Северо-Восточная тропа

Они плутали еще три или четыре дня. Дэя почти не заметила как те пролетели. С любопытством начинающего лекаря, она ловила признаки и симптомы, указывающие на верность ее догадки и испытывала необыкновенный восторг, снова и снова находя ей подтверждение. Ее спутник умел прятаться, скрываться, заметать следы; в бою — делать так, чтобы противник не отгадал маневра, путал хитрыми обманными движениями. Но его неуклюжие попытки невзначай коснуться ее виделись настолько очевидными, что Дэе с трудом удавалось сдержать смех. Не злобный, нет. Его неловкость вызывала разве что умиление. Да и возможно ли хоть что-то утаить, постоянно находясь в такой близости друг к другу? Даже будь Дэя менее внимательна, а он еще более осторожен, скрыть подобное Торвасу бы не удалось. Он слишком серьезен, совсем не похож на смешливых столичных парней. Сплошь из углов, из острых шипов. Удивительно, как это ей удалось разогреть холодную кровь, текущую в его жилах. Дэя видела себя в его глазах. В этом отражении она была необыкновенно хороша собой, несмотря даже на обрезанные вкривь и вкось волосы. Ей-то беспристрастная вода в озере показывала исхудавшую девчонку с растрескавшимися от недоедания губами, но во взгляде Торваса было что-то, что превращало худобу в стройность, обветренную кожу в нежнейший бархат, а голодный блеск глаз делало интересным и манящим. Когда он смотрел, ее тело невольно подбиралось, приобретало ни с того ни с сего необыкновенную грациозность и почти звериную ловкость, а беспричинная улыбка затаивалась в уголках губ. Это кружение вокруг самого главного, эта опаска сделать неверный шаг, эта новизна в их отношениях, поначалу так расстроившая ее, тепрерь увлекли Дэю с головой. Поэтому, когда они вдруг попали, словно по волшебству, в ухоженный фруктовый сад, где каждое дерево с любовью было уже укрыто соломой от ночных заморозков, на мгновение она огорчилась прерванной беседе, полной подначек и попыток пикироваться. А потом вскрикнула и побежала вперед. Одуряюще пахло яблоками, палыми, подгнившими, источающими сладко-медовый пьянящий аромат. Рот мгновенно наполнился слюной, голова пошла кругом. В кронах краснели оставленные дозревать плоды. Смеясь, Дэя подбежала к дереву, сорвала один и впилась в него зубами, выламывая большие, до самой сердцевины, куски и быстро жуя. Торвас медленно подошел, озираясь по сторонам. Большим пальцем он потирал глянцевый яблочный бок. — Не следует торопиться, госпожа. И не ешь много, живот разболится. — Не волнуйся, нянюшка. Развернувшись, Дэя поднесла к его губам фрукт, но тут же исуганно выронила его — позади послышался лай. Две, нет, три собаки, рыча и взвизгивая от ярости, неслись прямо на них. Одним движением Торвас обломил у ближайшей яблони ветку — та только листьями вздрогнула, — и выхватил нож. Увидев в руках чужака палку, псы сбавили ход и нападать не спешили. Окружив их, как диких зверей, они бешено гавкали, брызжа слюной, припадали на передние лапы и скалились. — Стой спокойно, госпожа, — тихо проговорил Торвас. Дэя застыла столбом, вцепившись в надкушенное яблоко и с ужасом ждала, когда собаки осмелеют и кинутся. Это наверняка случилось бы, но вскоре из-за деревьев появился мужчина. В руках он держал арбалет. Большой, явно самодельный и от этого вдвойне опасный. Железный наконечник смотрел прямо на Торваса, и у Дэи ноги подкосились от новой напасти. Лучше бы они еще пару дней поголодали, чем набрели на этот проклятый сад. Мужчина окликнул собак и, как только те немного успокоились, одышливо спросил: — Кто такие? Совершенно буднично ее спутник назвал последний городок, что они миновали много дней назад