Северо-Восточная тропа

Теперь она сидела в седле так, как приличествует женщине, хоть и было это довольно неудобно из-за иной конструкции седла. Под копытами лошади возникали и исчезали сами собой узкие тропинки, путающиеся в траве, хотя признаков человека заметно не было. Наверное, их протаптывало местное зверье, потому что с чего иначе лошади так волноваться? Торвас тоже настороженно вслушивался в окружающие звуки и едва ли не принюхивался, то и дело поворачивая голову и показывая Дэе резкий длинноносый профиль. Наваждение, навеянное чудесным спасением и самим ловким спасителем, так стремительно затопившее ее, схлынуло, заново обнажив под собой всю глубину возросшей еще до знакомства неприязни и внутреннего страха. Теперь шагающий впереди мужчина казался чужим и враждебным. От него тянуло холодом, незримым коварным сквозняком. После бессонной ночи и всего пережитого накануне ее слегка знобило. Кутаясь в палантин, она одновременно пыталась укрыть ноги подолом платья. Согреться не удалось даже в полдень — деревья давали слишком плотную тень, а сумка с теплыми вещами, заботливо предоставленная Верховным Жрецом, так и осталась на крыше дилижанса. На коротком привале Торвас достал из седельной сумки небольшой короб, сплетенный из жесткой горной травы и сварил кофе. Его скупые, математически точные движения Дэю раздражали. Все-то у него легко получается: и глотки резать, и костер развести, и кофе сварить. Умелец. Еще и запасливый. И ведь подумал же он о том, что придется уйти от дорог, харчевен, деревень и чем-то питаться. В его багаже нашлось место пшеничным лепешкам и тонким пластам вяленого мяса, которые Дэя сейчас с удовольствием рассасывала. В ее расшитой стеклянным бисером сумке, той, с которой она вышла из замка, можно было найти лишь кошель с деньгами, гребень для волос, пару носовых платков и прочие несъедобные и бесполезные в лесу женские мелочи. Она выросла в замке, ее отдали в служанки Госпоже в пять лет. Тогда ее выбрали не только за покладистый нрав, но и за сообразительность, однако сейчас Дэя чувствовала себя непроходимой тупицей. Пугливой неумехой. Курицей. Она привыкла думать, что может понадобиться Госпоже, а про то что ей самой может пригодиться, не смогла догадаться. Приемный сын Верховного Жреца оказался намного практичнее нее. И это чувство собственной неподготовленности злило. То, что они выбрались из глухой чащи Дэя поняла по пням с ровными срезами. Некоторые были уже совсем темными, густо укрытыми толстым одеялом мха, другие посветлее, посвежее, с грубыми следами пилы. Дэя коснулась одного из спилов пальцами. Улегшееся было волнение и страх перед неопределенностью всколыхнулись вновь. Неожиданно под ногами песчаной лентой зазмеилась тропинка, впереди сквозь деревья стало видно небольшое поле с убранным урожаем. Торвас подсадил ее, помогая забраться в седло, и подхватил лошадь под уздцы. Они пересекли голую пашню оставшись незамеченными, даже собаки не взлаяли — легкий ветер дул как раз от фермы. Возле покосившегося сарая бедно одетый мужчина подкидывал вилами сено в кормушку овцам. Дэе хорошо было видно спину, обтянутую серой тканью рубахи, и влажные пятна на ней. — Добрый день! — окликнул Торвас крестьянина, приближаясь. — Я прошу прощения, что отвлекаю... Тот оглянулся и приоткрыл рот. Дэя еще плотнее закуталась в палантин, пытаясь скрыть лицо и хоть немного оградить свое обоняние от ударившего в нос чудовищного аромата. Мысленно она молила своего спутника не подходить ближе, но тот сделал еще не меньше дюжины шагов прежде чем остановиться. Мужчина таращился на них во все глаза, а Торвас приветливо ему улыбался. То есть он пытался улыбаться приветливо, но в его исполнении это больше походило на оскал хищного зверя. Не удивительно, что хозяин не торопился выпускать вилы из рук. — Чем я могу помочь господам? — все же откликнулся он. — Расковалась лошадь? Говорил крестьянин гортанно и невнятно, будто набрав полный рот каши. И это всего пара дней пути от столицы... Что же будет дальше? На порубежье с Дикими Землями люди изъясняются мычанием и взвизгиванием? Знаками? — С этим порядок. Я умоляю вас помочь несчастным возлюбленным. Дэя ожидала чего угодно, только не такого вступления. Выпрямившись в седле, она вперила