Северо-Восточная тропа

Когда растешь женщиной в мире мужчин, привыкаешь получать что пожелаешь легко и не задумываясь. Дэя искала у своего спутника тепла и готова была отдавать свое ему — искалеченному душой и телом. Но в итоге наткнулась на ледяную стену. Торвас был рядом, как и все последние недели, так же близко, но стоит протянуть руку — коснешься лишь камня. Дэя была рождена для услаждения зрения, для прогулок в горных фруктовых садах, для служения Госпоже Астильбе в конце концов. Но приняла же она свою судьбу, смирилась с бесконечными плутаниями по диким Северо-восточным землям, приспособилась спать на земле без удобств и научилась свежевать мясо не жалуясь. Да, ее жизнь во дворце была безмятежна, но она бы не хотела вернуть ее, она лишь скучает по вольному воздуху, обнимающему родные скалы напитанные запахами сухих трав. Так почему же Торвас, такой сильный, ловкий физически, такой бесстрашный, и вдруг — боится любых перемен? Почему поначалу он поддерживал ее невинные заигрывания, а теперь словно отгородился частоколом из копий? Они пробирались по лесу как два случайно встретившихся чужака, объединенных лишь задачей выйти живыми из чащи. Только крики птиц и шум их шагов звучали под кронами, человеческая речь почти не вплеталась в музыку леса. Вначале Дэя еще старалась вести себя так, словно ничего не произошло, представив, что жестокие и оскорбительные слова той ночью просто приснились ей. Но Торвас в ответ смотрел на нее так, будто она отравляла ему кровь, будто попыткой просто поговорить на отвлеченные темы она вновь и вновь дотрагивается до саднящей раны, будто она — болезнь, причиняющая каждодневные муки, а ему приходится принимать их с тошнотворной покорностью. От этих взглядов позвонки холодели. И хотелось кричать, хотелось ударить его, вцепиться в мех на его плаще и сказать... что? Как достучаться? Как объяснить, что она не планировала причинить ему боль? Ни сейчас, ни в будущем. Торвас уверен, что безразличен ей, но разве ее сердце из камня? Какие слова следует подобрать, если она и себе-то не может объяснить насколько глубоко оказалось ее чувство. Его имя перестало звучать змеиным шипением для нее уже давно. А она поняла это только сейчас. К тому же Торвас сам не захотел ее слушать, а теперь ее уста накрепко сомкнула глухая обида. Она для него — девчонка, возжелавшая новую игрушку. Он забыл, совсем забыл свои же слова, которые у нее в голове звучали так же отчетливо, как и в тот день "Ты вовсе не такая, госпожа." Теперь его взор застилает пелена уверенности, что все произошедшее лишь капризы избалованной горожанки. Попробуй она унизительно разъяснить, что он не прав, то влечение вовсе не желание телесных развлечений от скуки и однообразия пути, что она невинна, а значит его выводы обманчивы, разве возымели бы действие ее слова? Между ними и без этого стоит незыблемый обет Торваса приемному отцу — непременно пристроить ее, Дэю, самым надежным образом. Себя он, конечно, удачным выбором не считал. Чувство несправедливости от такого к ней отношения жгло глаза. Она не узнавала человека, шедшего с ней. Кто он? Эти глаза ей уже незнакомы. Торвас упрямо пресекал любые попытки вернуться к прежней беззаботной игре. Чем же ему не угодила эта милая, невинная забава? Разве не скрасила она им дорогу? Разве не было им весело и интересно? Ей не знаком его язык признаний, она не может научить его вязать хитрые узлы и снимать шкурку одним ловким движением. То что она делала и пыталась продолжать делать являлось единственным способом, который она знала, чтобы показать ему, насколько он ей нравится. Торвас отнял у нее и это. Горечь утраты — черная бездна, которую не заполнить, как рухнувший мостик над пропастью, который не восстановить потому что с другой стороны не хотят ловить веревку. Даже хуже. Он вел себя, словно раненый зверь, каждый раз собирающийся с силами, чтобы отползти еще на шаг от своего мучителя. Дэя была вынуждена признаться самой себе, что эта его отстраненность весьма болезненно воспринимается и ей самой. Неужели он действительно считал, что столичные девушки выражают благодарность, развлекаются и показывают свои истинные чувства одним и тем же способом? Благодаря щедрости Сурвада в пище они не знали лишений, однако аппетит обоих не могли разжечь даже многочасовые переходы. Они