и вполне правдоподобно рассказал о неудачном преследовании молодого оленя, об охотничьем азарте, вскружившем голову, о сломавшей ногу лошади и внезапно наступившей ночи... Единственной правдой из всего этого было лишь то, сколько времени они голодали. Поверил хозяин сада или нет, по угрюмому лицу понять было невозможно. Дэя переминалась с ноги на ногу, то и дело косясь на напряженную спину Торваса. — Опусти оружие и отзови собак, господин. Видит Мать, мы не преступники или плохие люди. Если ты покажешь нам направление, следуя которому можно добраться до ближайшего поселения, мы уйдем и больше не потревожим тебя. Глубоко посаженные глаза в который раз оглядели их с головы до ног, мужчина опустил арбалет и строго спросил: — Ты почто мне яблоню спортил? — Я бы никогда не стал ломать дерево, приносящее плоды, но речь шла о моей жизни и жизни моего слуги. — Охотник и без оружия? — В мои намерения не входит нападать на людей, поэтому арбалет лежит в мешке разобранным, — Торвас скинул с плеч лямки и повернулся к Дэе. — Покажи! Она дернулась было к упавшему в траву мешку, в ужасе думая, что их разоблачат, как только она начнет неловко пытаться собрать оружие, но хозяин сада остановил ее: — Не надобно. За покалеченное дерево отработаешь — поможешь мне, и ступай себе с миром. Снова вытянувшись, Дэя заметила, что все еще держит в руке яблоко. Сладкий сок тек по пальцам, расточительно капал в жухлую траву. Торвас замялся: задерживаться явно не входило в его намерения. — Я могу вам заплатить. Я человек не бедный. Не удержавшись, она быстро куснула яблоко. Хозяин сада повернул к ней одутловатое лицо, нахмурился. Торвас, заметив это, тут же дал ей подзатыльник. Не сильный, но Дэя оторопела: так с ней еще никто не обращался. А потом вдруг фыркнула, как настоящий мальчишка-слуга, которому все нипочем. Мужчина свистнул собак и бросил Торвасу: — Не за все можно заплатить чеканкой. Идем. Чем дальше по северо-восточной дороге, тем яснее она понимала, что первый встретившийся им по пути крестьянин не был непроходимо беден. Она вспомнила свое удивление тому, что он был женат. Теперь она не удивлялась. Встреченные по пути лачуги были вдесятеро беднее и страшнее той первой ухоженной фермы. Амбары и хлева встречались все реже, больше попадались длинные дома, где спальню хозяев от лежбища поросят отделяла лишь тонкая дощатая стенка, никак не уберегающая от ароматов навоза и куриного помета. Да, вполне себе возможно, что та женщина, которую Дэя посчитала сумасшедшей, была счастлива. Жилище хозяина сада выглядело куда приличнее. Это был добротный бревенчатый дом, из тех, что стоят по две сотни лет, прежде чем нижние венцы тронет гниение. И свинарник не был просто огороженной частью его убранства, а стоял отдельно. Поэтому хлевом не пахло, пахло яблоками и ячменным кофе — в большом очаге языки пламени весело лизали дно кофейника. — Что там произошло, отец? — послышалось изнутри, стоило только двери открыться. Девчонка. Дэя испугалась: молодые женщины намного внимательнее мужчин, как бы их обман не выплыл наружу... Неизвестно еще что сделает хозяин сада, которого мало того, что обворовали и ранили плодоносящее дерево, так еще и надурить пытаются. Сильный, еще крепкий, несмотря на одышку и отекшее лицо, он может потребовать ответа за подобный урон и оскорбление. — Они заблудились в лесу. Охотнички... — ворчливо ответил старик. — Стуши им капусты: оголодали так, что чуть не полсада объели. Торвас шагнул вперед и представился с легким поклоном. Приютившего их хозяина звали Сурвад, а его семнадцатилетнюю дочь — Саббита. Она была красива и свежа лицом, с глазами, опушенными ресницами невероятной