возмущенный взгляд в затылок своего спутника, желая испепелить его на месте. Как он смеет говорить о ней такие глупости?! Приемный сын Верховного Жреца продолжал как ни в чем не бывало: — Ее отец против нашего брака, он состоятельный дворянин, а я всего лишь средней руки торговец без родословной. Нельзя ли выменять у вас одежду поскромнее, чтобы нам без лишнего риска продолжить путешествие к северо-восточному храму? Крестьянин от таких откровений заулыбался, хитро оглядел Дэю с головы до ног. Наверное, она действительно выглядела как богатая наследница — ее вид и нескромный рассказ Торваса вызвали доверие у провонявшего овцами мужчины: тот вонзил вилы в оставшееся сено и отряхнул руки. — Я-то рад помочь, господин, но Великая Мать наградила меня лишь сыновьями, а жена давно померла, так что женских тряпок у меня и нету. — Нам лишь сбить погоню со следа. Вещи мальчика вполне подойдут, — движением фокусника Торвас выудил из-за пазухи новенький арген. Крестьянин впился взглядом в серебряную монету и улыбнулся еще шире, показывая почерневшие остатки передних зубов. Дэю передернуло. Наверняка его жена умерла от какой-то инфекции или покончила с собой, потому что представить ситуацию, когда женщина стала бы добровольно глядеть на эти страшные пеньки изо дня в день, она не могла. Крестьянин вынес небольшой мягко набитый мешок, с поклоном передал Торвасу и радостно потер монету заскорузлым пальцем. — Жаль сыновья-то уже уехали на ярмарку, вот бы нового барана как раз купили б... Торвас зацепил мешок за луку седла и подобрал поводья. — Благодарю тебя, добрый человек, — разворачивая лошадь, кивнул он. Крестьянин махнул рукой и прокричал вослед: — Пусть Первая Мать покровительствует вашему союзу и подарит вам много дочерей! Дэя нахмурилась, покачиваясь в седле. Доброе пожелание пропадет втуне. Как это он не заметил, что на счастливых влюбленных они вовсе не походили, ведь солнце светит ему и им одинаково ярко. Слава Великой Богине оскорбительная для нее минута в роли невесты головореза-дезертира миновала. Новый удар судьбы ждал ее неподалеку. Стоило старой ферме скрыться из виду, Торвас свел с дороги лошадь и протянул руку Дэе. Не совсем понимая зачем, она спустилась на землю, вся внутренне сжимаясь, и тут же отступила в сторону. Сидя на корточках ее спутник растянул до предела горловину мешка, поворошил его внутренности и кивнул. — Думаю, подойдет. Дэя набрала в грудь побольше воздуха и процедила сквозь зубы: — Если ты думаешь, что я надену на себя мужскую одежду, ты сильно заблуждаешься. Ты не сможешь заставить меня сделать это. Не имеешь права. Он вскинул голову, потом медленно поднялся, не спуская с нее темного взгляда, навис над ней, загородив солнце. — Госпожа свободна в своем выборе, никто не имеет права заставть женщину сделать что-то против ее воли. Вынужден предупредить, что в таком случае наше совместное путешествие продлится недолго. Ах, вот как, он решил шантажировать ее? Не послушайся она, и он ее бросит? — Это же очевидно, — фыркнула Дэя, — наемники своих слов не держат. Где-то в глубине рациональная часть и чувство самосохранения в оба уха кричали ей не спорить и подчиниться — одной до безопасного места ей вряд ли удастся добраться даже если угроза из столицы больше не будет камнем висеть над головой. — Может, другие и не держат. Я толкую о том, что тех, кто придет за госпожой в следующий раз может быть уже больше и отбиться не удастся. — Откуда им знать, что я жива? Откуда тебе знать, что непременно найдут? Ты что, провидец? Он качнулся с пятки на носок, дернул головой, будто ворот дублета давил ему шею. — Чтобы понять, что исчезновение служанки в одном месте и неожиданное появление разряженой в шелка девицы в другом кое у кого вызовет определенные подозрения, не нужно раскидывать карты, нужно лишь иметь голову на плечах. Только что она чувствовала себя униженой от одной мысли, что придется переодеться мужчиной, стоя под цепким взглядом в одной нижней рубахе, как все унижение смыло яростным возмущением: он почти в лицо назвал ее дурой! Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Дэя подцепила с земли мешок. Может он и прав в том, что появляться в дорогой одежде в городе опасно, но злиться от этого меньше она не стала. Кто же знал, что даже в самом скромном платье в этой глуши она выделяется как цветок на куче навоза. Стараясь сдержать дрожь в голосе, она прошипела: — Отвернись. Торвас равнодушно повернулся спиной. Шнуровка платья поддавалась с трудом, пальцы слушались плохо. Вздрагивая от омерзения, Дэя натянула на себя грязноватое тряпье, неприятно пропахшее чужим телом. Ткань казалась громоздкой и неудобной, будто на плечи накинули старый ковер. Великая Мать, хоть бы там не оказалось вшей! Разношенные башмаки были размера на три больше и обладали внушительных размеров дырой сбоку. — Обуться нужно будет, когда в город войдем, — заметил Торвас, услыхав как она возится с шнурками. —Сейчас необязательно. Пристально оглядев ее целиком, он вдруг присел у ног и, зачерпнув грязи из ближайшей лужи, начал растирать ее щиколотки. Она зажмурилась. Холодная жижа вперемешку с острым песком, царапающим кожу, заставляла ее стискивать зубы. Обтерев ладони о махрившийся подол рубахи, что на фоне другой грязи и зеленых следов травы никак не повредило ткани, Торвас поднялся, вынимая из-за голенища нож. — Мне нужно срезать твои волосы. Внутри все обвалилось. Уголки губ сами собой поползли вниз, задрожали. Она никак не могла заставить себя повернуться к нему спиной и позволить сделать это. Он прикрыл на мгновение глаза, как уставший от объяснений элементарных вещей учитель. — Просто подумай хорошенько, что именно тебе дороже — твои волосы или твоя жизнь. Медленно подняв руки, Дэя коснулась тяжелого узла, пальцы привычно, одну за одной вынимали шпильки, освобождая тугую косу. Глядела на своего спутника снизу вверх, недоуменно, все еще неверяще. Торвас терпеливо ждал. Она повернулась. Лес сквозь стоящие в глазах слезы казался размытым зелено-рыжим пятном. Она не услышала, скорее почувствовала, как он шагнул ближе, почти вплотную. Ощутила хватку крепких пальцев и как натянулась кожа под затылком. Нож неприятно захолодил шею, а в следующее мгновение голова стала легкой, как мыльный пузырь. Торвас медленно обходил ее по кругу, продолжая что-то делать с ней и стараясь не дергать оставшиеся волосы. А Дэя стояла, даже не попытавшись склониться, чтобы ему было удобнее и смотрела, как отдельные пряди легкими перышками падают вниз, и как его сапоги, переступая, втаптывают их глубоко в осеннюю грязь. Стащив с пальцев многочисленные кольца, Дэя освободила от приятной тяжести уши. Серебро на ладони переливалось и мерцало, словно чешуя белых карпов, вальяжно шевелящих плавниками в прозрачной воде дворцового пруда. Завернув украшения вместе со шпильками, сунула, не попадая, в простой крестьянский мешок, а платье и срезанную косу — в свою блестящую стеклярусом сумку. Отойдя глубже в лес, Торвас запихал приметную сумку под корягу и, пинками накидал сверху опавших листьев. Не успели они проехать и двух фурлонгов, как Торвас снова остановился и выругался. — Что случилось? — апатично спросила Дэя. — Обронил кое-что ценное. Наверное, на ферме. Присядь-ка вот там. Я быстро. Равнодушно дернув плечом, Дэя зашла за куст и устроилась на мягком мху у дерева. Какой позор переодеваться в мужчину. Ни одна девушка не позволила бы творить с собой подобное. Своим рождением гордились. А волосы? Даже Госпожа Астильба завидовала ее волосам. Свернутые кольцом, они навсегда остались там, на краю дороги, похороненные под слоем дерна. А на голове теперь не палантин тонкой работы, а крестьянская войлочная шапка, крашеная местными травами в грязно-желтый цвет. Ладно, что проку жалеть себя... Лучше уж помолиться, чтобы не стало хуже. Дэя обняла себя руками и прикрыла глаза. Холщовые штаны успели промокнуть под ней от влажной земли. Она начала беспокоиться. Где же он? Сколько можно? Он что, решил выпить с хозяином ячменного кофе? Появился Торвас совершенно бесшумно, напугав ее чуть не до крика. Как же быстро укоренился всепоглощающий страх, ощущение следующей по пятам смерти. Не прошло и двух дней. Справившись с испугом, она нацепила на лицо маску отстраненной вежливости и поднялась. Солнце неумолимо заваливалось за деревья и пронизывало лес закатным красно-золотым сиянием. Если бы не нервное напряжение, Дэя обязательно восхитилась бы игрой света и тени, всеми этими лесными контрастами. Сидя в седле, она отупело смотрела