Нечего терять

— Игорь? — Разумовский в одно движение оказывается рядом, ласково кладя руку на щеку майора. — Ты не подумал над моим предложением? Прохлада внутри особняка лижет голые ноги, заставляя вздрогнуть. Или это от тона Сергея? Грому, казалось, было необходимым принять то, что что-то иррационально-животное — не иначе как инстинкт самосохранения, — призывало его держаться подальше от вампира. Но нечто тёмное в его собственной душе продолжало сильнейшим образом влечь к Разумовскому. — Я не хочу этого. Я ещё тогда сказал тебе, что я не согласен, — Сергей виду не подаёт, что его задела эта фраза, но, Игорь знает, она больно кольнула внутри. Тот скалится, шипя и обнажая острые, будто бритвенное лезвие, клыки, но Гром и не думает отстраняться. Ему нравится наблюдать за тем, как они сверкают под светом торшера, как внезапно пропадают, стоит Разумовскому осознать, что те вновь непроизвольно вылезли сами собой. — Может, у меня ещё будет шанс заставить тебя передумать? Сам посуди, перед тобой же откроются сотни, если не тысячи, новых дверей. Ты станешь одним из элиты, будешь иметь привелегии и власть, а ещё мы сможешь быть вместе на веки веков, — Сергей тянет это мечтательным полушёпотом, будучи более заинтересованным в обращении, нежели сам Игорь. — А ещё я смогу побывать на похоронах всех своих друзей и знакомых. Я не хочу видеть, как все дорогие мне люди мрут, как мухи. Эгоист ты, Разумовский, каких ещё поискать, — Гром цедит это ему едва ли не на ухо, не спеша вставать с удобного дивана. Захотелось закурить. Сильно. До фантомной боли в лёгких, которая всегда появилась после. Но ни сигарет, ни трубок в особняке Разумовского никогда не водилось. Тот всегда считал курение уделом смертных. Апартаменты избрал самые роскошные, под стать себе самому. Обои в гостиной алые, винные практически. Картины в ажурных рамах украшали расписанные стены, а в камине рядом трещали свежие поленья. Мебель в особняке не слишком старинная и потертая временем. Статус не подчёркивала, но весьма органично вписывалась в интерьеры внутреннего убранства. — Я? — наигранно удивляется чистокровный вампир. — А кто же в таком случае ты? Но ты, Игорь, хуже меня. Ты думаешь исключительно о себе, а я, я думаю о нас. О нашем будущем. Тебе ведь нечего терять. Как человеческий любовник Гром бесполезен. Тело — лишь оболочка, которая усохнет со временем. Осознание этого было с ним с момента встречи с Сергеем-вампиром. И оно, странным образом, не вызывало в нем недовольства. Разумовский фыркнул, наморщив нос, словно ощущая то, о чем на долю секунды задумался Игорь. — А когда ты наиграешься в счастливое будущее со мной, что сделаешь? Бросишь? Сколько у тебя было таких до меня? — не столько с целью придирки, а скорее из обычного интереса спрашивает Гром. Сергей хмурится. Ему совсем не идут нахмуренные брови и серьёзный вид. — Да не было у меня других! Не было ни одного человека, которому у меня было желание подарить вечную молодость. Я не влюбчив. Мне хорошо с тобой, а тебе хорошо со мной. Тебе же нравится моя компания, верно? — тон Разумовский выбирает манящий и обольстительный. Обхаживает Грома, хитро щурясь, а у того внутри вспыхивает ранее незнакомая нежность. Это влияние чаров Сергея? — Да, нравится, — слегка заторможенно ответил Игорь, нахмурившись, — но я не хочу вечной жизни. Ты не сможешь меня переубедить. — А помнишь, как когда-то раньше ты давал мне пить свою кровь? Помнишь, как ты доверял мне тогда? Шею подставлял доверчиво, глаза закрывал. Тебе было приятно, было хорошо, — Разумовский внушает это майору в голову, гипнотизирует, не иначе. — Я не стану делать ничего против твоей воли. Я не причиню тебе вреда. Мной не движут инстинкты. Почему ты перестал доверять мне, как раньше? На первых порах Гром действительно давал Сергею кусать свою шею и запястье. Но это желание ушло сразу же после того, как на работе ему поступил вызов на место кровавой трапезы шайки вампиров. Открывшаяся картина по сей день не давала