густоты, придающими взгляду выражение чистоты и невинности. Грациозно кивнув в сторону Дэи, она спросила: — А тебя как звать? Дэя неуклюже поклонилась, пряча глаза и коснулась пальцами губ. — Он немой, — пояснил Торвас. — С рождения. Немым и зовут. — Бедняжка. Присаживайтесь. Она засуетилась, изображая из себя хозяйку. — Лошадь у меня захромала, — сказал Сурвад, приглашающе похлопав по столу и сам тяжело опустился на лавку. — Ослу одному не справиться, вот дело и встало. А яблоки гниют, видел же. Погибает урожай. Разорюсь я, дочь придется замуж выдать. А ей рано еще. Стук ножа об доску мгновенно прекратился, а щеки Саббиты вспыхнули вовсе не от близости очага. Обернувшись, она укоризнено воскликнула: — Отец! По мнению Дэи сейчас-то как раз и самое время выдавать ее замуж. В столице отец начинает подыскивать дочери пару уже лет с пятнадцати: чтоб узнать жениха поближе и подробнее выяснить как он жену будет обеспечивать, какое хозяйство, сколько слуг у нее в услужении будет. За пару лет знакомства просватанные сближаются, да и о недостатках чем раньше узнаешь, тем лучше. Тут, в глуши, похоже все не так. Или же хозяин сада просто боится остаться один. — Так чем же мы можем отплатить за гостеприимство? — осведомился Торвас весьма холодно. Ходить в должниках ему явно не нравилось. — Впряжемся сейчас вместе — мы с тобой в лямку, а малец твой с моей дочкой помогут яблоки под жернов толкать. Арбалет все еще лежал на коленях Сурвада. Торвас сжал губы. Ему проще было прямо сейчас высыпать на стол годовое содержание — много ли надо крестьянину, чтобы дожить до следующего сезона или заплатить за новую лошадь в конце концов... Но тот даже и слушать не хотел о деньгах. Дэя подумала, что ему больше не хватает собеседника и друга, чем аргенов или голденов. — Идет, — сдался, наконец, Торвас. — Но потом мы уйдем. — По рукам! — обрадовался хозяин. После сытного обеда работать в саду хотелось меньше всего и можно было только радоваться, что ее-то не заставили впрягаться заместо захромавшей лошади. Огромный гранитный жернов со скошенным краем стоял в каменном желобе. В движение его приводила лошадь, ходящая по кругу — земля здесь была настолько вытоптана, что Торвас стал ниже почти на ладонь. Убрав конскую упряжь, он и хозяин сада налегли на противоположный конец закрепленного в отверсти жернова рычажного бревна и враскачку сдвинули его с места. Дальше дело пошло вроде легче, только вот ее спутник побледнел еще сильнее, а Сурвад, напротив, сделался настолько красным, что Дэя испугалась, как бы его не хватил удар. Сама она ходила у желоба и ссыпала в него корзины яблок, а если измятые плоды скапливались в одном месте, старалась быстро распределить мякоть по желобу или протолкнуть под жернов. Сок яблок стекал в бочки по боковым отводам и воздух вокруг стал таким густым и сладким, что, надышавшись, можно было опьянеть. Дочь Сурвада подвозила корзины на небольшой, словно игрушечной, тележке, ставила их возле Дэи и норовила поймать взгляд или коснуться невзначай плечом, рукой. Поначалу Дэя не понимала, что происходит, но настойчивость Саббиты скоро все прояснила, и теперь уже Дэя залилась краской — девица действительно видела в ней только молодого парня, работящего слугу богатого господина, чересчур увлекшегося охотой. И, похоже, не прочь была познакомиться с Немым немного ближе. Дэя пыталась отстраниться, опускала голову, скрывая лицо остатками волос, сутулилась сильнее, пряча грудь, но эта мнимая скромность, кажется, еще больше привлекала дочь хозяина сада. Она приносила всем холодной воды освежиться, но останавливалась только возле нее, и глиняную кружку подавала, стараясь коснуться пальцев. Чувствуя крайнее стеснение от навязчивого внимания, Дэя пыталась сосредоточиться на непривычной работе. Когда желоб заполнялся мякотью, а сок переставал течь, мужчины тоже брали в руки лопаты и выгребали передавленные яблоки в сколоченный из досок пресс. Под вечер мякоти там набралось доверху. Пресс проложили мешковиной, накрыли крышкой и начали наваливать сверху камни. Сок потек с новой силой, а у Дэи заново взмокла рубашка. И как же она завидовала Торвасу, без стеснения снявшему свою! — Все! — махнул рукой Сурвад и Дэя покачнулась от облегчения. — Саббита, готовь мясо! Та легко порхнула в дом, будто и не ворочала несколько часов полные корзины яблок. Хозяин кивнул на колодец: — Мойтесь и ужинать. Темнеет уж. Собрал инструменты и ушел в дом. Вода в колодце — жидкий лед. Тонкой струйкой Дэя поливала узкую спину Торваса из ведра и видела, как его помимо воли начинало трясти, кожа взялась мурашками, а губы приобрели синеватый оттенок. Шальное желание плеснуть воды так, чтобы по выпирающему хребту вода скатилась прямо в штаны мгновенно исчезло. Встряхивая мокрой головой, он разогнулся, заново наполнил ведро водой и сказал: — Иди в хлев, госпожа, я принесу во что переодеться. Оставшись в компании поросят, Дэя так и не смогла заставить себя облиться холодной водой целиком, пришлось довольствоваться смоченной в воде рубашкой. Дэя торопливо обтирала себя мокрой тканью, когда в дверь легко стукнули костяшками пальцев. Пожалуй, Торвас не ожидал, что она откроет в таком виде. Она сама от себя такого не ожидала. Что на нее нашло? Вся вытянувшись в струнку, с напряженными от холода сосками и втянувшимся животом, она распахнула дверь, повергнув его в немое остолбенение. Всего на мгновение. Взяв себя в руки он смотрел ей в лицо, прямо, глубоким пристальным взглядом, не соскальзывая вниз и медленно протягивал чистую рубаху. Дэя потянулась вперед, вынула из тонких пальцев аккуратно сложенную одежду и спокойно взялась за ручку. В закрывающемся дверном проеме видно было, что он даже не шевельнулся, потемневшие глаза смотрели не мигая, пока дверь совсем не захлопнулась. Второпях переодеваясь в сухое, она вслушивалась в медленно удаляющиеся шаги. Риск быть застигнутыми, разоблаченными, добавил продолжающейся забаве остроты и свежести в своей запретности. Солнце едва коснулось верхушек деревьев, а в доме уже зажгли масляные лампы. Саббита переоделась в другое платье. Намного лучше скроенное, предназначавшееся явно не для работы, оно было похожего оттенка с предыдущим, так что отец вряд ли заметил перемены. Мужчины вообще не замечают подобных уловок. Дэя раскусила ее сразу. Она старалась держаться поближе к Торвасу, но настырной девице все-таки удалось застать ее врасплох, когда пришлось отлучиться в нужник. Возвращаясь, Дэя едва не закричала от неожиданности, когда прямо на нее из темноты метнулась тень. — Не шуми, если отец увидит, он меня убьет, — хитро сощурившись, сообщила Саббита. С этим можно было поспорить: Сурвад скорее убил бы коварного соблазнителя, чем собственную горячо любимую дочь. Дэя скрестила на груди руки и смотрела исподлобья, опасаясь, как бы юная крестьянка не вздумала броситься ей на шею, но та всего лишь приблизилась, чтобы прошептать: — Приходи ночью в хлев. Ждать буду. Оторопев от такой откровенности, Дэя не нашла ничего лучше, чем кивнуть и быстро прошагать мимо. К чему эти слова? Они уйдут раньше, чем ее грозный родитель заснет. Остатки ужина, убранного со стола, достались собакам. Торвас в ожидании Дэи устроился у камина и глядел на огонь. Пламя уютно трещало, свет вызолотил аккуратную короткую бороду и Дэя замерла на мгновение у