ровно, но всё же достаточно слышно произнёс я, постучавшись в окно, с воем опустившееся спустя пару секунд.       — Ты ничего не заметил? — Не то чтобы вопрос этот раздражал — тот скорее был не вовремя. Или мне так просто казалось.       — Чего не заметил, Морковка? — Только и вырвалось из груди, и внутри уже вовсю боролись два моих качества — бесстрастие и горячность, что уверенно брала верх над первым.       Как раз тогда, когда, наконец, вмешался третий — тот, что был нарушителем и виновником всей сложившейся, походящей на какой-то цирк ситуации:       — Да, кэп? Что не так?       И действительно: та сонливость, точно изумившись вместе со мной, отшагнула на второй, прибрав поскорее к себе свои отравленные дурманом сна щупальца-путы, план, как в голову, скребя мелкими гадкими коготками по внутренним стенкам черепной коробки иль сверля, как та дрель, закрался нескромный, наряду с тем кажущийся и глупым, вопрос: «Енот? Но эти-то зверьки здесь что забыли?»       Или, говоря проще, то, чего глаза мои, в отличие от верной и преданной Хоппс, не заметили или не хотели замечать сразу; сердечко, подгоняемое какой-то необъяснимой интригой, что наверняка пряталась здесь, притаившись, застучало чаще, и слух, и запах, и интерес — всё это разом обострилось до предела, выдавая того с головой, — ведь полоскуны, мелкие ростом, искусные щипачи, и обладающие способностью с лёгкостью загрести чужое, в этой части города появлялись очень уж редко.       Да настолько, что нам, но и не только, чаще казалось, как тех и нет вовсе.       Пододвинувшись ближе, заметно пригнувшись, схватившись одной рукой за край крыши для удобства, я заговорил — ровно, отрепетировав эту фразу до идеала:       — Парковка в неположенном месте.       Ответом же поначалу послужило лишь молчание, нарушаемое только чуть слышным щелчком выключателя; лампы вспыхнули, и в салоне авто, что был явно ни лису, ни кролику, ни тем более крупному зверю, не по размеру и больше смахивающего на большую дорогую игрушку для детей, загорелся свет, — тёплый, давший возможность рассмотреть пушистого получше — такого же обычного с одной стороны, одначе запоминающегося благодаря необычайно чёрной, ажно вороной маске и дымчато-серого, настолько красивого, что переливался подобно бархатной ткани, меха — с другой.       — Йоу, чувак, — тот явно, убрав руки с руля, попытался отшутиться, — не парься или что вы, сыщики, обычно делаете, — мотая головой, держа обе ручонки на виду, дескать, «сдаюсь-сдаюсь», тот слишком уж натянуто улыбнулся, и уши его прижались к макушке, — что со стороны, на деле, выглядело в лучшем случае нелепо, даже неуместно.       Точно малютка семи-восьми лет, нашкодив и выслушивая выговор от родителей, всеми силами, всеми доступными способами старался оправдаться, хотя внутренний, тот, что кричал криком и, верно, сгорал в пламени стыда, голос совести говорил об обратном, — что наказания никак не удастся избежать.       Ну нет уж, ни за что! Настрой шутки шутить, пускай тот и не был мне чужд, в этот момент был способен разве что только разозлить; взгляд, до этого участливый, тотчас сделался непроницаемым и немигающим; пальцы правой руки, уцепившись за край, до боли сжались; и кожа и мех грозились лопнуть, рассыпаясь; хвост нервно завилял, из груди же — тщилось вырваться что-то походящее на утробный рык.       — Выйдите из машины. — Враз ледяным тоном потребовал я, отстраняясь.       — Ник, ты что делаешь? — Стоя в шаге от эпицентра, крольчиха сейчас ожидала чего угодно, но только не такой реакции. Глаза её округлились, и в голосе просочилась какая-то странная тревога.        — Пожалуйста, cэр.       Третий же оторопел, отдёрнувшись и едва не перевалившись на пассажирское сидение.       — Ладно-ладно, чего уж там, — говорил он, неуклюже открывая дверь. — Вы всегда такие — ни нас, ни шуток не понимаете! Только бы кричать на всех, да?       Грудь уже была полна воздуха, и едкая фраза, способная приструнить его и не только, ещё чуточку и вырвалась бы наружу, как дыхание вдруг перехватило, а брови поползли вверх — и картина сложилась воедино: тон, разговорная манера, те нескладные жесты, те два крохотных поджатых ушка, оробевшие, даже виноватые глаза-бусинки наряду с наигранной неправдоподобной усмешкой — всё, cобравшись в кучу, указывало на его пока ещё малый возраст.       Тот воочью был ещё ребёнком.       Столь неопытным, но тщательно старающимся что-то скрыть.       Как Хоппс, уловив ход моих мыслей, осторожно, подступив чуть ближе, продолжила — мягко так, подбирая каждое слово:       — Парень, послушай, — и она бросила на меня быстрый взгляд, — со своим коллегой я сейчас солидарна…       — Ну да, конечно, кто бы сомневался! — Взвился енот, насупив брови и скрестив руки на груди.       — Нет, ни в коем случае, — тут лицо Джудит озарила улыбка — потому, возможно, что его одёжка, — нет, больше даже цветастая фуфайка с заваленным набок капюшоном, — закрывая нижнюю часть наряда, сдавалась с этого ракурса великоватой да находилась при всём при этом небольших размеров мешочком, — я не это имела ввиду. Мы вовсе никакие не плохие, и кричать на тебя никто не хотел, просто…       — Просто — что? — Последовал ответ.       — Просто ты допустил ошибку. — Резюмировал я и кивком указал на автомобиль, и после продолжил: — Потому лучше давай не будем усложнять ситуацию. — К концу фразы напарник вновь обратила на меня краткий взор, — в коем нонче читалась едва уловимая гордость. «Да ну вас, тоже мне!» — Промелькнуло в голове, вот только губы всё равно растянулись в такой же скорой ухмылке.       Приостановка, настигнувшая всю собравшуюся троицу, обвив ковким, точно хлеб новостроек, кольцом, теперь, несравнима была ни с чем, случившимся всего минутой, а то и двумя ранее: будучи и необычайно долгой и в то же время необыкновенно короткой, та, как по написанному стремясь оставить нас наедине с самими собой, пусть и не сразу, но всё же понудила взглянуть на некоторые вещи по-иному, словно бы все разом оказались далеко за кадром; всё тот же шум, сливающийся доселе воедино, исчез и вовсе, и бьющий по глазам раз за разом слепяще-яркий свет, как забоявшись, последовав примеру, также устремлялся в никуда.       Только три зверя, уставившихся один на другого не то в странном ожидании, не то в каком-то немом диалоге, — там, где желание решить проблему миром читалось в одних глазах, то криводушие и поползновение умыслить беспременно читались в других.       Как остатний, верно, что-то надумав, осторожно, даже умоляюще произнёс:       — Припасы, — шерстистый с мольбой, сложив руки в замок и прислонив их к груди, уставился на нас. — Клянусь чем хотите, офицеры: я только хотел заскочить за продуктами, и всё!       И, представив как доказательство набитый битком, что покоился на том самом пассажирском сиденье, плотный бумажный пакет, тот отступил чуть в сторону.       — Вот оно как, — не без доли иронии, подхватив, вымолвил я, и после продолжил: — Тогда и мы клянёмся тебе — клянёмся, что очень хотим попасть домой. Но и отпустить тебя просто так не можем.       — Нет, пожалуйста, прошу, не надо! — И меньший, похоже, сам того не приметив и уже не отдавая отчёт своим действиям, рывком подскочив, резко уцепился за рукав, прибавляя: — Не делайте этого, меня мама с папой убьют! — На этом дыхание его дрогнуло, щёки налились румянцем, а глаза, забегав, наполнились стыдом — паренёк, явно того не желая, взболтнул лишнего.       