едва перемолвились парой слов пока не подошли к городу. — А мы можем не заходить туда? — хмуро спросила Дэя. В лесу ей, привыкшей к простору и свету, было тесно и некомфортно, но все же она бы предпочла находится под прикрытием деревьев и глухой чащи, чем в любом из встречающихся селений — на виду, боясь выдать себя. Он внимательно посмотрел на нее и в глазах неожиданно мелькнуло что-то вроде уважения. Совершенно напрасно, между прочим. Просто она отвыкла от людей, совсем одичала, а это плохо сказывается на характере. — Нужно пополнить запасы еды. Больше на нашем пути поселений не будет. Неужели? Неужели конец пути так близок? День приближался к полудню, на местном крошечном рынке самые бойкие торговцы уже собирали пустые мешки из-под овощей. У продавца шкур за пару медяков Дэя выторговала крошечный глиняный сосуд с вытопленым овечьим воском, сумев объясниться знаками. Топая неудобными башмаками, она радовалась этой покупке больше, чем когда-то драгоценностям. Вот это действительно нужная вещь. До побега ее руки были нежными, бело-розовыми, как срез спелого яблока, с очаровательными ямочками, но после всех злоключений кожа обветрилась, периодически болезненно трескалась на пальцах и постоянно чесалась. А у стригалей, как известно, проблем с кожей не бывает, хоть и снимают они шерсть сырой весной, когда тепло только-только налаживается, частенько по колено в грязи и под дождем, а потом еще и моют особо грязное руно в ближайшем ручье — иначе кто ж его купит? Может быть и надо было взять немного гусиного жира у Нитэни, но нутряное сало быстро портится и, к тому же, неприятно пахнет. Шерстяной воск тем и хорош, что запах у него слабый, хранить его несложно, добавлять можно куда угодно, Дэя и сама составляла на его основе питательные крема для Госпожи Астильбы в зимнее время, и видела как измученные чересчур жадными до молока младенцами матери мазали им ареолы. До того, как найти себе ночлег среди скудного разнообразия гостевых дворов, Торвас зашел в лавку и купил ей штаны из мягкой кожи, рубашку тонкого полотна и новехонькую куртку почти по размеру. Переодеваться пришлось в общественном нужнике. Стянув сменную рубаху Торваса, Дэя нечаяно уронила ее прямо в зловонную дыру. Прекрасно. По крайней мере из-за глупой затянувшейся распри он не спросит куда та подевалась. Хозяин постоялого двора облокотился на стойку и, после короткого приветствия, спросил: — Что же привело столь замечательных господ в это забытое Великой Матерью место? Подобный вопрос им задавали не впервые. На самом деле каждый крестьянин, бакалейщик или трактирщик, любой, возле кого они задерживались дольше трех ударов сердца, чтобы купить что-то или оплатить ночлег, считал своим долгом спросить кто они и откуда. Торвас отвечал всегда по-разному. Историй у него было — на любой вкус. Удивительно, каким красноречивым, открытым и до приторности любезным он становился, заслышав этот наскучивший вопрос. А с ней, с Дэей, молчал целыми днями, или отвечал на простейший вопрос с такой сдержанностью, при этом обдумывая каждое слово, что под конец фразы умудрялся окончательно вывести ее из себя. Сегодня он представился купцом, продавшим свое дело. Он с "племянником" идет на ярмарку женихов в Зур-Нари , потому что хочет, чтобы сын сестры жил жизнью лучшей чем его дядя, и на все деньги собирается купить ему место на смотринах. Если будет угодно Великой Матери, молодому человеку повезет и одна из невест обратит на него внимание. Хозяин двора оценивающе оглядел съежившуюся Дэю и поспешно отвел взгляд. Видимо, по его мнению, шансов у нее немного... Осенью такие ярмарки можно встретить в любом крупном городе. В столице даже три, по числу больших площадей. Уже в отведенных им покоях, перебирая требующие стирки вещи, Дея невзначай спросила: — К чему каждый раз новые выдумки? Племянник, слуга, сын... Какая разница? — Однажды я притворился стряпчим и ко мне пришли решать тяжбу жители села. Такое внимание мне вовсе ни к чему. Вот как. Не сказал, что не знает законов и не смог бы им помочь — побоялся лишнего внимания... Помолчав мгновение, Торвас добавил: — Люди любопытны. И чем банальнее и скучнее история, тем больше шансов, что про тебя не вспомнят на следующий день. Принесшему холодные закуски слуге, Торвас дал распоряжение приготовить ванну и вручил