порога, любуясь резким профилем. Заметив вернувшуюся спутницу, он хотел было подняться, чтобы откланяться, но тут Сурвад принес легкого яблочного вина и блюдо с чуть подсушенным на сковороде хлебом. На толстых ломтях подтаивало сливочное масло и блестел мед. Дэе показалось, что она не ела ничего вкуснее этого простого крестьянского лакомства. Она, избалованная цукатами и редким даже для девушек-ирти шоколадом, сейчас вгрызалась в грубый крестьянский хлеб с яростью оголодавшего хищника. Вино заботливый хозяин подогрел и щедро заправил пряностями, так что после первого глотка щеки вспыхнули, а в животе разлилось благодатное тепло и даже повышенное внимание Саббиты не раздражало. Как же не хотелось ей покидать уютное жилище. Сытую, согревшуюся вином Дэю клонило в сон. Выйти наружу, на незнакомую дорогу, да еще и в ночь казалось безумием. Но вот Торвас поблагодарил крестьянина за гостеприимство... Она едва не застонала. Сурвад, однако, пришел ей на выручку: — Что вы, куда ж вы пойдете, уж стемнело совсем. Оставайтесь. Давно тут не было никого из столицы, уж, почитай, два месяца никаких вестей, живем, как за околицей. Торвас в который раз терпеливо уточнил, что они прибыли вовсе не из столицы, и им нужно спешить, чтобы попасть домой без промедления и не вызывать лишних тревог у родных, без того обеспокоенных их исчезновением в лесу после охоты. Но тон его показался Дэе вялым, а сопротивление не слишком упорным. Хозяин тоже это заметил, похлопал своего гостя по плечу, ловко подлил в бокал вина, и, к облегчению Дэи, тот сдался, снова устроился в кресле, вытянув ноги поближе к камину. Собаки перестали хрустеть костями, перебрались из-под стола ближе к хозяину, и Дэя последовала за ними, устроилась на ковре возле огня и принялась оглаживать вислоухую суку, попутно выбирая из шерсти запутавшиеся ветки и прочий лесной сор. Местные жители не выкладывали пол камнем, а настилали деревом, поэтому тепло, казалось, идет даже снизу. Благодарная собака заваливалась на спину, пыталась лизать руки и безостановочно стучала по полу обрубком хвоста, выражая полный восторг от обрушившегося на нее внимания. Сурвад приказал дочери приготовить им постель здесь, а ей самой ночевать наверху. Это правильно: какими бы ни казались безобидными гости, а дочку нужно держать подальше от вооруженных мужчин. Разговаривая с хозяином, Торвас то и дело поглядывал в сторону Дэи, она воспринимала эту жажду постоянно держать ее в поле зрения весьма благосклонно: пусть себе глядит, лишь бы не говорил снова, что пора уходить. А чтобы точно задержать допоздна, сидя на полу она непринужденно прижалась плечом к его ноге. Торвас сразу ощутимо напрягся. Хозяин и не заметил, что в беседе его гость почти перестал принимать участие, только кивал или мычал. Как удивительно, просто непостижимо, что ее прикосновения так действуют на него. Сколько бы времени не прошло, она, наверное, никогда к этому не привыкнет. В крестьянской лачуге было крайне мало места, и их положили вместе, на широкой лавке за дырявой шторой. Сурвад долго кряхтел и ворочался на другом конце комнаты, но вскоре угомонился, захрапел тихо, с безмятежностью хорошо поработавшего человека. Торвас не шевелился и дышал ровно, но по исходящей от него нервной внутренней натянутости чувствовалось — не спал. Этой ночью он впервые не повернулся к ней спиной. Дэя ощущала близкое присутствие всей кожей, по спине волнами прокатывались приятные мурашки ожидания. Его неодолимое влечение к ней, похоже, достигло апогея, и он был готов сделать следующий шаг. Его нерешительность подзадоривала ее. Она ткнулась лбом в шею под мягко покалывающим подбородком, надеясь, что