Хватит, думалось мне тогда, пора кончать этот театр абсурда — он и так порядком затянулся! — и ни той насмешки прикрытой, ни той скоропроходящей уступчивости или спокойствия в моём голосе как и совсем не было; взгляд наново стал твёрдым, брови сдвинулись, и из уст зазвучали следующие слова:       — Довольно, коротыш! — Отслоняться не было особой нужды — при всём том собеседник, отшатнувшись, как от прокажённого, и косолапо подавшись назад, наверняка сейчас не прочь был бы свернуться клубком. — Ты знал, что мог воспользоваться стоянкой, — и скорый жест рукой указал в сторону пустующей, примыкающей к строению асфальтной площадки, — но тем не менее не сделал этого!       «Такой юный и такой боязливый», — как итог пронеслось тогда в голове.       Что, в свой черёд, также воленс-ноленс наталкивало и на то, что за всем этим спектаклем пряталось, как сосущий жизненную энергию паразит, нечто совсем другое — что не имело никакого отношения ни к нам, ни тем паче к тому, что происходит.       — Постойте-ка, — Хоппс, держа в правой руке паркон, водя головой, тщательно принюхалась, и спустя пару секунд её лицо скривилось по вине гадливости, — о Боже, фу, что за запах!       Разумение же в тот миг, верно, как взяв всё моё тело под свой контроль, в очередной раз убедило бросить в сторону сцапанного многозначительный, исполненный не столько строгостью да желчью, сколько накапливающимся один за другим, коим не было ни конца ни края до поры, подобно калёным добела стальным перетравленным, ранящим нутро и вонзающимся в тёплую плоть стрелам, вопросами; алый поток, такой разгорячённый, обладая неимоверной силой, разливался по телу, по рукам, по ногам, мчась сверху вниз, и наоборот, и все до единого чувства, сосредоточившись на одном и только одном и будто обретя волю, казалось, тихонько шептали, отдаваясь какими-то даже мистическими отголосками в перегружённом до предела мозгу: «Следи, рыжий красавец, за ней. Просто следи и увидишь!»       — Что такое? — Левая нога безотчётно двинулась вперёд, а за ней и правая. — Какой запах?       — Подойди, Уайлд, — та сделала жест рукой, подозвав к себе, и теперь уже ко мне, водрузив свои когтистые лапы на плечи, упорно подступала тревога, а я же, опять-таки переведя взор, вместе с этим нелюбезно схватив под локоть наш «интересный мохнатый случай», засеменил вперёд.       — Эй-эй-эй, полегче, чувак! — Енот мигом воспротивился, задёргался, как цыплёнок, без устали вопя: — Ну что опять не так — в чём я теперь виноват? — Из груди его вырвалась перхота — резкая, частая и в какой-то мере даже заразительная, — что обычно возникает по вине ненамеренно просочившихся в бронхи мелких капелек прозрачной слюны, да не столько вследствие неожиданности, сколько скорее того самого, что упоминалось ранее, другого.       Ведь как раз этот приживальщик, как наступая на горло и словно наэлектризовывая каждый новый миг, алармистским, от чего сердце отбивало чечётку, зарядом прилипал с его руки на мою.       — Идём-идём, шевелись, — хват только усилился, волоча последнего, точно мешок.       Мешок, что был живым и, к всеобщему изумлению, тем самым затрудняя ходьбу, упёрся обеими ногами в асфальт, то и дело испускающий характерное шуршание.       — Да объясните же, чёрт бы вас побрал! — Снова запротестовал тот.       — Если всё так отлично, — на выдохе выпалил я, в одно движение подтянув того к себе, — то на каком основании ты так себя ведёшь? — Глаза смотрели прямо, не сдвинувшись ни на дюйм, и, будто бы в каком-то зеркале, наконец уловили тот кусочек мозаики, которого так недоставало.       И шматок этот носил название ложь.       И всё тот же запах, сладковато-мерзкий, гадкий и приторный, врезавшись в нос да заставив внутренности сжаться, стыл ярким тому доказательством.       — И что тогда в багажнике? — Крольчиха снова подала голос.       Когда в нём, настолько некогда мягком и снисходительном, уже не звучало той благостыни и ажно материнской и присущей, вернее всего, ей одной и только любви, пущай и для своего рода защиты, но пытаемой порою к таким, как он, к подобным ему, и поступаясь теперь местом всё той же настолько схожей, но не являющейся на деле таковой, попервоначалу крутости, неуёмной, а жгучей, точно то адское пламя, и способной дотянуться до правды.       Будучи пусть и незримым, разносимым на расстояние не столь большое и немалое в то же время, лихо подхваченный прозрачной горячей, но донельзя спёртой, казавшись в эту секунду самым что ни на есть ощутительным ядом, рекой, потоки которой раз за разом оказывались в лёгких, обволакивая с каждым новым вдохом ум пеленой неясности и дурмана, смрад этот с каждым нашим шагом становился всё сильнее, всё отчётливее, резким, притеснённым дверцей автобагажника, шлейфом выбиваясь средь прочего.       — Давай, дружок, открывай, — только и вырвалось из груди. — Посмотрим же, что там у тебя.       — Что открывать? — Парнишка явно хотел прикинуться глупышом, но тотчас же, отбросив эту затею, перейдя на крик, полный искренней неприязни к противоположной стороне, отрезал: — Нет! Не стану я вам ничего показывать! И вообще отвалите от меня!       — За идиотов нас вздумал держать? — Резкий толчок моменталом вывел того из равновесия, и мелкотравчатое тельце полоскуна с глухим гуком стукнулось о сверкающий, переливающийся в свете фар да фонарей кузов. — Я сказал: открывай!       Происшедшее же тем часом было выше его сил, отчего, каким-то для него чудом удержавшись на подкосившихся по вине морального давления ногах и едва не приплющив собственный хвост, тот, отведя взгляд второпях, понурив головёшку, раз, а после и второй, шмыгнул носом, а на глаза же наверняка навернулись слёзы.       — В общем так, — вмешалась, обращаясь ко мне и как взяв ситуацию под контроль, партнёр, и, распоряжаясь, ровно добавила: — Ты иди и открывай багажник. Он никуда не денется.       Её фиолетовых, в обычное время сияющих добротой глаз в эту пору было непросто разглядеть, но, невзирая на собравшуюся темь, в тех удобоваримо читалось, — нет, чувствовалось нутром, — укоряющее: «Ты, прохвост, за собой последи и вспомни, с кем ты говоришь!»       «Зараза, ну и денёк выдался!» — Презрительно хмыкнув, подумал я, опустившись в полуприсяде и полезая в салон, на деле оказавшись — точно нарочно уменьшившись в размерах! — куда меньше, чем сдавался в первые минуты.       — Ай.. Чёрт! — Потолок оказался стократ ближе и весьма болезненно, вскружив голову, познакомился с затылком. — Нет, ну точно для детей!       Успокаивающая, видно, возня снаружи была приглушённой и расплывчатой; звучал сперва один голос, снова смягчившийся да стремящийся унять подростковую мерзостную спесь, как за тем по пятам следовал и иной, — нагловатый, хнычущий и не желающий открыться, что было вовсе не так важно.       Ведь в следующий миг события приняли совсем другой характер.       — Ох, святая морковь!       Восклицание, звучащее, звеня подобно неисчислимой связке мелких хрустальных колокольцев иль, напротив, так и норовящей вывернуть, доведя до состояния не менее мерзкого, но и отвращённого и дурнотного, всю требуху наружу, в её голосе теперь, не схоже было ни с тем, ни тем более с чем-то иным; ни той умеренной желчи, ни прежних наставлений и инда женского добросердечия, — всего только ужас, стасованный с немалой толикой изумления. — Что там? — Положим голос и звучал холодно и безучастно в ту минуту, как интуиция, всё же напуская шороху и больше и больше и больше, крича криком, преуведомляла совсем об обратном, мышцы напряглись, и истрёпанный усталостью моторчик, верно бы веля ступать сторожко, по-новому застучал чаще.       Что, к чёрному как смоль несчастью, оказалось гораздо большим, нежели горькой правдой — ведь обнаружить тело в багажном отделении авто, водителем которого был неприкрыто подросток, ничуть не окоченевшее, а наоборот вздувшееся, доведённое до состояния, до жути близкое к студню и кишащее трупными белыми копошащимися внутри червями, до сей дрянной поры было самым что ни на есть распоследним, что случается к концу смены в целом.