завязаные в узел грязные рубашки вместе с монетой. Ни одной женской вещи у Дэи больше не осталось, так что можно было не опасаться, что работники в прачечной наткнутся на забытую тряпицу не могущую принадлежать мужчине. Слуга согнулся в поклоне. — Купальня сегодня натоплена. Господин может совершить омовение там. Торвас повернул голову, медленно повторил свои слова. Настроение, в котором он пребывал последние дни, сделало тон его голоса еще более холодным, и парень поспешно закивал, попятился вон, забыв разогнуться. Никто не мог выдержать этот пустой взгляд. Кроме Дэи, которую ни его глаза, ни его интонации уже совсем не пугали, напротив — влекли. Она думала, что, как и в прошлый раз, он займет ванну после нее, но вода совсем остыла, а ее волосы успели высохнуть, когда он вернулся. Чистая рубаха, новые штаны, вычищенный расторопным слугой дублет, на сапогах ни пылинки. Он все-таки был в купальне, предоставив Дэе время вымыться и лишив ее и себя возможности поддаться соблазну и совершить ошибку. Мысленно Дэя горько усмехнулась: непривычно, когда мужчина оберегает ее целомудрие пуще ее самой. Повертев в руках простой короткозубый гребень, она взялась расчесываться и спросила как бы невзначай: — Сколько еще нам идти? Его спина напряглась, а голос показался Дэе хриплым: — Пару дней. Вот так. Через два-три дня они будут на месте. Что она будет делать без него? Бросив гребень в мешок, она легла на кровать и отвернулась к стене. Поскорее бы все это кончилось. С Торвасом не поговорить, а будущее без него выглядит пугающе. День начался с неожиданного. Перед тем как выйти, чтобы дать Дэе спокойно одеться и привести себя в порядок, Торвас протянул ей пушистый сверток. Дэя застыла, недоуменно глядя на внезапный подарок. — Уже сильно похолодало... Ты не сможешь носить ее как женщина, но если поддеть под куртку, будет теплее. Она отняла взгляд от женской шали, один уголок которой выпростался из-под бечевки и качал длинной кисточкой, пристально посмотрела в его глаза, и Торвас резко замолк. Зачем он купил это для нее? Он больше не злится? Как ей его понять? Торвас стоял, вытянув руку. Видя ее замешательство, он дернулся, хотел было положить сверток на кровать, но Дэя опередила его — взяла сложенную шаль, ненамеренно коснувшись его. Отдернув пальцы от ее ладони как мальчишка от крапивы, он шагнул назад и торопливо подхватил плащ с деревянного гвоздя, сунул руки в рукава, не зная при этом куда девать глаза. А Дэя так и стояла, прижимая к груди пахнущий шерстью сверток, забыв поблагодарить. Даже роскошный мех на вороте плаща не мог сделать плечи Торваса более внушительными, но наперекор самой себе она считала их самыми крепкими, самыми надежными, и в то же время такими по-мальчишески хрупкими, что дыхание перехватывало. Ему было явно неловко с ней наедине, под ее неотрывным взлядом, но голос его звучал совершенно буднично: — Не спеши, слуги здесь не слишком расторопные, завтрак подают к обеду. Дверь за ним закрылась без скрипа — особое умение двигаться бесшумно он познал в совершенстве. Дэя ткнулась лицом в колючий сверток, пытаясь сдержать волнение. Дикая птица, по неосторожности переломавшая крылья и плачущая от невозможности снова подняться в небо вдруг обнаружила, что раны ее заживают — и обрела надежду. Спускаясь по лестнице в общий зал, она почувствовала, как споткнулось ее сердце, когда Торвас поднял на нее глаза от своей тарелки. Жаль, что она не могла показать свои чувства на людях, жаль, что не могла накинуть сверху на одежду драгоценный подарок. Шаль оказалась огромной, толстой вязки, никаких затей — простой повторяющийся узор. Но эта грубая овечья шерсть давала такое ровное сухое тепло, что даже не верилось. Дэя повязала шаль на поясницу. Ее отощавший в дороге зад снова обрел привычные очертания, но под длинной курткой это было почти незаметно. Завтрак прошел в сдержанном молчании. Дэя то и дело ощущала на себе тяжелый взгляд своего спутника, сидевшего напротив. Она не поворачивала головы, пыталась сосредоточить внимание на окружении, иначе кусок в горло не лез. Ей не терпелось покинуть этот небольшой город, уйти от грязных улиц, где даже крошечная площадь не была вымощена и густо пылила под ногами. Вместо того, чтобы ждать пока Торвас расплатится снаружи, она стояла за его спиной, нетерпеливо