это может подтолкнуть его к действию. Но он, напротив, совсем окаменел весь, только неровное дыхание выдавало его. Оно пряно пахло травяной настойкой, предложенной хозяином перед сном. Каждый судорожный вдох волновал ее все больше, каждый выдох заставлял дрожать. Шевельнувшись, она прижалась теснее, ощущая под ладонью, сквозь тонкую преграду рубашки, бешеный стук его сердца. Он позволил себе осторожно положить руку на ее плечо. Трепетные пальцы украдкой, едва ощутимо поглаживали ткань, не смея коснуться обнажившейся кожи у ворота. Насколько эти пальцы умелы и точны, когда дело касается оружия, настолько же они были неловки, стоило им дотронуться до нее. Смешно и трогательно, но робких поглаживаний Дэе было мало. С каждым его касанием, с каждой своей победой она жаждала еще большего. Сердце билось где-то под горлом, мешая дышать. Она жалась к Торвасу, гибко льнула, побуждая его отпустить, наконец, себя и ответить ей. Медленно, как во сне, Дэя поднимала голову, чувствуя на лбу, на щеке частые выдохи, наслаждалась безуспешными попытками Торваса не обращать внимания на выкрутасы взбалмошной девчонки. Ее губы коснулись напряженного рта. Торвас вздрогнул, но не отдернул голову, не отвернулся, замешкался, будто принимая решение. А потом, сдавленно застонав сквозь сжатые зубы, обхватил ее свободной рукой, с силой прижал к себе, вырвав у Дэи восторженный вдох. Его губы расслабились, поддались, ответили, заставляя ее дрожать под торопливыми, неловкими поцелуями, а руки стиснули в объятьях, вжали в ходуном ходящую грудь с болезненным отчаянием, так крепко, что перехватило дыхание и бросило в жар. Она и думать забыла, что они здесь не одни, уже не слышала храп крестьянина, мысли спутались — ладони Торваса хаотично блуждали по ее спине, судорожно сжимая пальцы каждый раз, стоило ей инстинктивно податься навстречу бедрами. Оба задыхались, прерывали на мгновение поцелуй, чтобы глотнуть воздуха и снова искали губы друг друга. Краем сознания Дэя с удивлением осознала, что сама непроизвольно тянет его к себе, молчаливо поторапливая, что желает принадлежать ему, ощутить сверху тяжесть его тела. Он не стал сопротивляться и подмял ее под себя. Стало вдруг невыносимо жарко, одежда мешала, сковывала тело, раздражала. Одним движением Дэя дернула свою рубашку вверх и потянулась к мужскому ремню. Пальцы задели впалый живот, сразу нервно поджавшийся, Торвас содрогнулся, выдохнул невпопад. Железная выдержка изменила ему, не в его силах было остановить Дэю, не в его силах вспомнить об осторожности и бдительности. Наоборот, Торвас чуть приподнялся на локте, позволяя ее руке проникнуть к пряжке. Прижавшись лихорадочно горячим лбом к ее лбу, он тяжело дышал и с жадностью ловил ее поцелуи. Слишком долго Дэя дразнила его, а он подавлял свои желания. — Ты чего там? — вдруг сипло пробормотал Сурвад. Торвас резко отстранился, будто получив удар невидимой плетью. Он крупно дрожал, как осаженная на всем скаку лошадь, но мгновенно изготовился дать отпор крестьянину, сунься тот за штору: нож в его руке уже был вынут из ножен. В ответ неожиданно послышался тихий голос Саббиты: — Наверху душно, попить захотелось. — Возьми кувшин и ступай, — буркнул ей отец и, зевнув, повернулся на другой бок. Значит, хозяйская дочь так и не отказалась от свидания с Немым. Глупая. Звякнул медный кувшин, скрипнула ступенька: Саббита поднялась к себе. Как бы Дэе хотелось сейчас оказаться в глухом лесу на подстилке из лапника, где вокруг ни души, где не от кого таиться и сдерживаться вот как сейчас. Она ткнулась носом под заросший подбородок в попытке выровнять дыхание, с вновь нарастающим желанием ощущая как нервно