вперед не думая ни о чем. Пахло смолянисто-тепло, приятно. Кончился ельник, теперь их окружали сосны-гиганты, а землю устилал толстый игольчатый ковер с ярко-рыжими пляшущими пятнами пробившихся солнечных лучей. На такой перине следов копыт совершенно не оставалось. Главное, чтобы не пустили по их следу собак. Когда выяснилось, что до темноты зайти в город они не успеют, с Дэей едва не приключилась истерика. Ночевать второй раз в лесу? Как этот проклятый убийца может настолько спокойно говорить об этом? Ей хотелось кричать, требовать продолжать идти, пусть даже они доберутся до города далеко за полночь. Только это поддерживало в ней силы весь день после бессонной ночи. А теперь ее ждет еще одна. В глазах ее спутника мелькнуло что-то вроде жалости. Может, он наконец осознал, что для него самого быть в бегах, прятаться и спать под кустом у реки привычно и необременительно, а для нее все перечисленное впервые. Все это для нее— слишком. Ее никто никогда не преследовал. Ее тело не приспособлено к подобным испытаниям, не закалено холодом и бедами. Она не умеет жить, целыми днями шатаясь по лесам, лишенная удобств, даруемых богатством. Глядя на нее, молча сжимающую зубы и кулаки в отчаянии, Торвас проговорил: — Если бы полная луна, еще можно было попробовать. Но сейчас это опасно, можно покалечиться. Заметно, что объяснять подобное ему непривычно, и он честно постарался не раздражаться. И на том спасибо. Дэя медленно выдохнула и кивнула. Одной ей все равно далеко не уйти. Они поужинали куриными яйцами. Наверное, он купил их на ферме, когда возвращался, она не стала спрашивать. Кофе, не приправленный специями, казался невкусным и горьким, но даже он не помог — после еды ее начало неумолимо клонить в сон. Подтащив седло к широкому дубу, Дэя кое-как пристроилась сидя, опершись на ствол плечом и скрестив на груди руки. Мешок с остатками вещей послужил подушкой — тощей препоной между ее виском и корой дерева. Костер все еще освещал ее, но его тепло до нее уже не дотягивалось. Дэя зажмурила глаза покрепче и скрючилась еще сильней. Послышался шорох, звук подбрасываемых в огонь веток, а потом на плечи мягкой тяжестью упал плащ. Вскинув голову, она внимательно посмотрела на Торваса, снова устроившегося на бревне. — А как же ты? — Я спать не собираюсь. А у костра не замерзну. Слова благодарности почему-то никак не выговаривались, может, она все еще винила его за ту встречу во дворце, после которой все пошло кувырком. Дэя натянула теплый плащ на самые уши. Густой короткий мех пах хорошо выделанной кожей и сандаловым мылом для бритья. Пах намного приятней, чем ее обновки. Казалось, она едва сомкнула веки, а в следующее мгновение проснулась от хриплого крика какой-то большой птицы. Той явно не нравилось человеческое присутствие и дым костра. Дэя с трудом распрямилась, усилием воли заставила разогнуться затекшие ноги. Чувствовала она себя хуже некуда. Торвас, заметив, что она открыла глаза, поднялся и начал собирать вещи. В остывающих углях стоял маленький котелок с остатками чая. Пить пришлось стоя — как только она поднялась, ее спутник забрал седло и водрузил его на лошадиную спину. И к чему такая спешка? Наверное, хочет побыстрее покончить со всем этим и избавиться от нее. Лучше бы он поторопился вчера, тогда они возможно успели бы заночевать под крышей. Искоса наблюдая за его возней с подпругами, Дэя спросила: — Ну и... Каков твой замысел? Проводишь меня в проклятую глушь, а дальше? Чем займешься? Он ответил не сразу, будто решая, стоит ли вообще реагировать на ее слова. — Собираюсь жить тихо и ни во что не ввязываться. Раздражаясь на эту заминку перед ответом, Дэе захотелось чем-то его задеть. — И только? Не вернешься в столицу выполнить пару просьб своего приемного отца? — И только. Таков мой замысел. Мне нет дела до вашей столичной грязи. — Что ты имеешь в виду? — опешила Дэя. — То, что сказал. Мне отвратительна мысль о том чтобы заново начать жизнь вблизи дворцового гадюшника. Я жалею о каждом дне, проведенном в армии, каждом часе, когда я выполнял приказы по наущению змеи, обитающей в ваших горах. Мне жаль людей, молодых парней, ставших пешками в ее играх. — Не смей произносить такое, мерзкий наемник! — возмутилась Дэя. — Солдаты уважаемые люди, а война — святое дело. Он усмехнулся. — Война? Распри между двумя государствами за клочок пустоши. Ты была в тех краях, госпожа? Ничего там нет, даже трава не растет. Бессмысленная трата ресурсов, потерянные жизни и воспитание ненужной жестокости. — Дезертир! И как твой лживый язык поворачивается говорить о воинах в таком тоне? Посмотри на себя! Убийца! — Это как раз то, чему меня там научили. А если бы ты, госпожа, побывала там, ты бы увидела насколько все это бессмысленно. Дэя фыркнула. — Женщинам не место на войне! — В нашем отряде была женщина. — Не может этого быть... — Почему? Храбрости ей было не занимать. — Тогда представляю, что это за бабища... Он оборвал ее. — Не стоит утруждать воображение. Она оставалась женственной несмотря на то, что променяла платье на броню. Что могла делать дочь Великой Матери на поле боя? Отнять жизнь, даже жизнь мужчины, для женщины большой грех. Великая Мать терпелива, но строга в наказании, так что Дэя не могла понять, что толкнуло ту остаться там, где убийство неминуемо? Может быть, сама искала быстрой смерти? — Она жива? — не удержалась от вопроса Дэя. — Откуда мне знать? Для них я погиб, все они остались в прошлой жизни. По лицу Торваса сложно было что-то понять. Может, та женщина была ему дорога? Может, он был влюблен в нее? Узду на лошадь он вздевал совершенно спокойно, только брови едва заметно хмурились. — Все равно, — упрямо насупилась Дэя. — Ты идешь против воли правительницы, а значит против учения Великой Матери. — Против воли правительницы я спас тебе жизнь, Госпожа Самоуверенность. — Сначала ты убил Скарбо! — Кто это? — равнодушно поинтересовался он. Дэя задохнулась. — Ты даже не помнишь его имени?! Он был дорог... кое-кому. — А-а, любовник наследницы. Он создавал определенные проблемы и был угрозой трону. Ваши дворцовые дрязги до тошноты противны мне, но заказ был выгодный, а этот парень непроходимо глуп. Будь он умнее, давно бы сбежал оттуда и сменил имя. Не говоря уж о том, что к постели этой особы ему изначально не следовало приближаться. У будущей правительницы, как ты знаешь, имеется сестра, а у нее своя свита, своя охрана и свои шпионы. Много преданных ей людей. Ваш воин оказался достаточно жаден, чтобы согласиться рассказать о своих похождениях. Государству не нужен бастард на троне, пусть даже вероятность подобного ничтожна мала. За такое твою госпожу сщелкнули бы с престола как вошь с плеча. К счастью для нее, нашлись люди, посчитавшие это невыгодным для себя. — Верховный Жрец, я полагаю? Торвас неопределенно дернул плечом. — Будущая королева своенравна, капризна и не очень умна, при должном подходе оказывать влияние на нее труда не составит. Государством управляют отнюдь не правители, а те, кто стоит в тени позади трона. Возможно, хоть это поможет завершить кровопролитие. Дэя едва не плакала. Его тон был полон презрения, отвращения ко всему, что составляло когда-то ее жизнь и она готова была возненавидеть его за эти слова. Подавив слезы, она язвительно заметила: — Исполнив заказ, ты скрылся очень быстро, иначе получил бы еще одно предложение — на меня. Что она несет? Ей стоило бы поблагодарить его за плащ, позволивший хоть немного поспать, а она вместо этого предъявляет претензии. Это обстоятельства так влияют на нее: в замке ее жизнь была упорядочена, рассчитана по часам, дням, распланирована по годам. Здесь же — сплошной хаос и не понять кто друг, а кто враг. — Я не убиваю женщин. — Как благородно, — прошипела она. — В старину тебя бы повесили на пересечении дорог и все прохожие кидали бы в тебя камни. — Ты бы, госпожа, конечно, тоже не прошла мимо. Он помолчал, а потом добавил, рублено, будто больше убеждая себя, а не ее: — Кто-то чистит нужники, кто-то убирает камни с дороги. У каждого своя работа. Если ты отдохнула, мы двинемся дальше. Отдохнула она, как же. Болело все. А больше всего — в груди, потому что сам того не подозревая, своим пренебрежительным тоном Торвас ранил ее. Снова и снова. Гнусный предатель. Лжец. Проклятый убийца. Выбравшись на дорогу, Торвас велел ей спуститься с лошади — мальчишка-крестьянин в седле и пеший господин могут привлечь к себе ненужное внимание. Секунду помешкав, он добавил: — Еще кое-что, прежде чем мы войдем в город... Женский голос ни с