***

      — Итак, мохнатый, — горестно вздохнув, начал я, скрестив руки, — как и прежде будем вкручивать или, наконец, сознаемся?       Возможно, по причине дикой усталости, а возможно, и хладнокровности, так необходимой сейчас, али чего другого ещё, а тембр голоса всё ещё оставался спокойным, и случившееся, разве что только с нотой взбудоражившей, потрясшей новизны, повторилось вновь — вновь те три зверя, сверлящие друг друга глазами в неловком безмолвии, — продлившимся на сей раз очень недолго.       — Ну! Говори же! — Морковка, явно сдав позиции, заметно повысила тон, видя, точно на затёртой испорченной целиком и полностью виниловой пластинке, всё того же порядком очертеневшего, ноне вотще пытающегося удержать свой язычок за зубами, кой бросал тот же скорый взгляд то на меня, то на неё, енота-юношу.       — Я.. Я просто, — теперь неправда, лившаяся из уст последнего не переставая, сыграла с ним же самим злую шутку. — Я.. Мне просто надо было… — голосок, много охрипший и севший, его дрожал, отчего каждое следующее слово получалось бессвязным и бессмысленным.       Тот, решив, пожалуй что, пойти ва-банк, с треском накололся.       — Надо было что? — Колко заулыбавшись, подшпилил я и тотчас продолжил: — Втиснуть это в морозильник думал или как? — Джудит между делом, улизнув, как тень, зная следующий в сложившейся ситуации шаг, вернулась к машине, как проговариваемые ею также заученные до совершенства слова, пусть она и находилась позади, были слышны нам обоим так же чётко:       — Всем постам: на связи офицер Хоппс, Каньон койотов, срочно пришлите скорую, найдено тело! — Пауза. — Повторяю: на связи офицер Хоппс, всем постам, приём! Найдено тело, есть подозреваемый: требуется подкрепление в Каньон койотов, как слышите?       — На связи Звермайер и Клыкадо, Хоппс! — Донеслось с того конца провода. — Слышу вас отлично, что случилось?       «Ха, точно по графику!» — Только и пронеслось в голове, как ведущую руку, едва та ухватилась за капюшон, пронзила резкая режущая, подвигнувшая механически оттащиться боль, а за ней и звуки едва различимых, слишком уж скоро отдаляющихся шагов.       — Вот дрянь! — Вкупе с бранью пришла и злость. — А ну-ка стой!       И тело, словно неподконтрольное и движимое лишь одними инстинктами, сорвавшись с места, понеслось следом.       Тук-тук, тук-тук, тук-тук!       Один стремительный удар сердечного ритма за другим, один глубокий, опаляющий изнутри, словно полымя, да получивший желанную свободу, вдох-выдох за последующим, и так снова и снова и снова.       Кровь, зверски и безмерно бурлящая и исступлённая, попросту, становясь всё жиже, но точно пробегаясь каким-то адским гибким калёным докрасна лезвием, вскипела, быстрее вылетевшей из дула пули убегая то вниз, к стопам, то влево-вправо, оплетая хрупкой, а до невозможного зыбкой неустойчивой алой паутиной ладони и кончики пальцев, то ввысь, к голове, и снова по новой, так, как быть и должно; руки, что согнуты в локтях, работая подобно маятнику, двигались нацело свободно, будто затянув ту ранку, не оставив от боли ни следа, тело подалось чуть вперёд, ноги, одна опережая другую, гнали только и только вперёд.       Шаг, и ещё, и ещё! И снова, и снова!       Как весь организм, измученный негативом и ядом сонливости до недавних пор, враз ощутил неимоверную лёгкость, — почитай невесомость, что всё больше и сильнее находила себя в каждом новом движении и делая его только моложе, и всё тот же мрак, вездесущий и поглотивший в красках своих всё без исключенья, чёрный, как уголь, и без единой мерцающей, что загоралась то ярче, то, напротив, потухала, маленькой, подобно той пылинке иль даже самой мизерной, крошечной пещинке, точки, виднелся уж совсем по-иному; дорога, бесконечной извилистой лентой уходящая вдаль, говоря, куда бежать, подсвечивала, точно, мне каждый фрагмент; постройки, белые как мел, мелькали одна вслед за другой, и впереди же, то обнаруживая себя в свете гордых металлических стражей-светил, то снова исчезая, вырисовывалась пустившаяся наутёк прыткая фигура.       Клаксон за клаксоном, гудок за гудком, такой же разгневанный и недовольный, пересиливая ворчание, сменяясь друг другом не слишком плавно, но и не столь живо, вот-вот и сольются, наконец, так же, как и их владетели-авто, почитай что в одну, отнюдь нечасто прерывающуюся линию, какая огромным чёрным то ли змеем, то ли гусеницей собралась по левую сторону.       Раз-два-три! Шаг-другой, третий и четвёртый и пятый и шестой, как хищнический взор, сосредоточенный и высокий от рождения, когда-никогда, а ловил, стоит повернуть голову в ту али иную сторону, одиноко бредущие, подобно роботам, на вялых лицах коих читалось вскользь то бесстрастие и малочувствительность, то презрение, ошеломление и удивление в одном флаконе, то и вконец местами не совсем, сдавалось мне, здоровая пытливость, фигуры сходного, до дрожи на первых порах походящих на безликие и бездушные манекены без каких-либо очертаний, зверя, держащих путь кто куда.       — Эй, смотри, куда прёшь, козёл!       — Осторожней! Путаетесь под ногами тут!       — Днём носиться надо, на площадке!       Слышно было много всякой пакости, и, зри ты в корень, виновны неизбежно остаются все три стороны, в тот миг как главный же циркач, выдав, пыхтя: «С дороги, что б вас!» — раз, и бросился в темноту, прянув вправо.       Неровная плитка, скребя ступни, сей же час под ногами зашуршала, и тело, извернувшись неуклюже до хруста в спине, сменило направление, да бросок тот, едва нога вышла за пределы зримого, перерос в самый настоящий неуспех: увесистый камень, оказавшись на пути, выдержав вес, обманно сдвинулся, и голеностоп по вине значительной нагрузки, верно, влетев в отметку «ненормально», подался вовнутрь; боль, нестерпимая, так и норовящая попереломать суставы в труху, принудившая охнуть, стиснув зубы, подобно калёному добела железу или — что наверняка! — лезвию топора, вгрызаясь в плоть, разлилась просто везде; скулы свело, челюсть, клацнув зубами не менее гадко да болезненно, сомкнулась, дыхание сбилось, поступаясь перхоте, на глаза навернулись слёзы.       И я, сорвавшись, утратив остатки равновесия, кубарем покатился вниз.       Бах!       Потом снова!       И снова!       Падение, что можно было в тот момент назвать свободным, было очень недолгим, — ведь пересушенный потрескавшийся грунт и всё те же валуны от мала до велика оказались куда и куда ближе, чем могло показаться.       Бац — и мощный, cотрясший все органы удар, перекинув тело, как мешок щебня, пришёлся поначалу на спинy, а после, спустя полсекунды, и на правое, какое отозвалось чрезмерным хрустом, плечо, как по пятам последовал новый; земля и небо как поменялись местами, и всё окружение, размытое и будто бы перемещающееся с места на место, никак было не разглядеть.       И вдруг — бах! — по новой, с ещё большей силой: голова, на слишком краткий миг оказавшись, как и верхняя часть туловища, вверху, с силой — да такой, что зазвенело в ушах и язык едва не был прикушен, — издав глухой звук, хлопнулась, и из носа, смешиваясь, верно, с грязью и неприятно скрепя на зубах после, попадая одна тёплая капля за другой в рот, наконец, потекла кровь.       Хлоп — и тело поменяло положение, как руки, безвольно болтавшиеся до этого, пущай и не сразу, а постарались включиться в работу: раз, и ладонь, а после и кисть, и предплечье, и в конечном итоге плечо разом приняли на себя очередное столкновение, тело рефлекторно сгруппировалось, ноги же — искали теперь под собой опору, а новый кувырок, стоило силе притяжения взять над происходящим безумием верх, был уже полностью контролируем; почва наново зашуршала, сыплясь под одежду, подо мной; уже не было той скорости, и не иначе как экстремальный спуск, наконец, прекратился.       А всё та же боль стала значительно сильнее.       