переминаясь в неудобных башмаках. Трактирщик мельком глянул на нее, задержал взгляд на новых штанах. Потом обернулся на женщину в углу, которую Дэя заметила только сейчас, а Торвас будто и не видел вовсе, хмыкнул, хотел что-то сказать, но ее спутник как раз закончил отсчитывать монеты. На пороге Дэя снова посмотрела в угол. Женщина за столиком и впрямь была очень красива. Как осколок льда: переливающийся, слепящий блеском на гранях. А коснешься — обожжет холодом. Дэя по сравнению с эдакой лебедью выглядела гадким вороненком, но промелькнувшая мысль почему-то не вызвала в ее душе ни зависти, ни восхищения, никакого отклика: Торвас на красавицу не посмотрел ни разу, а значит и ей, Дэе, нет никакого дела до чужой привлекательности. Чтобы пополнить запасы перед последним переходом, Торвас завернул на рынок. Тому далеко было до столичного, но все же Дэя с интересом разглядывала ящики со всякой всячиной. Прилавки со снедью чередовались с украшениями и клетками с молодыми несушками. Тут же продавали вязаные шапки, носки и шали. Были тут и совсем простецкие квадраты без рисунка, имелись и покрасивей чем та, что грела ей поясницу — с рыхлыми петлями, складывающимися в сложный многорядный орнамент. Она не знала, здесь ли Торвас покупал ей подарок, но предпочел он, похоже, нечто среднее. С узором и кистями, но при этом плотную и непродуваемую из соображений практичности. Пока Торвас выбирал курицу к ужину в лесу, Дэя остановилась у загона с ярками. Овцы здесь были какой-то незнакомой породы, высокие, тучные, с крутыми боками и здоровенным курдюком сзади. При ходьбе тот раскачивался совершенно неприлично. Примерно так же вертят задами портовые мужчины не первой свежести, продающие себя за пару медных монет. На скудных скалистых пастбищах близ столицы эти шерстяные бочки вмиг бы переломали себе ноги. — Невесту себе присматриваешь, парень? — раздалось от наспех сколоченной ограды. Дэя подняла голову, открыла рот, тут же закрыла его и опустила глаза, проследив за насмешливым взглядом расхлябанного овцевода в грязных сапогах. Концы шали, которые она заправила под ремень, сбились в тугой комок и недвусмысленно выпирали как раз под шнуровкой гульфика. Кровь мгновенно прилила к лицу. — Да ладно, нечего тут стесняться, правда, парни? — повысил он голос, привлекая внимание окружающих лотошников. — Кто из нас не думал об этом в его возрасте? Вокруг заоглядывались, послышалось фырканье, хихиканье. От возмущения у Дэи потемнело в глазах. Она даже не заметила своего спутника приблизившегося сзади. — Не сердитесь на него, — раздалось над ухом. Пальцы, способные раздавить горло дюжему овцеводу, предупреждающе сжали ее локоть. — Мой племянник скорбен разумом. — Зато со всем остальным у него все в порядке. Торвас уже тянул ее прочь, приобнимая за плечи. Извернувшись, взбешенная Дэя показала в спину обладателю грязных сапог неприличный жест. Нет, в лес, скорее в лес от всей этой грязи, подальше от новых унижений. Кажется, она начала понимать Торваса, считающего любой город гадюшником. Зато это дурацкое происшествие порядком сбавила натянутость между ними, ведь подобная нелепость не может не быть смешной. Войдя в лес Торвас то и дело фыркал, а она смеялась, пряча лицо в ладони. Они уверенно направлялись вглубь нехоженной чащи, без дорог, без троп, проложенных местными грибниками. Лес забрал сковавшую их неловкость, выдул подаренное городом напряжение, окружил привычными уже запахами и звуками. Окрепшие ноги Дэи упруго отталкивались от рыхлой земли, перескакивая коряги и рытые диким зверьем ямы. Лес успокаивал, приветливо качал ветвями, гладил опадающими листьями. Осень набирала силу. Многие деревья пламенели яркими красками ушедшего лета, некоторые стояли уже почти голые. На фоне желто-оранжевой листвы ели казались черными. Торвас размеренно шагал вперед. Они шли уже довольно долго, но Дэя не просила сделать привал. Несмотря на легкий голод и тяжелый заплечный мешок, набитый под горловину, приятно было просто идти вперед. Пусть даже молча. На ужин Торвас забил купленную в городе курицу. Ощипывая бедняжку, Дэя искоса наблюдала, как ловко он сооружает укрытие. Это защита не только от непогоды, но и от холода, возвращающегося с темнотой. Глянув наверх, она все-таки спросила: — Как думаешь, дождя сегодня не будет? На мгновение ее спутник оставил возиться с лапником и тоже задрал голову. — Уверен, что нет. Он возводил их ночное пристанище так, чтобы туда не задувал ветер, поднявшийся к вечеру. Отвязав шаль с пояса, Дэя закуталась в нее и бродила вокруг, собирая дрова. Сделать это нужно было до захода солнца, иначе в поисках можно здорово напороться лицом на ветку. Возвращаясь с очередной охапкой, она не удержалась от восхищенного вздоха: Торвас приволок целый пень. Огромный, с торчащими в разные стороны обломками корней, он напоминал диковинного зверя. Предвкушая холодную ночь, Дэя предположила: — Наверное, стоит положить его в костер прямо перед тем как лечь, он будет долго гореть. — Если вообще разгорится, — скептично заметил ее спутник. Однако, стоило завалить комель в кострище, огонь принялся поедать его с большим аппетитом. Высушенная до звона древесина разгоралась быстро, ярко, огонь гудел, набирая силу. Торвас палкой отодвинул от пня угли, чтобы он немного поуспокоился, но это не помогло: добравшись до мелко раскрошенной внутренности оставшегося ствола, пламя взялось с новой силой. Живая ветвь сверху скукожила все еще зеленые листья и раскачивалась от жара, угрожая вспыхнуть. Дэя испуганно отступила: ветер разгонял пламя, то позволяя ему высоко вытягиваться, то пригибая к земле, устланной старой хвоей и сухими листьями. Торвас отгреб часть, когда делал кострище, но такого огня не ожидал. Пока он спешно подрубал топором дерн, чтобы приглушить костер, пень распался на несколько пылающих кусков. Огонь сразу чуть уменьшился, но сосновые иглы вокруг начали тлеть, язычки пламени вспыхивали на сухих кончиках, тут же гасли и выпыхивали вновь. Не думая ни о чем, Дэя ухватила откатившуюся горящую головню голыми руками, втолкнула обратно в кострище и только потом почувствовала боль. А после ее обдало едким дымом: Торвас накрыл костер пластом дерна и присыпал сбоку землей. На руках и пальцах под черными угольными следами расцвели красные пятна. По крайней мере они сдержали огонь и не оказались в центре лесного пожара. Все произошло так неожиданно. И быстро. Дэя стояла, замерев, представив что могло случиться... Боль от ожогов по сравнению с этим — сущая ерунда. Подняв голову, она увидела Торваса: он устало выпрямился, встретился с ней взглядом и заметил ожог. Шагнул вперед, навстречу ей, торопливо, и в то же время осторожно, взял ее ладони в свои. Он смотрел на покрасневшую, в некоторых местах надувшуюся волдырями кожу с выражением, будто узрел на женских пальцах верные признаки смертельной хвори. Он был так близко. Стоял, склонив голову, с ненавистью глядя на ожоги и при этом почти прижимал к груди ее запястья. Очень бережно, словно в горячей молитве просил Великую Мать отдать ее раны ему. Он был так близко, что, качнись она вперед, они столкнулись бы лбами. Так близко, что она ощущала его дыхание на кончиках пальцев, которые он перебирал, разглядывая последствия ее глупости. Скорбно хмурился, не умея проявить сострадание, не зная как жалеть и мучаясь от этого. Мучая и ее своим растерянным видом, сбитым, взволнованным дыханием. Еще свеж был в памяти их поцелуй в хижине и хотелось вновь почувствовать его губы своими. Сквозь тупую пульсирующую боль в ладонях, Дэя ощущала, что их разделяет только идиотская мысль, которую он вбил себе в голову. Торвас мотнул головой, стряхивая с себя наваждение, выпустил ее ладони. Тяжело шагнул в сторону, наполнил котелок водой и приказал: — Суй руки. Право, его близкое присутствие отвлекало и уменьшало жжение лучше холодной воды. Увы, подобные поддразнивающие разговоры ей теперь заводить запрещено. После того как он оттолкнул ее в доме Сурвада и всячески отстранялся на постоялом дворе, Дэя подумала, что и спать он ляжет по другую сторону костра. Но нет. Он слишком устал, чтобы сооружать еще одно укрытие из лапника — его заплечный мешок был в два раза больше ее поклажи и раз в пять тяжелее. Поэтому Торвас просто повернулся спиной, отодвинулся, постаравшись избежать соприкосновения. Этот зазор исчез довольно быстро — его разум уснул, а тело искало тепла. Тело оказалось умнее своего хозяина, оно точно знало, чего хочет и через какое-то время Дэя почувствовала прижавшийся к ней выпирающий хребет. Пусть Торвас думает, что надежно огородился от нее, но она сумеет сломать возведенную стену.