подрагивает на шее острый кадык. Они лежали, застыв, боясь пошевелиться, вслушивались в незнакомые звуки чужого дома, в размеренное сопение его хозяина, переходящее в храп. Беспокоиться не о чем, старик даже и не помыслил заглянуть за шторку — главной его заботой было держать в узде беспокойную дочь, а на тихую возню своих гостей он совершенно не реагировал. Дэя снова потянулась к Торвасу. Губами, руками, всем телом. Но он перехватил ее запястье, не давая снова коснуться себя и сдавил так, что и вырваться не было никакой возможности. Впрочем, она и не пыталась. Просто смотрела на него удивленно, не понимая, что же случилось. Его глаза казались чужими, враждебными. — Не делай так больше, госпожа, — прошипел он. В животе у нее почему-то похолодело. Что она сделала? — Как? — Не прикасайся ко мне подобным образом, — отчеканил он сквозь зубы. — Я не идиот и понимаю, что такого рода союз не нужен ни тебе ни мне. Поэтому не стоит и пытаться... отблагодарить меня так... Или развлечься. Не имеет значения. Мы почти на месте. Ты можешь взять новое имя и быть свободной. Когда нужно, я притворюсь твоим братом. Выбранный тобой мужчина ни о чем не догадается. И не увидит меня после свадьбы. Его губы кривились, будто против воли выталкивая из себя последние слова. Он откинулся на спину, полностью совладав с собой, лицо его приобрело то же мертвенное выражение, что много дней назад — будто маску надел. Дэя вспыхнула. Как смеет он говорить такое? Ему ли — мужчине! — распоряжаться ее судьбой? Она приподнялась, поправляя задранную рубаху, хмуро глянула через плечо на своего спутника. Подумать только, он говорит о том, чтобы выдать ее замуж! Ей очень захотелось высказать и свое мнение по этому вопросу, но слова застряли в горле от возмущения. Дэя чувствовала себе уязвленной, и одновременно чересчур восприимчивой к произошедшему. Смятение от внезапно обрушившегося на нее вожделения еще довлело над ней, оставляя разочаровывающее послевкусие. На другом конце комнаты закашлялся во сне Сурвад. — Ложись спать, госпожа, — едва слышно прошептал Торвас. — Мы выйдем на рассвете. Он сложил руки на груди и отвернулся, как бы ставя точку в их несостоявшемся разговоре. Демонстративно медленнно Дэя опустилась на подушку и повернулась к своему спутнику спиной. Глаза слепо таращились в темноту. Сна как не бывало. Утром Дэя ела без аппетита, хотя завтрак, приготовленный Саббитой, был выше всяких похвал. Торвас вообще не притронулся к еде. А ведь они и без того долго голодали. Его глаза показались ей бесконечно усталыми, под ними залегли глубокие тени, веки покраснели. Сурвад настаивал на том, чтобы они погостили пару деньков, но получил твердый отказ — кому охота терять время, чтобы почувствовать себя тягловой лошадью? Не рассердившись, хозяин собрал им в дорогу снеди, уже не слушая возражений. За порогом, махнув на прощание рукой, он сразу направился в сад. Стоило Торвасу и Дэе отойти на пару десятков шагов, как дверь дома снова открылась. В проеме стояла Саббита. Она посмотрела им вслед и плеснула на тропинку воды из большой глиняной кружки. В северо-восточных племенах это было добрым пожеланием: пусть дорога легко льется под ноги, быстро бежит и скоро закончится, как вода в кружке. Зная женские поверья, Дея могла поспорить, что дочь гостеприимного хозяина еще и пошептала над ней, чтоб немой парень не забыл к ней пути и вспоминал бы почаще. Если бы Саббита не была виновницей ночного пробуждения отца и не помешала ей с Торвасом, Дэя может и помахала бы игриво рукой в ответ. А так — только глянула исподлобья и отвернулась, зашагала за своим спутником, на ходу поправляя лямки заплечного мешка.