чем не перепутать. Придется молчать. Дэя скривилась. Изображать из себя безъязыкого, когда хочется кричать от отчаяния? Почему бы и нет? И все же он был прав в своей настойчивости превратить ее в парня: в городке не было видно ни одной женщины. Дэя покидала замок крайне редко, сопровождая Госпожу, но они не выбирались дальше столицы. Из рассказов она знала: чем дальше — тем меньше шалей и юбок. Жен скрывали и прятали. А уж в таком маленьком городке, который и городом назвать трудно — тем более. Женщина здесь наверняка не может выйти на улицу без сопровождения вооруженной охраны, нанятой мужем. Не потому что обидят, скорее, попробуют увести, переманить, увлечь льстивыми речами и подарками. Да и поселение на дороге это не только удобство для торговли, но и множество незнакомых мужчин. Дэе повсюду мерещились любопытные взгляды. Хоть народ тут привычный к чужакам подобное внимание к новоприбывшим неизбежно. Дэя уговаривала себя не волноваться: оно не имеет отношения к разыскиваемой дворцовой служанке, но все же нахлобучила шапку пониже и ссутулилась, почти завернулась в собственные плечи, чтобы скрыть грудь. Помимо всего прочего приходилось постоянно следить, чтобы не волочить неудобные башмаки, а шагать более естественно и, конечно, по-мужски. Получалось у нее скверно. Ее тело совершенно не подходило для такого рода игр — грудь, хоть и небольшая, все равно упрямо торчала вперед, а бедра говорили сами за себя. Как и покатые плечи, недостойные юноши, и общая мягкость форм, и гладкость кожи. После двух суток жуткого путешествия руки покрылись царапинами, и под короткие ногти умудрилась забиться грязь, но Торвас все равно настоял, чтобы она спрятала ладони в рукава, утверждая, что они выдают ее даже больше чем лицо. Дэя так обрадовалась тому, что скоро она окажется под настоящей крышей, что была согласна на все. Однако, мимо первых двух постоялых дворов они проехали. Дэя с тоской поглядывала на яркие вывески, обещающие сладкий отдых, сытную обильную еду и приемлемые цены. Торвас даже головы не повернул. А выбрал что-то совсем неприметное, на отшибе. Ну, пусть. Он спешился и провел лошадь через гостеприимно распахнутые ворота во двор, устланный деревянными мостками. Доски были чисто выметены и даже у забора, где работник раскалывал здоровенные чурбаки топором, мелкие щепки оказались аккуратно собраны граблями в угол. Заметив их, работник крикнул куда-то в открытую дверь сарая, откуда тут же выскочил конюх, принял у Торваса поводья и увел животное. Подволакивая башмаки, Дэя перешагнула вслед за своим спутником порог большого дома. Просторный, обшитый светлыми досками зал вмещал десяток разных по ширине столов, но Торвас пошел сразу к стойке. Не зная как ей вести себя и от этого нервничая, Дэя топталась за его спиной, пока тот оплачивал комнату и отдавал распоряжения насчет стряпни. Через порог шагнул слуга, держа в руках седельные сумки и ее мешок. Выглядел он недовольным и сгрузил вещи прямо под ноги. Может, ей положено было стоять рядом, пока кобылу распрягали? — Идем пока, — буркнул он. — Устроишь своего господина. Дэя чуть было не ляпнула возмущенно, что он ей вовсе не господин, но вовремя прикусила язык. Местный холуй, конечно, и не подумал помочь ей с сумками. Перекинув свой легкий мешок завязками через шею, Дэя еле втащила тяжеленное имущество Торваса вверх по лестнице. Комната оказалась совсем не роскошной, но тут по крайней мере имелась кровать, сколоченная из почти необработанных досок. И, слава Великой Матери, простыни, одеяло и подушка. Дэя стояла у нее, пока не поднялся Торвас и только тогда сообразила, что кровать всего одна. Неужели слугам здесь приходится спать на полу? Ну уж нет, она не для того пережила две ночи в лесу, чтобы ложиться у двери, поддерживая идиотский образ мальчика на побегушках. — Я распорядился, чтобы сначала нам нагрели воды: уверен, госпоже хочется вымыться не меньше, чем мне. Дэя растеряно посмотрела на него. — Мне не во что переодеться. Сумка осталась там... у дилижанса. Взгляд, которым он ее окинул, казался пустым и холодным. Похоже, он еще злился на нее за утренний разговор. — Если госпожа не побрезгует, я одолжу свою рубашку. Дэя кивнула, пытаясь сохранить хоть крупицу достоинства. Ей пришлось посторониться — дверь распахнулась и один мужчина втащил в комнату большую медную лохань, а другой два полных, исходящих паром ведра. Повернувшись к работникам спиной, она вдруг увидела себя в небольшом зеркале и едва не вскрикнула — в тусклом стекле отразилось нечто совершенно несуразное, какое-то жуткое, облаченное в рубище существо. Лицо оказалось покрыто грязными потеками, в торчащих из-под шапки огрызках волос запуталось несколько сосновых иголок, а на шею под ними было страшно смотреть. Несомненно большая часть грязи перешла к ней с чужого тряпья, не могла же она сама так извозиться? Она выглядела как самый настоящий оборвыш, тогда как перебирающий вещи Торвас, тоже видимый в зеркале, в своем дорогом, пусть и слегка запачканном плаще с серебристой пушной оторочкой смотрелся высокородным вельможей. Ведра продолжали заносить, затопили камин и вскоре в комнате стало нечем дышать от влажности и жара. Закончив, работники поклонились ее спутнику и, пятясь, убрались, оставив на столе несколько полотенец и неровный кусок темного мыла. Во дворце таким стирали пропотевшую форму воинов. Небрежно бросив плащ на стул, Торвас кивнул ей на ванну, а сам двинулся к выходу. — Проверю, как там жаркое. Вряд ли у нее было много времени. Дэя вывернулась из толстой прошитой куртки и стала торопливо расстегивать ворот рубахи. Пальцы еще не привыкли к одежде с мужского плеча, соскальзывали с грубо вырезанных деревянных пуговиц. Вода оказалась обжигающе горячей. Дэя остервенело намыливала шею и голову, погружалась, зажав нос, целиком в ванну и снова намыливалась едким куском. Любезно предоставленная Торвасом нижняя рубашка едва прикрывала колени. Дэя даже успела причесаться, с досадой заметив, что освобожденные от собственного веса волосы приобрели неусмиримый объем. Торвас явился с подносом, уставленным глиняными плошками и миниатюрными кувшинчиками с соусами, поставил его на стол и принялся спокойно расстегивать свой дублет. Складывал он его с педантичной аккуратностью, а острые локти при этом грозили порвать свободные рукава тонкого хлопка рубашки. Неужели он полезет в ту же воду, в которой мылась она? Это казалось ей чем-то неприличным. С другой стороны, как бы он объяснил то, что слуга мылся раньше него, господина? Тем временем Торвас вытянул подол рубахи из штанов. На мгновение мелькнул впалый живот с темной дорожкой волос, ныряющей под ремень. Дэя поднялась и, завернувшись в покрывало, бочком стала пробираться к двери, желая оказать ему ту же услугу и дать спокойно вымыться без стеснения. — Куда? От неожиданности она вздрогнула. — Выйду... по нужде. — Под кроватью имеется ночной горшок. И в таком виде в коридор тебе лучше не высовываться, госпожа. Дэя вспыхнула, отвернулась. Он же, вовсе и не смущаясь, продолжил раздеваться. Не поворачивая головы, Дэя торопливо отошла к окну, села на стул спиной к нему. Покрытое копотью мутное стекло масляной лампы давало совсем немного света. Но снаружи было еще темнее, так что происходящее в комнате все равно отражалось в маленьком оконце не хуже чем в зеркале. Ее спутник стянул с себя рубашку явив взгляду сухощавую фигуру всю из острых выступов и углов. Звякнула пряжка ремня. Дэя поспешно опустила глаза, начала ковырять растрескавшуюся раму. Вытащила щепку и тщательно вычистила ногти. Торвас сидел в лохани, пока вода совсем не остыла. Одевшись, он еще задумчиво покрутил в руках бритву, глядя на себя в зеркало, но бриться не стал и сел, наконец к столу. Дэя перебирала ложкой крупно нарубленные печеные овощи, украдкой поглядывая на своего спутника. В этой комнате с низким потолком, затертыми множеством ног половицами и простецкой мебелью он казался чужаком. Ее лохмотья, замоченные в ванной, смотрелись здесь и то уместнее. — Хозяин наверняка гадает, как занесло на его скромный дворик столь богатого гостя, — не удержалась Дэя. Торвас невозмутимо жевал мясо. — Он все решил именно так, как мне удобно. — Понял, что ты наемник и испугался? — Решил, что я скупщик краденного и захотел продать мне немного "забытого" кем-то золота. — Ты его не разубедил? — Я купил то, что он предложил. Дэю передернуло от отвращения. — Зачем? — Теперь он будет молчать, если спросят про кого-то, похожего на меня. Что ж. Это было разумно. Но все же не