Попытка двинуться — пошевелить неважно чем, рукой, ногой, да хоть кончиками пальцев! — первое время возымели эффект с точностью, но обратный, всё те же муки и не думали, словно бы изыскав и получив в полное распоряжение своё частичку чёрной, не иначе той, прямиком из самых низов преисподней, души и точно обретя свой собственный воспалённый, больной, извращённый разум, прекратиться или остановиться, пусть даже и на миг, и как чертята резвясь, те поочерёдно, утратив последки терпения, выпускали из мелких невидных клеток, что, умещённые в драгоценную оправу, покоились на их шеях, своих мелких слуг, звавшимися паразитами, что с каждым новым разом, с каждым новым непростым вдохом разбредались, жаля, как скорпионы, занимая собой кажинный нерв; голова, зашибленная и пульсирующая в такт сердцебиения, кое, пронзая сознание подобно бессчётным то калёным, то обжигающе холодным иглам, отвратным звенящим эхом отдавалось в ушах, шла кругом, вызывая ощущение тошноты, как внутренний голос, такой же настойчивый и приятный на слух, каким он был в обычное время, неизвестно как, да сумел перебороть сей на деле и по существу скоропроходящий недуг, молвив твёрдо лишь три простых слова: «Вставай! Поднимайся, Уайлд!»       Руки — одна, затем и вторая — осторожно согнулись в локтях, и жжение, накрыв которой волной, только усилилось, но каменно-тяжёлое тело с трудом, но всё-таки слушалось приказов, а грудь, прижатая к земле и будто бы придавленная парой-тройкой неподъёмных булыжников только мгновение назад, наконец могла свободно вобрать, всё ещё ныв по вине удара, воздух.       Вдох. И выдох.       И снова вдох. И снова выдох.       Взгляд, слух — эти два чувства снова обрели свою почти что прежнюю ясность, как только и только нюху мешало что-то, что было местами то липким и сворачивающимся, то по-прежнему неприятно щекотало кончик носа, или ниспадая на гравий, или тёплой тягучей струйкой оказываясь, отдавая привкусом железа, на языке, или же медленно, пачкая мех, забегая за воротник.       Кап-кап, кап-кап, кап-кап..       Хоть и ненадолго, но кровь запахи уловить не позволяла.       Правая нога, не без усилий согнувшись в колене, опёршись твёрдо и уверенно, казалось, со скрипом подалась вперёд, засим и левая, а мышцы, ровно как и кости, разом, отзываясь всё той же то жгучей, то режущей болью, запротестовали разом, негодуя, однако подняться, выпрямившись в полный рост, всё же вышло, — что в итоге и позволило оглядеться по сторонам: и на дорогу, полупустую и мёртвую, как иссохшее практически полностью речное русло, и на видный след, что, отпечатавшись, останется здесь до первого проливного дождя, и прежде всего на тот самый злосчастный склон, довольно крутой и оказавшийся высоким, и откуда чёрной, подсвеченной через равные промежутки, аккуратной петлёй спускалась, пробегая мимо меня и ведя в самый-самый низ, застланная то ли волшебно-жёлтой, то ли вовсе платиновой густой пеленой дорога.       «Скверно вышло», — раздосадовано подумал я, потирая лоб, что также оказался здорово стёсанным, как следующие слова, — неясно, в порыве ли гнева это стряслось или ещё чего, — уже были произнесены вслух:       — Чёрт! Просто блеск! — Как и всегда, те эхом побежали вперёд. Вот только никто и помыслить не мог, что это послужит, как ни странно, своего рода подсказкой.       Ведь в ту же секунду взор сызнова наткнулся на — да будь она неладна! — фигуру преследуемого, замешкавшегося в нескольких метрах, озирающегося по сторонам и целёхонького и без единой царапины!       Как на смену злости, обычной и быстро покидающей рассудок, пришёл самый настоящий гнев, даже скорее ярость, переросшая в желание поймать его и порвать на куски!       — Эй, ты! — Выпалил я уже на бегу, невзирая на всё происшедшее минутой назад. — Иди-ка сюда! — Последние произнесённые слова как вывели того из транса.       Но енот на сей раз, к его большому сожалению и разочарованию, задёргался слишком поздно, — ведь обе руки уже схватили, живо встряхнув, его за грудки, чуть растянув затрещавшую ткань, и подняли на миг-другой над землёй, — почитай, выше уровня головы; зелёные глаза пылали, стремясь испепелить, шерсть вздыбилась, хвост встал трубой, как тот, разинув рот и смотря глазами-блюдцами, полными ужаса, что есть мочи, брыкаясь, вцепился, глубоко проникая и наверняка раня, своими мелкими, но острыми, в отличие от моих, когтями в ответ.       — Отцепись! — Вопил он. — Пошёл прочь, отстань! — А ну, — бац! Как по вине резкого броска паршивец болезненно плюхнулся седалищем об асфальт, — закрой свой маленький рот! — Миг, и весомая заушина, прилетев в затылок, моменталом прижала ловчиле хвост.       — Ай! — Тембр голоса у последнего тотчас подскочил, глаза наполнились слезами.       Слезами по-настоящему горькими, что уже прозрачным хрусталём катились по щекам, оставляя тёмный след; голос, исполненный обидой, жгучей, как пламя, задрожал, и «мохнатый случай», прикрывшись руками на автомате, припав к земле, свернувшись калачом, зарыдал.       Заплакал, как ребёнок, — душещипательно, вынудив прекратить.       — Нет, нет, пожалуйста.. — всхлипнул он, — не надо, не бейте меня..       Что-то вдруг резко поменялось — до того, будто это было сродни нажатию на кнопку, — сердце, с силой стучащее и норовящее вырваться из груди, сию минуту болезненно сжалось, и гнев, затмивший ум, рассыпался, точно пыль, что развеяна была порывом ветра, — уступая место всепоглощающему чувству вины, — вины за то, что взрослый лис, потеряв контроль, поднял руку на меньшего; почему-то захотелось пожалеть и, прося прощения, обнять и приголубить, оттого что так было нельзя, — оттого, что это было так неправильно.       «Нет! — Сказал я себе, укоряя. — Только не так, Ник! Только не так! Лучше думай, как быть теперь!»       Но ответ на эту загадку, на счастье, пришёл сам собой.       — Так, — от прежней неприязни не осталось и следа, — парень, поднимайся. — И ответная реакция в виде изумления и искреннего непонимания творящегося, что проступили поочерёдно на его лице, не заставила долго себя ждать: осторожно повернув голову, полоскун только, утирая слёзы и шмыгая носом, сверлил меня взглядом.       Как я опять повторил — уже чуть настойчивее:       — Вставай. Поднимайся, ну?       По-прежнему никакой реакции.       — Я что, — попытка поднять, взяв того под локоть, оказалась нескладной: енот мигом отстранился и, напротив, попятился назад, в одно движение встав на ноги, — с пустотой болтаю или как?       — Да пошёл ты, рыжий! — Последовал ответ. Теперь уже в его голосе, на деле довольно приятном, зазвенели неприязнь и недоверие.       Да что же это такое, думалось мне тогда, а всё происходящее, похожее до этого на глупый цирк, теперь, видно, поменяло направленность, сменив жанр на дешёвую мелодраму, главными героями которой был лис и енот — точно отец, отчитывающий своего сына за очередную двойку, найденную на страницах дневника. Нет уж, играть в игру, носящую название «опекун и иждивенец», времени, как и желания в целом, уж точно не было!       Повисла неловкая тишина, вновь нарушаемая следующими, исполненными решимости словами:       — Вот как мы поступим, мохнатый, — взговорил я, подойдя вплотную и, не мешкая, скоро схватив того за руку и подтянув, и тут же продолжил — в своей привычной и чуточку нагловатой манере: — Давай ты не будешь много лишнего болтать, а я же не буду сердиться, идёт?       — Отцепись от меня, ты.. — только и ответил взятый, одначе оказался обрублен на полуслове:       — Вот видишь, можешь ведь, когда захочешь, — воспринимая сказанное за согласие, отчеканил я. — Пойдем, чувак. Сегодня я достаточно за тобой побегал.

21:10

      Определённо, пущай и времени в самом деле пролетело не так много, как мнилось по первости, уголок нашей случайной общей встречи, преобразившись и обретя теперь свои чётко очерченные границы, осязался да слышался уже совсем по-другому, — тот, являя из себя ломанную, с неправильными и отталкивающими гранями геометрическую замысловатую фигуру с птичьего полёта, повитую и окружённую сигнальными лентами, и жёлтым и чёрным цветами перемежаясь, а меняясь удобоносимыми знаками с видной на них надписью: «ПРОСЬБА НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ!» — обратился в не что иное, как самую настоящую точку невозврата, началом первой, а быть может, и вовсе наоборот, главы, запутанной и, верно, необычной, точно клубок свалявшихся ниток, истории, — там, где вскоре наверняка всплывёт столько непрекращающихся вопросов, и на которые пока нет никаких ответов.       «И что же теперь-то с тобой будет?» — Мысль эта, громкая временами до глухоты и назойливее и противнее любого, инда самого несносного, гадкого насекомого, ищущего нередко источник тепла и пропитания, не покидала чугунную голову ни на секунду: та застряла на периферии затуманенного сознания, в который раз невольно принуждая бросить скорый взор в сторону шерстяного, — едва различимого по вине расстояния, отсутствия света и зарешёченных окон задних дверей прибывшего по вызову, схожего с нашим чемодана, — уставившегося в одну только точку дитятка и по-заячьи забившегося и подобравшего под себя ноги в противоположный конец.       Ярко-жёлтый, подобно полупрозрачным шёлковым тонким тканям, рассеивающиеся по мере отдаления да заявляющий, стоит только на миг поймать его взглядом, пробиваясь из-за края корпуса кареты скорой помощи, о своей наличности яркой вспышкой, свет фар, заставив поморщиться и прикрыть лицо рукой, почему-то всё ещё бил по глазам, как желание по новой сосредоточить внимание на других немаловажных фигурах отступило на самые последние позиции, но слух, как назло ещё более чуткий в эту долго тянущуюся минуту, не допускал отстраниться от этой реальности, от этого мира полностью: звуки возни, шарканье и стук шагов, переговоры коллег и — как банально! — чирканье кремня зажигалки и звон её захлопнувшейся крышечки — всё, как и утром, было сродни муравейнику, не такому гигантскому и разнообразному, а гораздо и гораздо менее яркому, пропитанного насквозь чувством и запахом лишь нарастающей тревоги.       Да, лучше пусть глаза мои этого не видят — уж слишком много произошло!       Но рой, снующий взад-вперёд в голове, тотчас рассеялся, разбегаясь, по вине донёсшегося со стороны голоса:       — Ну ты как? — Дыхание Джудит заметно дрожало, не скрывая как и волнения, так и искреннего испуга, кой и не думал проходить. — Боже мой, Ник, как же так, — глаза расширились точно два блюдца, а по щеке, наконец, покатилась слеза, — скажи мне, о чём ты только думал?       Всё тело меж тем, словно бы увязнув в застывшей почти полностью тягучей смоле, по-прежнему терзала, с каждым вздохом и движением становясь только невыносимей и острее, боль; скелет грозился и вовсе рассыпаться, как раны наряду с ссадинами, украшая и голову, и грудь, и руки, и спину, маслянисто переливаясь при свете и измусолив и без того растрёпанный, покрытый слоем грязи и пыли мех сукровицей и запёкшейся почерневшей кровью, вот-вот и, чудилось мне, сдерут остатки уцелевшей кожи лоскут за лоскутом.       Чего уж говорить о валяющейся чуть поодаль на земле рубахе, походящей теперь на рваную и пропитанную запахом железа и пота тряпку, и заслужившей билет в один конец, или в близлежащий контейнер для мусора.       — А, — чуть промедлив, повернувшись, ответил я; из груди вырвался сдавленный стон, и дыхание на миг сбилось, — да ни.. ничего, — снова режущая боль, — бывало и хуже. Не так уж и страшно. — Губы, вздёрнувшись, растянулись в полуулыбке, на миг, но показав передние, окрашенные бледно-алым клыки.       В ответ же та фыркнула, скептически на меня посмотрев, и ощутимо хлопнула своей ладошкой мне по ноге, и затем, чуть повысив тон, сказала:       — По-твоему, это весело? — Произнесла она. — Ты хоть представляешь, как ты меня напугал?       — Морковка, прошу, тебе не о чем..       — Говори это кому хочешь, — Хоппс решительно перебила, — но не мне. Уяснил? — Последние её слова, пусть и слышал их не в первый раз, заставили улыбнуться шире, — но скорее это была улыбка благодарности, и своим теплом она согревала даже самые ледяные, заставляя их оттаять, и чёрствые сердца.       — Не волнуйся, — последовал ответ, и я, водрузив поверх её крошечной ручонки свою, аккуратно подтянул ту к себе, — никуда мы друг от друга не денемся. Не в этой жизни.       — Ты так думаешь? — Напарник, помедлив, уселась рядом, свесив ноги.       — Тогда как ты объяснишь наше с тобой знакомство? — На лице снова проступила улыбка, на сей раз озорная, даже чуточку лукавая. — Тогда, в мороженной лавке. Помнишь?       — О нет, Ник, типун тебе на язык! — Та, прыснув, тихонько захохотала, обнажив зубы, и, выдохнув через пару-тройку секунд, продолжила: — О да, ещё как помню, — мы снова обменялись взглядами, — та транда о том, что ты забыл в доме кошелёк, забудется очень нескоро.       — Ха! — И этот случай сразу возник в мозгу точно картина, и вспомнились даже самые мелкие детали, включая и те слова, нисколько в тот миг не значимые и брошенные ей в ходе заученной схемы по привычке, однако звучащие, подобно церковному иль корабельному колоколу, в голове по и по сей день. — Это ещё ничего, Морковка.       — Да ну? — Глаза её сощурились, и на лице проступила хитрая, сродни моей, ухмылка. — Я хорошо это помню, даже очень: ты тогда, на выходе, сказал: «Вот это похвала: побольше бы таких милых сотрудников полиции!»       — Мы оба поняли это, Хоппс, — подытожил я, усмехаясь.       — Что именно?       — Что я насчёт тебя не ошибся.       Непринуждённая и лёгкая беседа прекратилась ненадолго, ровно настолько же погрузив в раздумья — кои по большей части были о том и только о том, как же славно иметь у себя под крылом того, кто о тебе волнуется, каждый раз, невзирая ни на склоки, ни на передряги или что угодно иное, которое всегда ищет, не дремля, способ встать меж нами стеною, проявляя заботу, — того, кто в любой момент просто позвонит и спросит: «Как дела, как ты?» — того, кто готов отдать за тебя жизнь лишь ради одного, только чтобы ты и твоё сердце, стуча неустанно, продолжали жить дальше.       — Ну что, как себя чувствует наш больной? — Приблизившихся грузных шагов по причине лютого устатка не было услышано: вышедший откуда-то из-за спины лекарь, обойдя, видно, фургон, предстал пред нами двумя в полный рост; добродушный панда, сверкнув приветливо глазами поверх водруженных на нос очков, был схож с огромным снежным комом благодаря ниспадающему почти до колен, застёгнутого на пуговицы белого халата; щёлкнув ручкой и что-то записав в органайзер, покоящийся в руках, тот снова перевёл взор в нашу сторону.       — Спасибо большое, — отозвался я, — намного лучше.       Врач, цыкая, покачал головой, и затем проговорил — спокойно да не скрывая при этом должную долю строгости:       — Вы хоть и молоды, офицер, а свернуть шею себе так недолго, — медведь выдержал паузу. — Вне всякого сомнения, вам очень повезло.       Ответом же послужило молчание, да и слов особо никаких не напрашивалось в этот момент; хотелось просто забыть обо всём этом, не думая сейчас ни о чём, кроме одного.       Отдыха.       — Он ведь поправится? — Поинтересовалась крольчиха.       — У него сотрясение, отдых сейчас как раз кстати, — молвил он. — Тело ещё какое-то время поболит, но раны в конце концов затянутся. Жить будет. — И, заслышав это, она снова бросила на меня укоряющий взгляд.       — Будьте осторожны в следующий раз, — заключил хищник. — Офицер лис, мисс. — Вежливо кивнув, косолапый, развернувшись, откланялся, поспешив к другим заботам.       Головы наши едва держались на плечах; ни говорить о чём-то долее, ни обсуждать кого-то или с кем-то уже совсем не хотелось, и лишь одно желание, что до сих пор держало, не дозволяя рухнуть, на своих двоих, сию минуту встало во главе угла и приобретало особую важность.       — А что же с ним будет? — Спросила та напоследок. — Как быть с енотом?       — Не знаю, Морковка, — только и ответил я. — Разберёмся с этим завтра.       — Я поведу. Ты сегодня достаточно отличился.

***

      Инстинкт, зовущийся в нашу с вами пору, пору современных технологий, взявших в плен сознания и умы каждого живущего в этом месте как малого, так и больших габаритов зверя, и гаджетов и пестрящих ежесекундно яркими, но не только картинками, что, подобно старинным али электронным часам, снабжают разносортной информацией не переставая да неустанно, социальных сетей и браузеров, чутьём, или интуицией, или шестым чувством, сработал как и должно, и, глядя на то, что творилось этим утром, диктующим свои на сей раз собственные неприятные правила, смело, не опасаясь гадкой возможности совершить ошибку, можно было заключить, что сама природа приняла другую, противоположную сторону.       Приятная прохлада, бодрящая и навевающая мысли о хорошем или, по крайней мере, неплохом исходе сложившихся так неудачно событий, никак не приотворилась, наоборот, обернувшись едва ли не проливным дождём, крупные бессчётные капли которого, будучи чистыми и прозрачными, словно сияющие драгоценные камушки, подобно тому причудливому музыкальному инструменту, стучали беспрерывно или по асфальту, сменившему краски свои на более тёмные, или по ручейкам, таким живым и таким бойким и бегущим вдоль дорог и тротуаров, или по стёклам то домов, то крыш или плывущих, как те разноцветные кораблики, автомобилей, и гонимые, в конце концов, промозглым порывистым ветром, кой всерьёз намерен был вырвать, унеся в никуда, очередной зонтик, вполне возможно, оказавшийся вашим.       «Закрой пасть, Уайлд: не хочу слышать от вас двоих никаких оправданий!» — «Возвращайтесь в свои норы, если я требую слишком многого!» — «Вас, бивней, только и води, как детей, за ручку да нюни платком вытирай!» — «Вон отсюда! И чтоб я вас не видел нигде, кроме как за работой!» — Всё вышеперечисленное — да и многое другое — пришлось выслушать нам обоим практически сразу, едва только дверь главного входа отворилась, и мы переступили порог, — всем известно, что новости, заимевшие не всегда хорошую привычку передаваться из уст в уста сродни поговоркам или присказкам, способны, как на крыльях, разнестись быстрее ветра иль даже света солнца, — кольми паче что устный отчёт, о котором упомянули ранее, не то что не порадовал, а скорее в корне перепилил настроение капитану Бого, и за испорченную униформу, и за не совсем складно довершённую работу.       — Чёрт! — Сказанное вырвалось непроизвольно, как-то само собой; обычный тембр сменился почти что шёпотом, стоило нам двоим, покинув помещение, очутиться на приличном расстоянии, подальше от злополучной двери в его кабинет; голова по-прежнему была затуманена и жутко гудела, а тело, ныне покрытое и синяками после тяжёлого подъёма, сдавалось закованным невыносимыми, кои тяжёлым грузом, выкликая ноющую боль во всех мышцах и конечностях разом, сдавили ровным счётом всё, оковами. — Острые ощущения — этого ты хотела?       На этих словах Хоппс, семеня твёрдо обок, заметала в меня молнии, вылетевшие из её глаз, и общий вид, что так неудивительно, был стократ больше, чем ужасно, даже пугающе хмурым, да, сдвинув брови, на выдохе прорычала:       — Замолчи. — Она выдержала паузу, до боли сжимая и разжимая кулаки. — Твои едкие фразы — последнее, что я сейчас согласна терпеть.       Джудит ни капли не шутила, а все эти россказни о кроликах как беззащитных животных были и оставались россказнями, в этом-то всё и дело: они, обладая на деле недюжинной для них силой, пребывая в такого рода гадком настроении, с лёгкостью способны отвесить среднестатистическому лису, кем я и являлся, пару-тройку или больше на порядок-другой знатных оплеух, спускающих на землю.       Ведь разница в росте между нами на самом деле незначительная.       Миновав кажущуюся со стороны невесомой лестницу, нашему общему взору снова предстал тот самый просторный, но, увы, далеко не такой живой вестибюль, ни красками солнца не залитый, ни шумом голосов да возни, но жизни переполненный: полупустое и серое, отбрасывая слабые час от часу, как те призраки иль фантомы, тени и точно обретя свой разум и понуждая свет множества софитов меркнуть, помещение едва могло насчитывать с десятка два зверей, приглушенные и растворяющиеся в стенах голоса которых, ровно как и каждый наш шаг, мягким объёмистым эхом-отзвуком разбредались по периметру, и всё те же капли, ударяясь о световой купол, навевали чувство какой-то зелёной тоски и дремоты.       Кап-кап, кап-кап, кап-кап…       Как в следующую секунду со стороны, ударив по ушам, зазвучали рукоплескания и восторженные, на счастье им, недолгие возгласы: двое товарищей по работе и по несчастью в том числе, — Звермайер и Клыкадо, — уставились на нас как на героев, вернувшихся, наконец, с фронта, или как на мучеников, перенёсших на своих плечах чудовищную пытку и выживших после, как их лица, где сияла задорная улыбка, искренне выражали то ли восторг, то ли восхищение.       — Замолкни, Риз, оба замолкните! — Сгорая от стыда, вполголоса протараторил я, двигаясь навстречу. — Вы двое совсем совесть потеряли?       В ответ же те, переглянувшись скоро, посмеялись, как затем Риз бодро, понудив резко отстраниться, похлопал меня по плечу, и после произнёс:       — Нет, ну вы двое как всегда!       — Просто бомба, Уайлд, отпад! — Подловил своего коллегу второй, что был львом внушительных размеров.       — Всё-всё, довольно, хватит! — Морковка в попытке помочь живо замахала руками, стараясь тех усмирить. — Это не смешно, чёрт возьми!       — О, — выдохнув, как раз в тот момент, когда гогот сошёл на нет, пояснил волк, — так никто и не смеётся, чтоб у меня хвост отвалился!       — Чего? — В голову тотчас закралось недоумение, а глаза округлились.       — Ты ещё не понял? — Спросил Рик — так звали царя зверей, — вскинув бровь, и добавил: — Вы двое — самые стойкие в Департаменте. Не каждый вынесет такой нагоняй с его стороны. Так что это похвала, Ник. Похвала, достойная вас обоих. — Не обещаю, — недовольно фыркнул я, раздражённо дёргая ухом, — что, когда всё кончится, я вас обоих не застрелю.       — Довольно! — Повторила Хоппс. — И один и второй взрослые, а ведёте себя словно дети!       — Всё можно, Уайлд, — как не услышав протеста, отозвался Клыкадо, — но потом, не сейчас. Есть кое-что поинтереснее.       Последующее после непродолжительной приостановки беседование о той самой, вернее всего, уже приобретшей свой законный статус наколобродившей, в первый же день, а может, и никак нет, своего зарожденья прибравшей к себе свой положенный кусочек славы, непреодолимости звучали теперича как какая-то детсадовская ерунда, да только интерес, какой точно огонь возгорелся с нашей стороны, отгоняя сердитость и желание саркастично пошутить да понудивший переосмыслить ситуацию, что есть силы цеплялся за три конечных ключевых слова: разбитного мохнатого, по их словам, что на самом деле не были никаким преувеличением с добавлением ярких цветов, красок, не без боя и брани, а всё же кинули в камеру для содержания.       Нагловатый и до жути упрямый и драчливый, тот, рассказывал Риз, на протяжении всего пути доставил немало хлопот, подлив масла в огонь ещё и тем, что попытался выскользнуть из машины на очередном перекрёстке, наверняка недолюбливая одиночества и жаждав хоть какой-нибудь компании, — компании, какую Звермайер, поспешив присоединиться, и составил, живо того приструнив недурной затычиной.       И всё же юнец, как пересказали собратья, закипев моментально, заметно полоснув волка по щеке, до последнего стоял на своём, — якобы тот к случившемуся непричастен никаким образом, — что пускай и звучало забавно, но всё же, как ни посмотри, имело, похоже, под собой какой-то определённый конкретный смысл.       И вдруг опять: внимая каждому произнесённому слову, Хоппс, сообразив, через что по новой пришлось пройти этому мальцу, едва заметно вздрогнула, как на её красивом лице вновь застыло то странное обеспокоенное выражение, о котором я пока не был готов расспрашивать, пусть понемногу догадывался, о чём или, скорее, о ком именно она сейчас так тревожится.       — Эй, Хоппс, ты чего вся трясёшься? — Перервавшись, вопросил Клыкадо. Но крольчиха, как ожидая этого, не растерялась и убедительно, и чья жеманность была заметна только мне одному, произнесла:       — Да, да, видимо, — протянула она, массируя виски. — Видно, перенервничала вчера, слишком много для меня. Зря сегодня дома не осталась: нужно было взять выходной.       — Что ж, — последовал ответ, — теперь он вам будет только сниться. — Подытожил тот, усмехаясь, и понимающе кивнул. Вот только глаза у него по-прежнему блестели, — то ли от той же услышанной гласной брани, разнёсшийся по округе и переполошившей весь персонал, то ли от того, чтоб не сказать больше, что нам двоим весь нижеследующий месяц придётся пахать как проклятым, утратив при всём остальном всякие надежды на премию.       — Пошёл ты, Рик, — прыснул я, и ухмылка это была нескрываемого разочарования и негативизма. — Лучше расскажи, что там с телом. Его уже доставили куда нужно?       — Кстати сказать, о теле, — зачуяв это, белый волк тотчас оживился, затем интригующе добавил: — Вам однозначно стоит на это посмотреть.

11:30

      Такое ведомо каждому да, верно, вот-вот и уподобилось бы совсем объявлению в жалкой газетёнке и крутясь-мелькая из раз в раз в качестве сюжета для новостных каналов, приевшегося и очертеневшего с одной стороны, и о коем, заучив как по учебнику, знает каждый второй шерстистый житель — с другой; ведь в месте том, где жизни свет резвится, смерть, секунды, часа, мига выжидая, обок притаится; губя абсолютно каждый, делая последнего практически неслышным, что, едва сюда добравшись, растворялся в этих стенах тотчас, звук, место это отличалось, походя более на частичку преисподней, и малую и сдающейся в тот же час бесконечной по вине белых, как снег или пепел, стен, и ничуть не менее жуткую, пленными слугами которой были живые существа, — такие же, как и я, как и множество других в этом городе, звери, добровольно взявшиеся в эту профессию; вооружившись или острым, холодно сверкающим своей сталью и играя бликами при свете потрескивающих и зловеще мерцающих всякий час ламп, как бритва скальпелем, или уместившимися в обе руки громоздкими костными щипцами, щелчок за щелчком дробящими кости всякого неживого, не думая ни минуты, примется за работу, используя металлический стол, точно холст, терпеливо, ровно дыша, пробираясь к притаившейся истине.       Так же, как было в мертвецкой и в этот день.       Вернее всего, миловидная при жизни упокойница, небольших размеров тельце которой и очутилось на гладкой, местами испещрённой грубыми отметинами от соскочивший вследствие небрежного отношений смертоносных лезвий поверхности, пущай и невозможно сейчас провести какие-либо параллели, днесь никак не похожа была сама на себя, и в этом обезображённом и вдобавок ко всему смердящем мешке не только лишь плоти гниющей, но и свернувшейся крови, крайне сложно было различить то, что ранее звалось горной носухой; мех, не слишком длинный и не короткий, гладкий, ухоженный да оливково-коричневый до происшедшего, при любом неверном движении со стороны клочьями сыпался на устланный мозаичной плиткой, принимая очертания издали тёмных сгустков, пол, обнажая побледневшую, изъеденную червями кожицу; некогда изящный хвост заметно слез, точно видавшая виды верёвка, как нос, обычно забавный с виду и вытянутый, словно бы с чудовищной силой оказался втиснут внутрь, забрызгав подобие лица запёкшейся кровью и частично оголяя треснутые кости, черепа.       «Ужас, — мысль эта, наряду с отрядом пробежавший по спине мурашек, неприятным эхом зазвучала в голове, — что за чёрт с тобой сотворил такое?» — Следом в потрясённое увиденным сознание пробралось также и непонимание, или нет, скорее инда неверие, — неверие в то, что способен на такие проступки обычный мальчуган-енот.       Полоскун, с которым ещё много о чём нам с Хоппс предстояло поговорить, — ведь тот, кто толком не умеет даже врать, кой настолько труслив, что сворачивался, плача, клубком, уж никак не был способен на такое!       Недобрую тишь, что здесь царила постоянно, нарушало одно только размеренное тиканье настенных часов, стрелки которых, одна стараясь обойти по кругу другую, неумолимо двигались вперёд, как взгляд мой вдруг непреднамеренно упал на стоявшую рядом Джудит; та покачала головой, глубоко и горестно вздохнув, а лицо её было искажено гримасой ужаса, столь же неуёмного и всеобъемлющего, но ни капли при этом не утаённого, — в отличие от моего.       Когда как патологоанатом, выступивший в лице видного сервала, — младого, исполненного энтузиазмом парнишки, кой прибыл сюда стажироваться, испытывая судьбу и свои навыки, не так давно, наконец, подал голос:       — Перед нами, — задумчиво завёл тот, ещё раз обойдя вокруг стола, — молодая носуха, очевидно, лет двадцати-двадцати семи, — снова неспешные шаги, и дикий кот, взяв в руки инструмент, коснулся им одного из множества оголённых участков, — туда, где как раз, шурша отвратительно, копошились личинки, и, как сделав очередной вывод, продолжил: —Жертва мертва, а значит, смерть наступила в пределах от сорока восьми до семидесяти двух часов.       Говорящий действовал слаженно — чёткость, абсолютная и бесспорная, ощущалась в его телодвижениях; многие, кто обитал в Зверополисе, многие из тех, коих я повстречал, совестились при только лишь упоминании самой простой грязной работы, не говоря уже и о работе с телами усопших, но не подобные ему, — чьей яркой отличительной чертой всех собратьев вида его были большие карие глаза и ничуть не меньшие уши, что несуразно топорщились под медицинской шапочкой, а специфичное по строению длинное тело по вине белого халата сдавалось ещё более недотёпистым.       — Доктор Кельвин, — крольчиха заговорила ровно, чуть выйдя вперёд, и после добавила: — Скажите, пожалуйста, что вы думаете о её, — она поморщилась, на мгновение представив, каково это, испытать подобное, — о её переломах?       Врач поднял взор и, сверкнув глазами, ответил:       — Благодарю, Хоппс, что спросили, — хищник отстранился, передвинувшись ближе к увечной голове. — Тот, кто это сделал, либо же использовал что-то тяжёлое, нанося удар, либо же, — свободная рука ухватилась за основание челюсти, ближе к шее; вслед за умеренным нажимом раздался и хруст, — он обладает неимоверной силой. Последнее маловероятно. — Пока ни один из предложенных вариантом не укладывался в головах присутствующих, когда как последнее и вовсе звучало, как какой-то нонсенс.       — Большой силой, говорите? — Проговорил я, изумляясь.       — Да, — последовал незамедлительный спокойный ответ. — Я ведь сказал: последнее практически невозможно.       — Эту бедняжку как танк переехал, не иначе, — вырвалось из груди, и теперь уже в моей голове безуспешно пыталась сложиться картина происходящего, а сердечко, казалось, вот-вот должно застучать чаще. — Впервые такое вижу: даже медведю, чтобы превратить череп в подобие треснутой яичной скорлупы, нужно сильно постараться.       — А я бы не спешила на твоём месте с выводами, — сказала партнёр, добавив: — В конце концов, ни ты, ни я не знаем, кто или, быть может, что это было. Пока не знаем.       — Хотите того вы или нет, Николас, я солидарен с вашей коллегой, — согласился эксперт. — В скором времени будет проведён более подробный осмотр, и коль не будет обнаружено ничего стоящего, вам придётся копнуть куда глубже.       — А дактилоскопическая экспертиза?       — Несомненно, мистер Уайлд. — Отчеканил кот. — Кроме того, господа, — тот, взмахнув хвостом, встал за головой покойницы, так, чтобы обе руки без труда могли той коснуться, — есть ещё кое-что. Кто желает быть добровольцем? Уайлд, Хоппс, прошу вас.       Шаг-другой, и я очутился у края стола, а указания тотчас градинками посыпались следом:       — Поднимите тело, будьте добры.       — Чего? — Прозвучало как-то странно, даже чуточку вызывающе.       — Поднимите тело, — холодно отозвался тот, когда как на лице у него по-прежнему не дрогнул ни мускул.       Кому подобное понравится, но делать нечего, и спустя полминуты обе руки — одна, затем и вторая, — осторожно, прощупав мелкий, характерный для лежачего положения зазор, были заведены той за спину; под мехом тотчас что-то задрожало и зашевелилось, с каждой последующей секундой подзывая к горлу мерзко-зелёный комок тошноты, а эта вонь — фу, до чего же невыносимо! — уже буквально резала глаза, наворачивая слёзы.       — Так, — Кельвин удовлетворённо кивнул и обхватил голову руками, — а теперь поднимаем. Я держу голову. На счёт «три». Раз.       — Два.       Цифра «три» прозвучала уже у нас в головах, когда как тело, что было на деле довольно увесистое, оказалось приподнятым на несколько сантиметров от поверхности стола: только обе ноги, согнутые в коленях, касались его краями пяток.       — Ну и что теперь, док?       — А вот что, — и он резко, не упуская, опрокинул голову назад.       Голову, шея которой — со звуком таким, словно бы там, внутри, посыпалось сверху вниз что-то крупнозернистое, что-то раздробленное — изогнулась боле чем на девяносто градусов, точно бы та крепилась на разваливающихся и рассыпающихся и пришедших давным-давно в негодность шарнирах, когда то, что осталось цело, острым концом, пред тем натянув её до предела, пронзили и кожу, и мех.       Раздался визг, пронзительный и короткий: Хоппс, глаза который были как блюдца, прикрыв рот руками, сначала отшатнулась, едва не свалившись с ног, а затем и вовсе, поджав уши, отвела глаза и живо зашагала к выходу.       — Всё, Боже мой, хватит! — Вопила она не переставая. — Я видела более чем достаточно!       Послышался скрип, а после и хлопок дверью наряду с отдаляющимися от нас всё больше частыми шагами.       Она хороший работник, всегда такой была, думалось мне тогда, и отчего здесь её винить в чём-либо было никак нельзя: добрая и порою слишком впечатлительная, Хоппс прекрасно сознавала, что такое жестокость и что представляет собой смерть других, одначе то, что стряслось вчера вечером, переполнив чашу терпения ещё и гниющим трупом, кой разваливался на части много и много больше, чем буквально, уж слишком потрясло её; больно было наблюдать, как близкий тебе зверь, корчась от боли, перепачканный грязью и свернувшейся кровью, сидит словно сам не свой.       — Впечатляет, — загробным тоном проговорил я.       — Вот об этом я и говорю, — не менее мрачно подытожил сервал, вместе со мной опуская тело. — Кто-то, кто бы это ни был, сломал её шею, как прутик.

