Северо-Восточная тропа

Это последнее утро в лесу выдалось настолько промозглым и сырым, что, казалось, солнце взошло через силу, против собственной воли. Туман спутал их и, перед тем как выйти к хижине, они немного заплутали. А потом зарядил дождь. Поначалу мелкий и неторопливый, он разошелся, затрудняя видимость, поэтому наткнуться на небольшой, подготовленный к их приходу дом удалось лишь благодаря опыту Торваса. Он и сам видел это строение впервые — землю под охотничьи угодия арендовал Верховный Жрец через множество подставных лиц и так хитро, что никто из них толком не знал где находится та земля. Увидев перед собой, буквально в тридцати шагах, приземистую избу, Дэя едва не споткнулась. Оба остановились на несколько мгновений, потом Торвас качнул головой и сделал шаг. С дерновой крыши лило, посеревшие бревна лоснились от влаги, но сама хижина выглядела добротной, крепкой. И только зайдя под небольшой навес обнаружилось, что упорный замок, не позволяющий зверью проникнуть внутрь, свернут, хотя дверь закрыта аккуратно. Торвас мгновенно скинул с плеча ремень, зарядил самострел, а Дэя метнулась к углу, снова под дождь. Похоже их опередил какой-нибудь медведь. Как бы мохнатому не вздумалось превратить ее пристанище в зимнюю берлогу. Вытянув руку, Торвас сдвинул деревянное ушко замка, еле касающееся двери и медленно потянул створ на себя. Если там зверь, он либо попытается сбежать через приоткрывающуюся щель, либо затаится. Внутри было тихо. Ее спутник еще мгновение помедлил и скользнул внутрь. Почти тут же выглянул: — Пройди, госпожа. И Дэя оказалась под крышей. В доме не было ни души и признаков резвившегося зверя тоже не обнаружилось. Здесь было тесно: всего одна комната с отделенной дощатой перегородкой кухней, неширокой кроватью и двумя сундуками. Крышку одного, съестного, Торвас приоткрыл, поворошил мешки, огляделся. Дэя подошла к печурке. Она была совсем маленькой, такие быстро нагревают помещение, но и остывают мгновенно, да к тому же весьма прожорливы на дрова. — Сомневаюсь, что я переживу здесь зиму, — заметила Дэя. — Тебе и не придется, госпожа, — бросил в ответ Торвас, перебирая пузатые глиняные горшки с крупой, поднятые от мышей на полки под потолком. Дэя отвернулась. Похоже, он решил устроить для нее персональную ярмарку женихов. Сколько дней они провели бок о бок? Больше месяца? Не вместе, но рядом, в недопустимой для неженатых мужчины и женщины близости. Неужели он отдаст ее так легко? Как это будет происходить? Он собирается стоять за ее плечом, пока она будет прохаживаться возле выстроенных в ряд мужчин на ярмарке женихов, выбирая с кем возлечь в будущем и от кого зачать детей? Зная, что Торвас к ней не вполне равнодушен, Дэя представляла, что он будет чувствовать. Это просто чудовищно. — Совсем недавно здесь кто-то жил, — заявил Торвал мрачно. — Съестное тронуто и посмотри сюда... Он кивнул, указывая. Возле кувшина и таза для умывания лежал кусок мыла, от пользования ставший гладким и округлым как речная галька. — И что с того? — буркнула Дэя, раздражившись от предстоявших перспектив насильного замужества. — Кто был, того уже нет и вряд ли вернется. Торвас сделал еще круг по комнате, проверяя запас свечей и скинул наконец заплечный мешок на грубо сколоченную кровать. — Разбери, пожалуйста, я пройду по округе, осмотрюсь. Он проверил арбалет и вышел в сырую темную мглу. Еще раз осмотревшись, Дэя с трудом развела огонь в печи. Может, ее спутник ошибся? Печь явно давно не топили, угли отсырели, труба дымила так, что даже пришлось приоткрыть дверь. Чтобы старая сажа быстрее прогорела, пришлось доверху набить топку дровами. Как только язычки пламени начали уверенно поглощать обильное угощение, Дэя прошла почти по следам Торваса, заглянув в ларь с продуктами, перебрав горшки на полках. Обнаружив лаз в подпол, глянула и туда. Успев хорошо узнать своего спутника, можно было и не сомневаться, что маленькое хозяйство, которым ей предстоит распоряжаться, будет в полном порядке. Откинув крышку платяного сундука, она расположила там свои скромные пожитки и подступилась к мешку Торваса. Он был настолько заполнен, что стоило тронуть завязки, часть содержимого почти вывалилось на кровать и среди рубашек вдруг обнаружились несколько женских платьев, расшитые палантины к ним, в которые были завернуты браслеты и ожерелья. При виде женских нарядов Дэя замерла на мгновение, а потом начала поспешно стаскивать с себя мальчишескую одежду. Палантин она намотала свободно, но при этом так, чтобы скрыть обрезанные волосы. Как жаль, что на много фурлонгов вокруг не найти большого зеркала! Разумом Дэя вроде и понимала, что все это необходимо для выполнения Торвасом задачи, поставленной Верховным Жрецом, и при этом не могла не радоваться. Она гладила ткань, удобно лежащую на плечах, ладонями, гладила рукава, проводила по скрытым швам вытачек с внутренним удовлетворением, словно вылизывающая себя кошка. Тонкие браслеты черненого серебра тихо перезвякивались, пробуждая внутри что-то давно забытое, что-то неясное. Настроение портило только одно из платьев, резко отличающееся дорогим негреющим сукном и комплектом баснословной цены украшений к нему. Расправив его на покрывале, Дэя долго смотрела на блестяще переливающиеся шелковые вставки, пытаясь представить себя в нем на предстоящих смотринах, потом сложила аккуратно и убрала поглубже. На самое дно сундука. Он зашел внутрь держа в руке подстреленного красавца-фазана. Увидел Дэю в платье, с покрытой головой и торопливо отвел взгляд, шагнул к столу. Повернувшись спиной, бросил птицу на стол и выгреб из кармана туда же пару горстей темно-красного шиповника. Его волосы и мех на воротнике от влаги превратились в иглы, в бороде запутались дождевые капли. Повесив арбалет и плащ на вколоченный в стену сучок, Торвас прошел к печке, протянул вперед ладони, потер друг об друга, сжимая и разжимая покрасневшие от холода пальцы. Дэя всегда чувствовала его. Торвас умел двигаться совершенно бесшумно, да и непрекращающийся дождь своим стуком по крыше заглушал звуки, но она чувствовала его приближение сердцем. В груди сначало сжималось, почти до боли, а потом медленной пульсацией растекался жар, тело сковывало, а руки с ногами слабели. И поздно было просить свое сердце стать каменным. Будто очнувшись, Дэя захлопотала по дому: смела паутину с углов под потолком, утвердила свечные светильники, заново расставила берестяные коробочки-туески со специями на полках в кухонном уголке. Уборка — занятие спасительное в минуту душевного смятения. Торвас натаскал воды из ручья, она вымыла дощатый пол. Ее прежний, настоящий облик странно смущал его. Пару раз Дэя ловила на себе украдкий взгляд, впрочем, стоило едва повернуть голову, он ловко уводил его в сторону. Право, и сама она чувствовала себя в обновке одновременно неловко и привычно. Движения стали плавнее, мягче, будто платье вернуло ей утерянную часть женской сущности. Можно было уже не горбиться, пряча грудь, так что Дэя расправила плечи, и ступала так, словно под ее ногами лежал не затертый пол охотничьей избушки, а дворцовый мрамор. Смолено пахло дровами, чуть дымом и влажным пером — Торвас ощипал свою добычу и теперь скурпулезно натирал тушку растолченными в масле специями, длинные пальцы усердно массировали пупырчатую кожу, не пропуская ни кусочка. Дэя пыталась не смотреть, но взгляд упорно соскальзывал на его руки. Ночью Дэя лежала в постели одна: ее спутник устроился на длинной крышке платяного сундука, предварительно вынув из его недр подушку и толстое стеганое одеяло, точно такое же, как у нее самой. Наутро Торвас принялся обкладывать печку камнями и запасся сырой речной глиной — обмазать поверху. Он надеялся, что это поможет подольше удерживать тепло, а ему самому не придется вскакивать среди ночи, чтобы подбросить дров. Он ужасно мешал Дэе, которой нужно было то поставить чайник, то начать стряпать обед. Река была совсем рядом, бежала за небольшим холмом, и поэтому шум ее почти не долетал до избушки. К вечеру печь была готова, хорошенько протоплена. Дэя совсем освоилась, хоть еще путалась в коробах, пытаясь запомнить где что лежит. На ночь она взболтала немного ржаной муки с водой и утвердила рядом с печью, чтобы глиняная чашка все время находилась в тепле. Через три дня у них будет закваска, а значит и свежий хлеб, а не набившие оскомину лепешки. Если, конечно, Торвас не решит сняться с места раньше. Судя по тому, с каким упорством он колол круглые чурки, сложенные под глухой стеной на дрова, с какой основательностью конопатил мхом щели между бревенчатых стен и занимался печью — жить им тут предстояло не меньше недели. Может, даже больше. Ей здесь нравилось. Ей нравилось, что здесь она могла не скрываясь носить платье, нравился взгляд Торваса, который стал менее настороженным и холодным вдали от городских опасностей, нравилось принимать из его рук добытого зверя, нравилось, как он произносил «госпожа», когда обращался к ней. После стольких недель знакомства, он ни разу не назвал ее по имени, будто боялся перейти какую-то незримую черту, за которой все станет намного сложнее, но Дэя не расстраивалась. Называть ведь можно по-разному. Можно собственным именем дать унизительно по щеке, а можно безликим "госпожа" касаться сердца. Дэя понимала, что ему нужно отлучиться в город, устроить и утрясти дела насчет ярмарки женихов, но Торвас все откладывал визит, а она была этому только рада. Да еще и специально выдумывала предлоги отложить поездку. Утром резко потеплело, выглянуло солнце, предвещая яркий осенний день. Держа чашку с горячим смородиновым взваром, Дэя наблюдала, как ее спутник снова взялся колоть дрова. Упражнялся с тяжеленным топором он ежедневно, выстраивая ровную поленницу под наспех сколоченным навесом. Солнце припекало, от горячего напитка стало жарко и Дэя распахнула куртку, накинутую на платье, желая, чтобы ветер остудил тело, но Торвас тотчас повернул голову и приказал: — Немедленно застегнись, госпожа. Значит тоже наблюдал за ней, пока она наблюдала за ним. Дэя фыркнула и отвернулась, делая вид, что пренебрегла его советом. Она, конечно, знала, чем закончится проявление упрямства, и намеренно не послушала. Всадив топор в пень, на который ставил чурки, ее спутник с двух шагов оказался рядом, перекрывая путь к отступлению, никакие ее попытки увильнуть в сторону успехом не увенчались. А ведь она пыталась, даже выронила чашку, расплескав все содержимое. Ругаясь, Торвас запахнул на ней куртку, и аккуратно застегнул уцелевшие пуговицы, смеша Дэю своими замечаниями относительно ее любви испытывать судьбу и его терпение. Эти крохи, даже самые незначительные проявления заботы, как и других, тщательно скрываемых чувств, вызывали у Дэи бурный внутренний восторг. Он ни разу не бросил на нее игривый взгляд и не пытался казаться лучше, чем он есть. Можно сказать, что он стал даже более серьезным чем обычно. Дэя иногда ловила себя на мысли, а не причудилась ли его к ней тяга ее изнуренному в пути воображению, И только временами пристальное внимание к ней и легкая растерянность во взгляде выдавали его. Он был так близко сейчас, они дышали одним воздухом, слышали учащенное дыхание друг друга. Дэя желала, чтобы он склонился ниже. Он видел это и очень хотел поверить, что это не просто забава, что это всерьез. Хотел и боялся. И отступил, медленно пошел обратно к топору. Снова, снова между ними стоит проклятое обещание. Даже не верится, что сила данного слова может быть так велика. И тут вдруг в голове Дэи мелькнула мысль, да такая невероятная, что даже походила на правду. Боясь упустить ее, боясь через мгновение отмахнуться от дерзкой идеи, она произнесла ему в спину: — Помнится, ты говорил, что просил приемного отца отпустить тебя из города, но он запрещал тебе выезжать? — Верно, — Торвас положил ладонь на торчащее топорище, но продолжать колоть дрова не спешил. —Так значит ты смог уехать лишь при одном условии — что возьмешь меня с собой? Он повернул голову. — В общих чертах. Неужели она угадала?! — Вот же хитрый лис Эрантис, — выдохнула Дэя с смешанными чувствами восторга и неприязни к Верховному Жрецу. — Впрочем, я не удивлена. Торвас выпрямился, пытаясь взглядом понять, что она задумала. — О чем ты? Не вижу связи. Дэя шагнула вперед. — Как бы ты не обижался на него за навязанную обузу... — Ты вовсе не... — Погоди, — еще шаг. — Ведь он сделал это не случайно. И даже не из заботы о наивной служанке. Просто он любит тебя Торвас и по-родительски решил устроить твою судьбу. — Я говорил ему, что не собираюсь жениться, — отрезал он. — Привязанности мешают. И ранят. Дэя осторожно сокращала расстояние между ними, неумело кралась, наступая то на хрусткую ветку, то на сухой скукоженый лист. Всего несколько шагов, и каким же длинным казался ей этот путь. Она продолжала, не обращая внимания на его слова. — Он отдал тебе меня. Он знал, что за такое время можно либо возненавидеть друг друга, либо... сильно сблизится. Он хотел, чтобы ты пересмотрел свое решение. Он хотел, чтобы ты был счастлив. А теперь, давай, вспомни характер своего приемного родителя-интригана, и попробуй убедить себя в обратном. Торвас нахмурился, взгляд его остановился, блеклые брови дрогнули, нахмуриваясь, он лихорадочно обдумывал то, во что она уже твердо уверовала. Он даже не заметил, насколько близко Дэя подобралась к нему, а она стояла уже почти вплотную, глядя на него снизу вверх хитро, с прищуром. Дыхание перехватывало то ли от свежего воздуха, то ли от осознания вновь обретенной силы и необъяснимой надежды. Она сможет его переубедить. А если не сможет, разгонит всех женихов. Она женщина и вольна в своем выборе. — Глупости, — неуверенно пробормотал он, не спуская с нее настороженного взгляда. — Если это правда,то его замысел оказался верен. По крайней мере насчет меня. Она твердо взглянула ему в глаза. Пусть Торвас думает, что хочет, пусть отрицает. Искренняя уверенность в ее словах не может не зародить зерно сомнения. Торвас умен и даже против своего желания сделает правильные выводы. Он отступил назад под давлением ее взгляда одновременно с криком, неожиданно раздавшимся откуда-то сбоку. — Это мое! Я первый его нашел! Это мой дом! Сквозь непролазную паутину кустов, поступивших прямо к дому на их поляну вывалился мужчина. Грязный и обросший, в лохмотьях, без обуви. Занятые друг другом, они даже не услышали как тот продвигался по лесу. Он появился будто ниоткуда, и сразу налетел, замахиваясь толстой веткой. От неожиданности Дэя даже не успела испугаться. На нее пахнуло застарелым потом и человеческой грязью, какой-то кислой козлятиной. В глазах чужака стояло безумие. Одним движением Торвас оттолкнул Дэю, но сам оказался в невыгодном положении и увернуться не успел: толстая ветка, которую бродяга держал в руке с размаху пришлась ему точно в висок. Шатнувшись, Торвас упал на колени, завалился на бок, страшно закатив глаза. Дэя закричала от предчувствия чего-то кошмарного, непоправимого... На мгновение в глазах потемнело, казалось, страх, сдавивший ее сердце, не даст ему больше биться. Но Торвас захрипел, рука его дернулась, слепо потянулась к ножу и Дэя смогла сделать вдох. Сумасшедший бродяга, отбросив палку, надавил коленом на грудь Торвасу, ударил его кулаком в лицо. А потом еще, и еще раз. Дэю охватил ужас, но оцепенение, наконец, спало. В два прыжка она оказалась возле пня, в который Торвас воткнул топор, схватилась за ручку, дернула. Расщеп держал крепко. Оглянувшись, Дэя едва не бросилась назад: бродяга перехватил с трудом вынутый Торвасом из сапога нож, отшвырнул его в сторону и обеими руками вцепился ему в горло. Она принялась бешено раскачивать топорище и чуть не упала, когда пень наконец выпустил лезвие. Сцепив зубы, Дэя перехватила рукоять топора и рванулась назад. Бродяга с рычанием навалился на Торваса всем телом так, что она уже не видела лица своего спутника, не слышала даже хрипа, так напугавшего ее. Эта тишина была в стократ страшнее, и Дэя взвыла от отчаяния, замахнулась. Не целясь, не думая. Она вложила в удар всю силу. Лезвие погрузилось в человеческую плоть неожиданно легко, внутри что-то влажно хрустнуло, лопнуло, кровь брызнула давленым брусничным соком, мгновенно напитала темные от грязи лохмотья. Не издав ни звука бродяга повалился вперед, сунулся лицом в голую индивелую землю. — Торвас! Торвас! Выкрикивая его имя, она изо всех сил дергала тело чужака, пытаясь отвалить его в сторону. И заплакала от облегчения, услышав ругательства. Столкнув с себя кровавую тушу, Торвас попытался приподняться, но тут же свалился и снова выругался посиневшими губами. На голове его, чуть выше виска, волосы слиплись от крови. Откинувшись на землю, он выгнулся дугой и лишился сознания. Оттерев слезы, Дэя подползла к его голове, устроила ее на своих коленях. Она видела как тень смерти сгустилась над ним, протягивая к его сердцу невидимые щупальца. Дэя взвыла, обхватила Торваса под плечи, прижала тяжелую голову к своей груди. Она не отдаст его, только не сейчас, когда тучи едва-едва отступили, показав ясное будущее, где они вместе, где у них все хорошо... Торвас пришел в себя через несколько мгновений. Заметил слезы, почувствовал судорожные объятья, дернулся, неловко обнял в ответ, прошептал хрипло: — Госпожа... Дэя, успокойся. Все будет в порядке. Он вознамерился встать, опершись рукой о землю, и Дэя, стуча зубами, ухватила его за рукав, пытаясь остановить. — Подожди. У тебя кровь идет. — Ерунда. Отдышавшись, он нашарил нож и поднялся, чтобы добить напавшего. С трудом фокусируя взгляд, склонился к бродяге и только тогда заметил торчащее из спины топорище. Коснулся пальцами давно не мытой шеи, поднял глаза. — Я думал, ты просто его оглушила. — Он мертв? Кажется, до нее начало доходить, что она сделала. — Да, — он с удивлением осматривал рану. — Попала точно промеж ребер. Невозможно! Она совсем не на это рассчитывала! Нужно было оглушить его, просто обездвижить, а не... Дэя со всхлипом набрала в грудь воздуха, борясь с дурнотой. — Это случайность. Я... не хотела. Он торопливо поднялся, шатаясь и прихрамывая рванулся к ней и прижал к себе, крепко обхватил обеими руками. — Ничего. Ничего страшного. Его ладони неуверенно коснулись отрастающих волос, она чувствовала, как тряслись его руки. Ее саму колотило от пережитого. Изо всех сил вжимаясь лицом куда придется — в его подбородок, в шею, в костлявое плечо, она зашептала быстро, срываясь на истерический скулеж: — Женщина не должна убивать, только дарить жизнь. Мы дарим новую жизнь. Мы дарим новую жизнь... — Т-ш-ш, тише. Если бы он убил тебя, ты бы не смогла потом... когда-нибудь потом дать новую жизнь. Все правильно, ты поступила верно. Дэя покачала головой, отстраняясь. — Теперь я проклята. Великая Мать отвернется от меня и никогда не одарит своей милостью. Ей не родить дочь, не воспитать продолжательницу рода. Чужая душа, которой Дэя не дала окончить свой путь естественным завершением, не даст зародиться новой женщине в ее теле. Для таких как она великая богиня надевает черный плащ и берет в руки старую косу. Она не откроет Дэе свои нежные объятия, она выполнит свою работу рутинно, как давно надоевшее, но необходимое дело. И даже после этого бывшей служанке не суждено обрести забвение: судьба проклятых бесконечно бродить бесплотным духом без пристанища, мерзнуть и искать тепла у людей, пугая порой особенно чувствительных. Хотя рядом с тем, что Торвас остался жив после страшного удара, это уже не казалось таким кошмаром, как виделось раньше. Торвас же от ее слов вздрогнул и опустил голову, скрывая выражение глаз. Голос его неожиданно осип, когда он сказал: — Идем в дом. Приобняв Дэю, он медленно повел ее, больше сам опираясь на плечо, чем поддерживая. Дэя чувствовала, как он понемногу наваливается на нее всей тяжестью — неужели опять теряет сознание? Она жалобно позвала его: — Торвас... Он невнятно что-то промычал, остановился. Дэя была готова подхватить, смягчить падение, хотя бы своим телом, но Торвас сделал несколько глубоких вдохов и, пошатываясь, пошел сам. Он хотел было устроится на своей жесткой лавке, но Дэя настойчиво подвела его к кровати и усадила. А ее спутник, качаясь словно от ветра и с трудом удерживая равновесие, еще собирался возражать! Разозлившись, она встала вплотную и решительно положила ладони на сгорбленные плечи. Убедившись, что бороться с ней сил у него не осталось, Дэя аккуратно коснулась лица, повернула раной к свету. Сквозь слипшиеся потемневшие волосы трудно было что-то разглядеть. Засуетившись, Дэя набрала в миску воды, встала напротив, попыталась вымыть тряпицей кровяные сгустки из волос. В глазах мутнело от вида разорванной кожи и виднеющимся под ней чем-то белым... Кость? Неужели кость? Торвас вдруг в очередной раз покачнулся, почти ткнулся лбом в ее грудь, тут же отстранился, пробормотал что-то смущенно. Ему надо лечь. Срочно. Иначе у нее на руках окажется еще один труп, а эту смерть ей не пережить. Внутри похолодело. Труп. Мертвый бродяга так и валялся перед самым домом... Торвас смотрел прямо перед собой немигающим взглядом, разрывая ее сердце на части. Как же такое могло случиться? Скинув окровавленные тряпки в таз для умывания, Дэя дернулась к двери. — Куда? – тут же послышалось от кровати. Она обернулась. - Его надо убрать оттуда. Закопать... В лесу. Нельзя позволить убитому лежать там. Живот стянуло путаницей из вины, страха, отвращения к себе. — Я сам займусь этим. Позже. Лицо его было невероятно бледно, глаза полуприкрыты. Можно было дождаться пока Торвас уснет и оттащить покойника подальше, выкопать хоть небольшую могилу и завалить тело камнями, чтобы не добралось зверье. Дэя шагнула обратно, понимая, что не в силах оставить его одного так надолго. — Ложись, я прошу, – она взяла его слабые ладони в свои, пытаясь согреть ледяные пальцы. — Сейчас... Он резко поднялся и быстро вышел за дверь. Дэя слышала как его стошнило прямо у стены, как потом он долго полоскал рот на углу, черпая ладонями из ведра. Вернулся белым до синевы, оглядел ее испуганное лицо и нарочито небрежно махнул рукой: — Займусь этим завтра. Ноги его заплетались, он почти упал на комковатый матрас и, кажется, все-таки снова потерял сознание. Дэя осторожно стащила с него сапоги, уложив свисающие ноги, накрыла вторым одеялом, присела рядом. Великая Мать, не дай умереть своему сыну! Как давно она не молилась... а сейчас знакомые слова слетали с языка с небывалой требовательностью. Хотя, как смеет она, замаравшая себя кровью, требовать? Но что же ей делать, если он оставит ее одну? Грудь сдавило от сдерживаемых рыданий. А ведь она даже не знает, чем ему помочь, какой сделать компресс или траву запарить... Никчемная неумеха! Протянув руку, она осторожно погладила короткие волосы — единственное, что пришло на ум в тот момент: может, это поможет унять головную боль, которую после такого удара он наверняка испытывает. Волосы оказались тонкими, как у ребенка, легко проходили сквозь пальцы. Дэя сидела, потихоньку поглаживая его по голове, пока сама не начала клевать носом и окончательно не замерзла. Поднялась, подкинула дров в топку, закуталась в шерстяную шаль и свернулась на крышке сундука, прикрыв подолом ступни. Слушала прерывистое дыхание и, напрягая зрение, пыталась разглядеть в темноте изученное до последней морщинки лицо. Весь дом пропитался запахами крови. Кровь пахнет железом. В то же время руду для ковки берут из земли и называют ее кровью. Кровью земли. А потом выкованными железными ножами пускают кровь человеческую, которая пахнет тем же железом. Убитого кладут в землю и круг замыкается. Разве могут быть случайным подобное совпадение? Утром, несмотря на неудобство дощатого ложа, Дэя проснулась поздно. Постель пустовала, напугав ее до полусмерти. Когда она выскочила из дома, солнце стояло высоко, а труп из-под окна исчез. У кромки леса Торвас набрасывал земляной холм. Она неуверенно пошла к нему, и приблизившись, спросила: — Как ты? — Как новенький. Вранье. Лицо его оставалось таким же бледным, скулы заострились еще больше, работа не разрумянила их, и после маханий лопатой он выглядел так, словно Дэе придется сейчас же копать рядом вторую могилу. Со вчерашнего дня он еще ничего не ел. Сообразив, наконец, что при ней он будет стараться держаться пока не потеряет сознание, Дэя сообщила, что идет за ягодами. — Хорошо, — он прислонил лопату к дереву, явно собираясь последовать за ней. — Одна. — Нет. — Пожалуйста. Мне... надо помолиться. Он выдохнул и Дэя поторопилась сбежать, пока он не придумал других аргументов, чтобы тащиться за ней и пугать своей бледностью. Далеко она, конечно, не ушла, да и не собиралась. Спрятавшись под шатром густых еловых лап, Дэя какое-то время наблюдала за ним. Она надеялась, что после ее ухода он пойдет в дом и ляжет, но не тут-то было. С трудом закончив с могилой, Торвас сел в корни и обессиленно привалился к стволу. И как же плохо ему было,что он даже не смог пройти смешное расстояние до их хижины, что он даже не почувствовал ее неумелой слежки! Солнце прилично сдвинуло тени, и за это время Торвас почти не шевелился, сидя с закрытыми глазами у своего дерева. Совсем окоченев на едва прикрытой хвоей земле, Дэя выползла из укрытия и тихо подошла к нему, села рядом. Приоткрыв на мгновение глаза, он медленно сполз вниз и устроил многострадальную голову на ее коленях. Его угловатый профиль на темной материи платья смотрелся жутко из-за болезненного цвета кожи, но само действие получилось таким естественным и, одновременно, доверительным, что Дэя застыла от неожиданности. А потом положила ладонь на худощавое плечо. И почему он не взял плащ? Солнце спряталось, похоже, вот-вот пойдет снег. Первый снег в этом году. Как бы не было Дэе приятно ощущать тяжесть его головы на своих ногах, благоразумие взяло верх — не хватало еще обоим получить воспаление легких. Она провела ладонью по сукну, и тихо произнесла. — Идем домой. Нашарив ее руку, он прижал кисть к тонким губам, переплел нервно пальцы, заставив Дэю внутренне застонать и через мгновение уже выпустил, с трудом поднимаясь. Даже от такого небольшого усилия на его высоком лбу заблестела испарина. Идти он старался прямо, но ей-то было видно, как его мотает из стороны в сторону. В конце концов, Дэя взяла его за руку. На колку дров сил он не нашел, но долго отмывал топор от крови и принес ведро воды с реки, несмотря на протесты Дэи. Та безотрывно наблюдала за ним, всегда находясь неподалеку и срывалась к нему каждый раз, стоило ему покачнуться. Торвас кривил губы в ухмылке, пытался подсмеиваться над ней. На беззлобные смешки она не обращала внимания, зато замечала, насколько приятна ему подобная забота. В доме он упрямо сидел на своем сундуке и в сторону кровати даже не смотрел. Наверное посчитал проведенную на ней ночь непозволительной слабостью. Упрямец. К вечеру, впрочем, ему стало действительно лучше. Дождавшись , глядя в угол, пока Дэя переоденется ко сну, он одну за другой затушил свечи и развернулся к своему жесткому ложу. Дэя, ожидавшая этого, окликнула его. — Торвас?.. — тихо, почти шепотом. — М-м? — Ляг со мной. Пожалуйста. Он остановился посреди комнаты, застыл, не оборачиваясь — шея напряжена до хрупкости, плечи ссутулились. — Мне страшно, — брякнула она сбивчиво. Это было отчасти правдой — она отчаянно боялась, как бы он не потерял сознание во сне от полученной травмы, и не захлебнулся бы собственной рвотой. Несколько мгновений ничего не происходило, потом он покорно подошел ближе, стараясь не встречаться с ней взглядом. Да она и сама почему-то упорно отводила глаза. Сдвинулась к стене, освобождая место и пытаясь унять запрыгавшее невпопад сердце. Он лег рядом, неловко, спиной к ней. Снова спиной. Скрючился, сложил на груди руки и застыл. На узкой кровати не развернуться, приходилось лежать почти вплотную, но сейчас это неудобство доставляло ей невыразимое удовольствие. Они так давно не спали бок о бок. Очень. Хотелось восстановить ту связь, что сама собой возникла между ними за время их бегства. Она склонила голову, коснувшись лбом его спины и Торвас дернулся от неожиданности, выдохнул резко, явно сдерживаясь, чтобы не отодвинуться. Медленно выговорил: — Я оскверняю... Я оскверняю все, к чему прикасаюсь, Дэя. И я посмел заразить тебя этой скверной. После таких слов бездействовать было невыносимо. Она обняла его с нежной настойчивостью, вжалась в узкую спину, почти повторяя его позу. Она чувствовала озноб его тела, с трудом сдерживаемое рвущееся дыхание. Прошептала в ответ: — Теперь мы оба прокляты, а значит, терять нам нечего, да? Он развернулся в кольце ее рук, прижал к себе — будто в последний раз. Дэя ощущала щекой прохладно-упругие изгибы прижавшегося уха, мягкость бороды, шеей — тепло дыхания. В болезненном порыве он касался губами ее волос, вдыхал ее запах, потом пытался отодвинуться и тут же снова тянул ее к себе. Дэя будто видела его внутреннюю борьбу. Убивший хоть раз нечист и своей нечистотой притягивает все большие грехи. — Мне нужно покинуть тебя. Иначе случится беда. Это уже началось, видишь? — его голос прерывался и дрожал. Неужели он вообразил, вдобавок к прошлым своим ошибочным заключениям, что, оставаясь рядом, может погубить ее душу? Она и сама с этим прекрасно справляется. Взяв его лицо в свои ладони Дэя прямо посмотрела в глаза Торваса. Его зрачки казались темными угольями, выжжеными мукой. Может, Великая Мать и отвернулась от него, но она, Дэя, никогда не сделает подобного. — Я тебя не отпущу. И не смей говорить, что найдешь мне мужа для защиты. Мужа я себе уже выбрала. Удивительно спокойно и уверенно удалось выговорить эти слова, даже ни разу не запнувшись, хотя внутри все переворачивалось от боли и страха. Торвас быстро поцеловал ее и откинул одеяло, собираясь подняться с кровати. — Не уходи, — взмолилась Дэя. — Я сейчас, — шепнул он, подхватывая ее протянутую руку и целуя торопливо пальцы. Он затеплил свечи, плеснул в таз для умывания воды, подогрел ее на печи и поставил возле кровати. Он смотрел на Дэю снизу вверх выжидающе, улыбаясь растерянно и краешком губ, и у нее сердце ухнуло куда-то в живот. Она села, свесив ноги с кровати. С невероятной осторожностью, будто вся она была из хрупкого стекла, Торвас коснулся ее, погладил тонкими пальцами щиколотки, провел ласково до самых ступней и опустил их в теплую воду. Когда-то Дэя жалела, что не увидит этого прекрасного обряда, а теперь сама участвовала в нем. Сама была в нем главным персонажем. Лицо Торваса сделалось серьезным, почти торжественным. — Теперь ты веришь? — тихо спросила она. — Веришь, что все это часть плана Эрантиса? Стянула с его плеча полотенце, вложила льняную ткань в руки Торваса, завершая обряд согласием. Он поднял голову. — Мне все равно. Но если это действительно так, то это единственный его план, который я горячо одобряю и которому готов самоотверженно следовать. Теплый свет свечей сделал его черты еще более резкими, но каким же красивым он казался Дэе. Самым красивым, самым желанным мужчиной. Ее мужчиной, ее возлюбленным, ее мужем — теперь. — Иди сюда. На этот раз он выполнил ее просьбу не раздумывая. Она обняла Торваса, убийцу, утратившего благословение Великой Матери, и получившего взамен ее любовь. Он почему-то считал, что приобрел намного больше.