настолько, чтобы возвыситься в ее глазах. Оставив тарелку, Дэя вернулась к остывшей воде и взялась полоскать в ней вещи. Не то, чтобы она была совсем белоручкой — чисткой кружева Госпожи Астильбы и особо тонким шитьем занималась именно она, не доверяя мужским рукам, — но грубая, плохо выделанная ткань крестьянской одежды прямо-таки сдирала кожу с пальцев. Неплохо было бы выстирать заодно и куртку, но за ночь та никак не смогла бы высохнуть. Оставалось надеяться, что навозный дух хоть немного выветрится со временем. Сил, чтобы отжать толстую рубаху у ней не нашлось и перед очагом, где Дэя развесила ее на просушку, быстро натекла небольшая лужа. Сидя в кровати, Дэя водила гребнем по жалким огрызкам волос, хмуро глядела на едва заметный пар, поднимающийся от вещей и думала, как бы по случайности не спалить свои обновки. Торвас, расположившийся на полу, лежал с закрытыми глазами. Спал уже или еще нет, понять было невозможно. Похоже что спал, после двух-то бессонных ночей, но напряженная поза выдавала в нем готовность вскочить в любую секунду. Казалось, он может пробудиться даже от ее праздного разглядывания. Дэя отвернулась, устраиваясь поудобнее. Наконец-то она в тепле, в постели. Подтянув к себе ногу, она почесала щиколотку. Проклятое тряпье натерло кожу и та теперь раздражающе чесалась. Свет от очага отбрасывал на потолок пляшущие блики, глаза начали закрываться. Ей показалось, по ноге что-то проползло. Дернувшись, Дэя повернулась на спину, потом на другой бок, стараясь не скрипеть кроватью. Ощущение ползающих по телу муравьев усилилось, согнав дрему и заставляя внутренне прислушиваться к неприятному чувству. Показалось? Может это шерстяное одеяло колет ее? Нет, точно нет. По ней кто-то ползает! Резко скинув с себя одеяло, в тусклом свете очага Дея увидела жуков, мелких и бурых, словно дробленая крупа на небеленой простыне. Несколько, тошнотворно шевелясь, сидело прямо на одолженной у Торваса нижней рубашке. С сдавленным писком, она вскочила на ноги, лихорадочно стряхивая их с себя, спрыгнула на пол, едва не наступив на Торваса и трясясь от отвращения. Тот открыл глаза тут же, рука нырнула под голову, за спрятанным где-то под сумкой ножом, но остановилась на полпути. — Что случилось? — глухо поинтересовался он. Ее шепот в ответ прозвучал с отчаянной злобой. — В моей постели что-то ползает! — Это просто клопы, госпожа. Не о чем беспокоиться. — Не о чем?! Они кусаются! Он мазнул оценивающим взглядом по ее рубахе, бесстыдно сползшей с плеча и открывающей ноги. Дэя покраснела. — Они совсем малютки. Им не под силу столько съесть. Стыд тут же смело бешенством. — Зато с тобой управятся за пару часов! Лицо Торваса на мгновение исказилось в недоумении, он невпопад произнес: — Я вовсе не имел в виду... — Мне все равно, — оборвала его Дэя. — Я туда не лягу. Можешь занять кровать, если тебе хочется, только оставь мне плащ. Он не шевельнулся. Ладно. Дэя решительно легла рядом и дернула свободный край плаща на себя, поворачиваясь спиной. Ее спутник лежал так тихо, что не было слышно даже дыхания. Возможно, он действительно просто хотел сказать, что десяток клопов не причинит большого вреда человеку, кому знать как не ему. За время службы и прочих мытарств он наверняка выкормил не одну сотню мерзких насекомых, но она терпеть подобное не желает. И если бы не его жадность, если бы он выбрал нормальный гостиный двор, ей не пришлось бы выслушивать оскорбления, ненамеренные, но от этого не менее обидные, не пришлось бы лежать на полу, как собаке. Слезы непроизвольно брызнули из глаз. Это последний раз, когда она плачет, больше нельзя, нельзя позволить себе захворать от тоски, она не хочет умереть в лесу или в комнате для приезжих мелкосортных торговцев. Неожиданно на плечо легла рука. Утешающий жест разозлил ее еще больше. Не успев даже подумать, Дэя резко оглянулась: — Что ты себе позволяешь? Не прикасайся ко мне. Она не смогла бы добиться лучшего эффекта даже влепив ему пощечину. Не успела она договорить, его лицо, такое неожиданно сочувствующее, помертвело, надело маску, скрыло за ней всю проявившуюся теплоту. Уже жалея о сказанном, Дэя легла обратно, чувствуя спиной его напряжение, сжалась, думая об одном: только бы не прикоснуться, только бы не дотронуться.