ему покоя по ночам. Три обескровленных трупа, белые, как мел, с бордово-красными ранами на шее. Кровь на лицах казалась почти чёрной. Найдены прохожим посреди тёмного переулка. Животный страх тогда сковал тело, а от жуткой картины долгое время не получалось отвести взгляд. Что-то тёмное внутри него вновь не позволяло перестать поглощать развернувшееся действо, принуждало смотреть, запоминая мельчайшие детали. Дима, отойдя от секундной паники и омерзения, поборов подступающую к горлу тошноту, как ни в чем ни бывало начал собирать генетический материал с жертв и записывать что-то в отчёт. Игорь всегда осознавал, что вампиры далеко не безобидные создания, но ранее жизнь никогда не сталкивала его с подобными проявлениями душегубной жестокости этих существ. По-настоящему невыносимым было ехать к Разумовскому после окончания рабочего дня. Страх смешивался со странным предвкушением, словно у зависимых людей, ожидающих новой дозы. Серёжа, тем временем, прижимается головой к груди Игоря, заставляя того упасть на спинку дивана. Мурчит куда-то в ключицу, то ли прося разрешения, то ли проявляя своеобразную нежность. Чёрт его разберёт. — Ты потрясающе вкусно пахнешь, — хищно, растягивая слоги, почти рычит Разумовский. — Вспоминаю вкус и запах твоей крови каждый раз, когда скучаю, — наверное, по задумке Сергея, эта фраза должна была прозвучать романтично, но это казалось скорее жутким. — Ты боишься? Будто почувствовав энергетику Грома, спрашивает Сергей. Интересно, он так умеет? — Тебя — нет, — ложь, так плохо скрываемая под маской. Игорь пропускает пальцы сквозь медные волосы в привычном жесте, пытаясь то ли успокоить Разумовского, то ли себя самого. — Я знаю, что ты не навредишь. — Врешь и не краснеешь, я ведь все чувствую. Боишься, что я не сдержусь? Ты правда думаешь, что я могу напасть, — обиженно бурчит вампир куда-то в свитер Грома. Звучит наигранно и лицемерно; Игорь будто наблюдал за дешевой постановкой самопровозглашенного провинциального театрального артиста. — Я никогда не причиню тебе вреда. Словно маленьким, но вовсе не тонким деревянным гвоздем вбивает эту фразу аккурат в Игореву голову. Закрепляет. — Серёж. Тебя я не боюсь. Я не вру. Как мне доказать это тебе? — Как доказать? Ммм, мне кажется, ты и сам понимаешь, чего я хочу. Знаешь, о чем я больше всего мечтаю? — у Сергея, кажется, была всего одна интонация и манера общения с Игорем сегодня. Флирт. Игорь знал. Знал, что Разумовскому нужна его кровь. На вопрос о собственном питании Сергей уклончиво отвечал, что не голоден. До Грома внезапно доходит одна простейшая истина, которая сразу выливается в вопрос: — Когда ты ел в последний раз? — Сергей поднимается с груди Грома, фыркает, будто собираясь чихнуть. — Сейчас я сыт, — под внимательным взором нынешнего майора, Разумовский надламывается, словно тонкая и уже сгоревшая спичка, крошится. — Около недели назад. Чужая кровь не такая вкусная. Ничего не могу с собой поделать. — Мы уже это обсуждали. Ты должен есть. Пожалуйста, Серёж. — Или что? Я ведь не умру. Силы потеряю, но я в любом состоянии способен себя контролировать, — Игорь берет руку Сергея в свою, а затем аккуратно, но невыносимо медленно проводит второй над его лицом. — Что ты делаешь? — Разумовский поднимает на него синие глаза, радужки которых уже начинает поглощать зрачок. Игорь ещё не резался, но реакция такая, словно он буквально истекает кровью. Вампир облизывается, клыки пряча. Гром знает, что станет с Сергеем, если тот не поест. Ему будет невозможно находиться в большом скоплении людей, он будет мучиться от головных болей и бессонницы, начнётся бред. Юля рассказывала. Он действительно не умрет, но заставлять Разумовского страдать из-за собственного страха было бы слишком эгоистичным. Да, Серёжа прав. Игорь жуткий эгоист. — Проверяю, — Серёжа хмурится, отводя взгляд. — Мне нужно, чтобы ты поел. — Ты дразнишься, — произносит Разумовский, находясь в полной уверенности, что Игорь паясничает. Дальнейшие действия, все без исключения, становятся попыткой доказать самому себе собственное бескорыстие. В следующее мгновение майор оголяет гибкую, но напряжённую шею, доверчиво откидывая голову. — Может, и обратить дашь? — Только попробуй. Если обратишь, мы больше не увидимся, — Сергей на это только закатил глаза, вероятно думая о будущем, если бы Гром позволил. Представляя то, как именно они проведут оставшуюся вечность в эдаком пузыре счастья. Перед глазами стоит жуткая картина той ночи. Именно тогда он стал опасаться Разумовского, который, сгорая от непонимания, только активнее доказывал Игорю свою любовь и то, что не тронет. Ни за что в жизни не причинит боль, пока Гром сам не даст на неё согласие. Не позволит и другим покушаться на него. — Ты ляг поудобнее. Я не хочу, чтобы тебе было больно, — Разумовский беспокоится, печётся. — Я боюсь тебе навредить. Раньше, когда Серёжа кусал, они всегда делали это лёжа. Рисков больше было именно в положении сидя, но большее удовольствие доставляла также именно эта поза. — Ты не навредишь, — голос даже не дрожит. Ему не страшно. — Давай попробуем сделать это сидя? Рука невзначай ложится на щеку Сергея, поглаживая. Странным казался тот факт, что щетина у Разумовского абсолютно не росла. Гладкий весь. Не иначе, как особенность обретённая уже после начала загробной жизни. О том, как именно появился тот бессмертный Сергей Разумовский, которого знал Гром, они не разговаривали. Серёже, очевидно, было неприятно говорить о своём обращении. — Как только станет больно, говори или хватай за шею и оттягивай. Я не всегда могу вовремя остановиться, — пугает ни на шутку, словно специально запугивает. Если Разумовский не сможет остановиться вовсе, превращаясь в оголодавшего и кровожадного хищника? Ладонь с лица Разумовский убирает самостоятельно, неумело пытаясь усадить Игоря удобнее. — Голову на подушки откинь, — Гром наигранно слушается покровительственного тона Сергея. — Не так сильно. Разумовский седлает бёдра майора, прижимаясь к оголенной коже и оглаживая ее легкими поцелуями. Растягивал удовольствие или пытался успокоить Грома? Впрочем, возможно, и все вместе. Пока Сергей не сфокусировался на одной конкретной точке, начав зализывать эту зону, Игоря ничего не смущало. Довольство смешивалось с противоестественным стыдом. Наконец, ледяные клыки прикоснулись к разгоряченной коже, заставив вздрогнуть. — Расслабься, — произнес Серёжа перед тем, как внезапно-резко и оттого крайне неожиданно вгрызться с Игореву шею. Не больно, лишь слегка неприятно, но мгновение после рассеяло малейшие посредственные ощущения. Холод окатил все тело спустя долю секунды. В голове возник белый шум, а перед глазами — цветные инфернальные пятна. Через миг его кинуло в жар, прохладная испарина отпечаталась на лбу, взгляд помутнел. Блаженная пустота, отсутствие всяких ненужных мыслей и Разумовский, так правильно давящий на его кожу. Эйфорическое наслаждение прошибает мозг также внезапно, заставляя вздрогнуть против воли. Гром не чувствует боли, не ощущает, будто его лишают чего бы то ни было. Кажется, Серёжа говорил что-то важное. Вспомнить не удаётся. Вымолвить даже слово уже не представлялось возможным, язык будто присох к верхнему небу. Сколько времени прошло с момента начала его трапезы? Гром не сразу понимает, что давление с шеи ушло, не сразу понимает, что его сладкая пытка прекратилась, и Сергей виновато смотрит ему в глаза. Никогда ещё так пронзительно не глядел. От туманной дымки и неспособности сориентироваться Игорь уходит, закрывая глаза. — Эй-эй-эй, — майор фокусируется на нем, поднимая налитые свинцом веки. Все в странной туманной дымке. Глаза у Серёжи по цвету сейчас напоминают жидкое золото, янтарь или тягучий мёд. Сочетание тепло-оранжевого и желтого туманит голову, кажется, даже сильнее, чем та кровь, выпитая Сергеем из его тела. — Не смей отключаться сейчас, — Разумовский слизывает темно-алую жидкость с губ. — Лучше приляг. Гром с трудом выдавливает короткое: «Можно воды?». