Нечего терять

Игорь приходит в себя от ощущения веса чужого тела на груди. Распространяющаяся боль по всему телу служит напоминанием о вчерашнем дне. Укус, паника Сергея после, его пламенное признание в любви. Голова раскалывается, стреляя болями в виски. Разумовский, кажется, спит. Игорь где-то слышал, что вампиры не спят. Что если прикидывается? Который сейчас час? Судя по едва проглядывавшемуся сквозь темные занавески солнцу, около 6-7 утра. Стоит попытаться подняться, размять одеревеневшие за «сон» мышцы. Идея выйти на один из массивных балконов ещё никогда не выглядела столь же привлекательно. Попытавшись как можно аккуратнее снять с себя тело Сергея и надев поверх свитера цветастую тряпку из гардероба Разумовского, Игорь выскальзывает в коридор. Заплутать в просторных холлах Серёжиного убранства давно не представлялось возможным — Гром успел изучить едва ли не каждый закуток его особняка. Спину ломит резковатой болью. Она рождает желание лечь обратно или замереть в проходе, с каждым новым шагом лишь усиливаясь. Шею сводит острым спазмом, Гром жмурится и дышит загнано, слепо надеясь, что это поможет преодолеть ее или сделать более терпимой. Игорь не имел желания и приближаться к зеркалу, дабы увидеть результаты вчерашнего вечера. Хочется пить, но поясница не может позволить подняться на этаж выше. Вид с второго этажа открывается потрясающе красивый: пышные кучевые облака занавешивают восходящее солнце, мерцавшее красно-оранжевыми огнями, листва на деревьях до сих пор зеленая, лишь с мелкими вкраплениями желтоватого. Становится холодно, что заставляет Игоря закутаться в меховой халат только сильнее. Спустя несколько минут бесцельного стояния на балконе к нему подкрадывается Сергей. С присущей ему кошачьей грацией тот обвивает торс Игоря сзади. У майора, вопреки ожиданиям, не появилась дрожь от холодных пальцев или чего другого. — Доброе утро, дорогой, — закидывая голову на плечо Грома, щебечет Серёжа. Воркует, откровенно говоря. — Доброе, — отзывается хрипло Игорь, морщась от тянущей боли, пробежавшей по спине. — Это мой халат? — кивая на меховое недоразумение на плечах Игоря, вопрошает Разумовский. — Вижу, что да, но не переживай, тебе все к лицу. Болит что-нибудь? Стоило сказать правду. Сергей наверняка знает, что делать и как именно помочь. Не впервой кусать Грома и прочих людей. У него должно быть под рукой банальное обезболивающее или спирт, на крайний случай. Майору боль уже не чужда. — Поясница и шея. Ходить больно, головой двигать тоже, — Разумовский обнимает крепче, недовольно цокнув. — Это не очень хорошо, — захотелось съязвить. Разумовский озвучил очевидное и, выйдя из-за спины, потянулся за поцелуем. Игорь не отказывает, но углубить ласку не даёт. — Дай шею посмотреть, — видя, как Игорь напрягся телом, Серёжа шепчет уже привычное: — Я не причиню тебе вреда. Диковатым было ждать подвоха от существа, которому ты еще вчера дал испить собственной крови, которое, стоя за твоей спиной, ласково шептало тебе признания в любви. Игорь это понимал, но страх никуда не девался. Гром не хотел умирать, он не мог так глупо позволить прервать своё существование. — Не сомневаюсь. Присядем? — Серёжа склоняет голову, хитро щурясь. Откуда в Сергее столько лукавства и маневренности, Игорь, наверное, не поймёт никогда. Возможно, сказывался возраст. Хотя, может, он всегда был таким? — Схожу за аптечкой. Можешь посидеть пока здесь или пойти в спальню. Ты можешь идти? — Да, могу. С трудом, но до этого-то места я как-то добрался, — избитая улыбка трогает губы майора. — Не переживай ты так, Серый. Я не хрустальный, не развалюсь. — Давай я под плечо хоть придержу. Ты человек, люди априори не самые сильные создания. Знаешь, сколько крови я вчера выпил? — Игорь отрицательно мотает головой, пытаясь не породить новый приступ мигрени. — Больше полутора литров. Не уверен точно, может, чуть больше. Тебя не лихорадит, это уже хорошо, — замечая бледность и потерянный вид, Сергей добавляет: — Извини, я не хотел. — Я не злюсь. Помнишь, как херово мне было, когда ты впервые решил испить моей крови? Тогда мне было намного хуже, чем сейчас. Мне было хорошо вчера. — Мне тоже, — Серёжа ускользнул на кухню, оставив Игоря в неприятном одиночестве на довольно краткий промежуток времени. Вернулся уже спустя пару минут с маленькой холщовой сумкой красного цвета. «Аптечка», — моментально догадывается Игорь. — Садись сюда, — Разумовский кивает на мягкую тахту. — Температуры у тебя вроде нет, — Сергей начинает предельно аккуратно протирать кусочком заспиртованной ваты ранки на Игоревой шее под болезненное шипение того, стирает запекшуюся кровь, обводя пальцами место ранения. — Тш-тш, я уже закончил. Все хорошо. Голос мягкий, интонация сладкая и паточная. Сергей умел говорить красиво и доставлять удовольствие произношением и тоном. У Игоря вновь появляется желание узнать о жизни Разумовского до него. Казалось бы, зачем? Но ему было завораживающе интересно знать о прошлом любимого. — Серёж? — тон уставший, но необычно заискивающий для Игоря. — Мм? — Серёжа, будто догадываясь, о чем хочет спросить Гром, отгораживается внешне, руки на груди сводя. Аптечку он ещё секундой ранее убрал на холодный кафель. — Где ты брал кровь, когда меня не было рядом? — вопрос звучит несколько резче, чем было задумано. Сергей отшатывается, будто от яркого пламени. — Там… долгая история. Если хочешь, могу рассказать, — надо же! Разумовский не увиливает от неудобного вопроса, явно заставшего врасплох. Его настолько тронуло вчерашнее или он собирался соврать? В доверие, так резко проклюнувшееся за одну ночь, Игорю верилось слабо. — Давай, — от нетерпения у Грома нехарактерно загораются глаза и замирает дыхание. В присутствии Сергея все кажется иным. Все становится иным. Серёжа выдерживает театральную паузу перед тем, как начать монолог. Игорь в который раз убеждался в артистичных наклонностях того. Может, в прошлом Разумовский был актером? Или кем-то из знатного рода. Дворянином, графом, да кем угодно. — Сейчас я выкупаю донорскую кровь в центрах. Нелегальная, но довольно распространённая практика у вампиров в наше время. Раньше обходился людьми, которые готовы продать мне свою кровь за символическую сумму. Ещё раньше были неравнодушные ко мне мужчины и девушки, у которых я без их согласия… ну, ты понимаешь. Я тогда совсем ничего не знал, не разбирался. Думал, что со мной что-то не так. Я молодой ещё был, неопытный совсем, меня только обратили тогда. Мне просто было страшно, — Серёжа дрожит. Его Серёжа задрожал, вспоминая прошлое. Игорь уже на каком-то инстинктивном уровне захотел прижать Разумовского к себе, утешить или успокоить. Понимал, что опасно, но уже совсем не страшно. — Мы с тобой никогда не разговаривали на эту тему. Как тебя вообще обратили? — Не скажу. Извини. Я уже тебе об этом говорил. Ты долбишь в одну больную точку, как дятел, Игорь. Ты этим, — пальцем в грудь, — ничего не добьёшься. — Ты убивал людей?! Я тебя правильно понял? — Я не убийца. Мои руки чисты. Я не убил ни одного из людей, которых кусал, поэтому перестань истерить. Я очень не люблю когда меня упрекают в том, чего я не делал и том, за что я лично упрекаю своих сородичей. В истинном обличии я скорее похож на карикатурного монстра, чем на себя. Там скорее люди меня убить пытались, чем я их. «Избавить мир от нечисти». — Покажешь? — с намеком на то самое истинное обличие. Серёжины губы трогает легкая улыбка, усмешка практически. Взгляд мягчает. — Я тебя в нем кусаю каждый раз, не полностью, конечно, но всё же. Ты просто не обращал внимание, — в глазах Грома читалось слепое: «Покажи всё, я тебя не осужу». — Ладно, хорошо. Дверь там, если что. Разумовский расслабляется внешне, показательно. Через мгновение Игорь замечает белоснежные клыки, появившиеся словно сами собой. Сразу же после проглядывается и тот желтоватый пигмент в радужке, на который майор обратил каплю внимания еще вчера. Глаза наливаются золотом и наполняются странным теплом, к нему так и тянет. Игорь чувствует себя загипнотизированным кроликом перед удавом, но сделать с этим ничего не может. Переведя взгляд вниз, на руки, Гром обнаруживает на месте коротких, ровно остриженных ногтей непропорционально длинные когти. Чёрные. При детальном рассмотрении Разумовский все ещё не выглядел безобидным, но инстинктивного желания защититься не было. Он нравился Игорю в любом виде, в любом виде Сергей казался ему привлекательным и желанным. — За это тебя пытались убить? Правда? Ты все ещё не похож на монстра, Серёж, — Разумовский не смотрит на Игоря, тупит взгляд в пол. Стыдится? Занавешивает лицо волосами в следующую же секунду, скрываясь от внимательного, прожигающего взора Грома. — Не надо этого. Я и есть монстр. Я могу не выглядеть, но я и есть он, — чёрные когти исчезают столь же внезапно, как и появились. — Я устал быть один. — Я всё ещё здесь. — Да ты умрешь через года 2-3, учитывая твою работу, а я буду рыдать над твоей могилой. Я хочу сделать тебя счастливым, я не могу потерять тебя так рано. Я хочу стать счастливым рядом с тобой. Мне так хорошо, когда ты рядом. — Я понимаю. Мне тоже хорошо с тобой. И не переживай, я не умру так рано. Но я хочу умереть. — Почему? — Разумовский будто искренне недоумевает, уже без фальши. Хлопает ресницами, пододвигается ближе. — Смерть — это естественный процесс. Я чувствую, что должен умереть. Я не хочу смотреть, как мои близкие дохнут, как мухи. — Подожди, а ты согласен на обращение после смерти? — заглядывая в глаза, с надеждой спрашивает Сергей. — Я такого не говорил. Дай мне спокойно умереть, если я буду на грани. Не смей обращать меня, слышишь? — Разумовский лишь фыркает разочарованно, в ту же секунду вставая с кушетки. Кидает что-то неразборчивое через плечо и уходит. Не хватало только громко хлопнувшей двери, чтобы показать, насколько он зол и обижен. Оскорблён даже в каком-то смысле. Игорь задел, вновь повторив в более грубой форме фразу, которая все никак не дойдёт до Сергея. Умопомрачительных скандалов с заламыванием рук Сергей, на его памяти, не устраивал никогда. Этот всплеск эмоций также нельзя было назвать истерикой, лишь копившееся за годы обидой и непониманием. На собственную гордость Игорю все ещё было не плевать, срываться и успокаивать Разумовского сразу резона не было. Спустя некоторое время, Гром решил выдвинуться на поиски Серёжи. Скорее всего, тот находился в гостиной. Дверь отворяется. Разумовского нет. Игорь проверяет каждую из комнат на втором этаже, но Сергея нигде не обнаруживается. Дурак, такой идиот. Почему не пошёл сразу? Игорь спускается по винтовой лестнице, отмечая про себя слишком уж громкие постукивания труб под домом. Словно под чужим влиянием, Гром подходит к комнате напротив лестницы, останавливаясь. Разумовский появляется из-за спины столь внезапно и неожиданно, как по памяти Грома не делал никогда. Часто его выдавал лишь шелест одежды. — Знаешь, вчера я ведь почти сделал это, почти обратил, — Сергей звучит виновато и подавлено, от одного лишь факта, что Игорь слушает его, но ничего не делает, майору уже хочется плакать. Как бы постыдно это не было. — Твои открытость и беззащитность вскружили мне голову. Тебе поэтому так плохо сейчас и поэтому я сбежал. Я вчера с пеной у рта доказывал тебе, что инстинкты — это бред сумасшедшего, что я могу себя контролировать, но я не смог, — Серёжа горько усмехается, желая скрыть боль за этим смешком. — Если бы я вовремя не опомнился, прокусил бы на пару миллиметров глубже, человек в тебе был бы мертв. Я монстр, — Игорь разворачивается, сгребает Сергея в охапку и гладит по волосам. Тот пытается вырваться поначалу, но затем стихает. Разом обмякает, позволяя обнимать и дарить ласку. Страха нет. Он будто отключился. Не после того, как Серёжа обнажил перед ним душу, свои страхи и ошибки. Гром всегда знал, что Разумовский никогда не навредит ему намеренно, даст пощёчину любому, кто посмеет только заикнуться об Игоре в негативном ключе или искоса посмотреть на них. Даже прямое заявление о том, что вчера майор мог лишиться того, что не ценил, но очень боялся потерять, не пугало. — Мне прострелили грудь на дуэли, так я и погиб. Прямо там, на поле. А затем очнулся живым, — Разумовский отстраняется. Получается это у него далеко не сразу; Игорь не был готов к очередному бегству или слезам. Сергей задирает футболку, оголяя безволосую грудь. На ней, аккурат под сердцем, красовался белесый шрам от огнестрела. Ни то от револьвера, ни то от обычной мелкокалиберной винтовки. Игорь не имел большого желания разбираться, чем именно убили Сергея. — Ты частенько спрашивал, откуда это, а я всё увиливал и увиливал. Я не знаю, кто решил вдохнуть в моё тело жизнь, и уже не узнаю. Очнулся я на том же месте, где получил пулю. Неделя после вся как в тумане. Я помню, как мне было плохо тогда, но боль затуманила всё. — А за что вы стрелялись? — сомнений в искренности у Игоря не возникало вовсе. — Помнишь «Онегина»? — Гром молча и коротко кивнул. — Только одно отличие, мы «стрелялись» не за мою возлюбленную, а за его уязвленную и опороченную мной честь. Я выпустил холостой в воздух, а он решил не оттягивать время почем зря. Публика ликовала, народу нужно было зрелище. Пуля прошла сквозь рубашку и отцовский мундир. Мне было так больно, — Сергей жмурится, словно от палящего солнца, видимо, раздумывая, можно ли поделиться чем-то ещё. — Я до сих пор очень ярко помню, как мы с другом ездили на охоту. Из-за присущих мне тогда милосердия и разнеженности я так и не смог убить ни одного животного. Он за это подтрунивал надо мной, называя lavette, в переводе что-то вроде тряпки или неженки. В ту неделю после обращения я изменился. Координально. Думаю, ты понимаешь, о чем я. Гром прижимает Серёжу обратно, практически укладывая на собственное плечо. Разумовский впервые всхлипывает, хотя весь монолог был произнесен им со спокойным и отстранённым видом. Будто пересказывал сюжет лихо закрученной книги или не особо впечатлившего фильма. Удивительно, действительно чуднó. Вампир, нечисть, монстр плакался у него на плече, как ранее не делал никто даже из живых людей. На Сергея в слезах было невозможно смотреть. Также как и с маленькими детьми, коих всегда хотелось утешить и убаюкать в такие моменты. Разумовский весь тонкий и надломленный по своей натуре. Ювелирной бережности, необходимой при обращении с ним, Игорь так и не смог научиться. — Серёж, посмотри на меня, пожалуйста, — Сергей отстраняется, поднимая на него заплаканные глаза. — Я тебя люблю, действительно очень люблю, — у Разумовского по щеке скатывается ещё одна слеза. Игорь чувствует это. Ткань халата намокает всё сильнее. Майору хочется, как никогда хочется, прижаться своими устами к его. — Я подумаю над обращением после смерти. Сергей целует первым, одним поцелуем буквально снося все вымышленные преграды внутри Грома. Серёжа слишком прерывист и напорист сейчас, и это подкупает. Приятно, когда вампир по-собственнически укладывает свою руку на Игореву шею, приятно, когда тот тонким языком своим обводит зубы, щекоча десну. Разумовский пытался то ли извиниться, то ли сказать спасибо. Игорь с удивлением для себя осознает, что ему нравится доминирование со стороны Серёжи. Что-то новое и необычное, будоражащее даже в каком-то смысле.