11:55

      Отчего и какими судьбами медведя, спросите вы? Здесь-то всё как раз до неимоверного просто: представительные и миролюбивые только с виду и попервоначалу, сокрыв за своим тёплым мягким мехом да соотносящейся с их габаритами переваливающейся неспешной походкой, кою можно лицезреть всякий раз, прогуливаясь иль спеша по улицам города, немалую могучесть, силу, проворство и выносливость, способны будут нанести травмы и тяжкие, и даже те, что с жизнью не будут никак совместимы, однако же у тех, чьи инстинкты, что столь низменны и первобытны и ведомые яростью и лютым голодом, как ни посмотри, имеется свой допустимый, можно полагать, разумный предел, оказавшийся помехой для такого рода телесных повреждений, встретившихся в адском закутке, такого рода жестокости.       Всё склонялось к тому, словно нападавший — больной и потерявший тот наименьший остаток разума, — утратив контроль над своим телом, измывался над бедняжкой до самого конца.       Пусть и чувство жути, доселе холодящее кровь, и надёжно пустило свои гнилые корни в подсознанье, при виде Хоппс, которая, едва держась на ватных, по-видимому, подкосившихся ногах, тяжёло дыша, упёрлась спиной в стену, сердце болезненно ёкнуло, а ноги как сами понесли в её сторону.       — Эй-эй, ты чего, — и я тотчас ухватил под руки её не менее на деле ватное тело, которое вот-вот и скатилось бы по гладкой стене, больно плюхнувшись, на холодный пол, — Хоппс, ты чего, ну? Всё закончилось. Ты могла в любой момент уйти.       Холодный свет из панорамного окна, исполосованного движущейся стремглав и ежесекундно меняющейся сеткой ненастья, как обратившись тончайшей пеленой, едва различимой, преломляясь, падал той на лицо, от чего мех её сделался непривычно светлым, почти сверкающим, большие глаза засверкали, как два изумруда, а тень от ресниц ложилась на её щёки чернильными полумесяцами.       — Я.. Я не знаю, Ник, — тихо проронила она, — я никогда такого ещё не видела. Всё это слишком тяжело, — крольчиха осторожно высвободилась, оправившись-таки от увиденного, и снова твёрдо стояла на ногах. — Тяжело представить, что творится у этого поганца в голове!       — Хоппс, Хоппс, послушай меня, послушай, — тембр голоса стал настойчивее, и обе руки теперь трепетно легли той на плечи. — Мы во всём разберёмся, да? Как и всегда, вместе, верно ведь? — Пусть эти слова и звучали вопросительно, львиная доля, как то было должно, в них несомненно присутствовала. Практика старая и, верно, даже приевшаяся, но работающая как часы.       — Да, — последовал ответ после короткой паузы, и Джудит, отойдя от стены на шаг-другой, добавила: — Да, да, конечно. Я опять погорячилась, да? — Партнёр встрепенулась, наконец, окончательно отогнав от себя дурные мысли.       Последние слова невольно понудили усмехнуться — мягко и по-доброму, — и тогда я заговорил:       — Ещё как, Морковка, — поглощённые целиком и полностью беседой, мы оба, поравнявшись друг с другом, зашагали вглубь бедно освещённого коридора, ведущего обратно в вестибюль. — Поэтому давай сейчас не будем делать ни глупостей, ни поступков опрометчивых, ага?       — Я бы с радостью сказала, — сразу взговорила она, намекая и переводя на меня взгляд, — что ты пример для подражания, но боюсь подавиться.       — Я говорю серьёзно, Морковка, — в голосе на сей раз заиграла серьёзность, и после чего я продолжил: — Кроме того, сейчас костью в горле стоит вопрос, что нам делать с этим малолетним упрямцем.       — И что же ты намерен делать?       — Я ему не очень-то нравлюсь, и так просто этот енот не заговорит со мной — придётся принять меры. И у меня как раз есть одна идея.

***

      Неосновательность, какая свойственна каждому живущему на этом белом свете время от времени, в равной степени настолько же раздражающая и словно скопище миллионов и миллионов микроскопических паразитов поражающая одну нервную клетку постепенно за другой, на долгие годы останется не блещущим новизной явлением, кое присуще любому коллективу, но требующее в свой черёд соответствующего рода решений и влекущих, как закономерность, вслед за собой наиболее разнообразный исход, когда как последний, за исключением разве что везения, абсолютно полностью зависел от нас самих как прежде всего исполнительных в той иль другой мере, знающих своё дело полисменов; неурядицы, собираясь одна за другой, скатываясь, как снежный ком, с огромной силой давили на мозг ничуть не меньшим белоснежным шаром, что не был намерен таять в свете солнечных лучей, в силу времени утративших свою былую позолоту, и отчего терпение сгорало подобно зажжённой спичке, а шум свирепствующей по ту сторону крепких нерушимых стен непогоды по прошествии времени не столь долгого, сколь наводящего сон, убавился, став стократ приглушённым, едва только входная дверь запахнулась.       Комнатушка, более чем прямоугольная в плане своём, тем не менее оказалась много меньше, чем думалось многим другим: полупорожняя, умещая в своей чёрной как смоль утробе только да только неприглядный полированный стол и пару стульев, стоящих друг напротив друга равноудалённо, но симметрично и будто бы застывших во времени, и освещаемая белым ярким, как вспышка гигантской необъятной погибающей звезды, светом подвешенной на потолке на длинной худой ножке лампы, отчего дальние углы, резко контрастируя, походили на бездонную тёмную пропасть, какая, стоило лишь взглянуть на неё, утаскивала любого бедолагу, коему так не посчастливилось угодить той в лапы, и где сейчас по дружеской просьбе собрата по цеху в который раз обнаружил себя наш общий наслышанный; завидев меня как проклятого, доставившего столько неприятностей, полоскун, едва повернув головёшку, смотрел исподлобья и косо, его пушистый хвост нервно махал, губы, похоже, сжались, нос поморщился, а крохотные пальцы обеих рук, пристёгнутых наручниками, неритмично застучали по столу.       «Да уж, — пронеслась звенящая в голове одинокая мысль, — знакомство по новой обещает быть непростым», — когда наряду с этой сразу же закралась ещё одна, — уже более оптимистичная: «По крайней мере, обстановка это позволяет».       Наконец, заняв место напротив и поставив шелестящий в руке маленький пакет на пол, я, сложив руки в замок, опёршись на локти, спокойно заговорил, чуть подавшись вперёд:       — Итак, мой мохнатый друг, попробуем ещё раз, — в голосе не звучала ни желчь, ни строгость и ни в коем разе никакое ни уязвление, способное обидеть, а только лишь попытка расположить к себе сидящего подле собеседника. — Прежде всего я, — зелёные глаза вдруг потускнели, как чувство, пусть и малое, вины заставило сердце на мгновение сжаться, — я хотел бы попросить прощения за то, что вчера так с тобой обошёлся.       — Ты, морда рыжая, сам виноват, — сходу закричал тот и попытался встать, но цепь, звеня, сверкая сталью при свете, натянулась, и кандалы, заставив поубавить спесь, больно впились тому в запястья, и енот, стиснув зубы, охнув, плавно опустился на стул, и, сбавив обороты, досказал: — Ты виноват в том, что грохнулся с того склона! Не я, а ты!       Эти слова ранили — должны, вернее, были ранить, — как лезвия, но почему-то сейчас ни чуткий слух, ни внимание упорно не хотели воспринимать подобную грязь, напротив, подталкивая даже на уступки.       — Да, — такой был ответ, и затем последовал слабый кивок, как руки уже опустились на гладкий и без единого сучка стол, — моя вина, каюсь, и сейчас я понимаю, что мне не стоило на тебя так срываться — ты такого уж точно не заслужил.       Меньший же, только хмыкнув, как-то горестно усмехнулся, но глаза его, что были необычного холодно-голубого цвета, говорили другое — он слушал, старательно пытаясь не подавать виду, будто давая шанс всё исправить, — когда как во взгляде его явственно читалось оценивание.       — Нет, чувак, ты не понял, мне... — тот открыл было рот, но тотчас же оказался сбит на полуслове:       — Скажи мне вот что, малец: почему ты не убежал тогда?       — Что? — Его дыхание дрогнуло, а глаза округлились как пятаки, и енот первое время только сверлил меня, как нечто неземное, ошарашенным и недоумевающим в одночасье взглядом.       — Почему не убежал? — Спокойно повторил я, глядя не моргая, а после добавил, выразившись более конкретно: — Тогда, после моего.. приземления, ты замешкался, но явно не стремился убегать. Так в чём же причина?       — Я.. Я не понимаю, о чём ты..       — И постарайся не врать. Я всё равно тебе не поверю.       Вот оно. Давление, умеренное настолько, насколько было возможно в его случае, росло как на дрожжах; тембр голоса переменился, стал чуточку строже, а немигающий взгляд, твёрдый и неколебимый, как камень, целиком и полностью дал понять, что война проиграна, не начавшись; парнишка был застигнут врасплох быстрее, чем успел сообразить.       — Да не хотел я ничего, я.. — енот, рьяно мотая головой, опять попытался скривить душою, но по иронии судьбы сам же и запнулся.       — А вот и нет, парень, — ответствовал я, погрозив пальцем, и на лице теперь проступила усмешка; ситуация обрела забавный характер. — Я тебе не враг. Так что давай ещё раз, ага, чувак?       Повисла пауза, — неясно, или напряжённая или интригующая, — но было ощущение, что «интересный случай» вот-вот и должен взорваться, как динамит.       — Ладно! — Наконец, вскричал он и стушевался, поджав уши, а после нехотя, но всё же сознался, говоря: — Ладно, хорошо! Я не убежал, потому что хотел тебе помочь! Помочь, ясно? Вот и всё, ты победил, а я неудачник! Всегда им был! — На последних словах шерстистый заметно сник, и заместо той резвости теперь была одно презрение, — что было до боли жгучим и разъедало, как смертельный яд.       Презрение к самому себе.       Вдохнув полную грудь воздуха, я только и сделал, что сокрыл немалую долю изумления, думая: «С чего бы это?» — и после, выдержав многозначительную паузу, субтильно спросил:       — Как тебя зовут?       И ответ не заставил себя долго ждать:       — Кевин, — робко отозвался он, отведя исполненные стыдом глаза.       — Рад знакомству, Кевин, — происходящее из комичного обратилась точно каким-то ребусом, кой нужно было разгадать. — Пожалуйста, расскажи мне, как всё было.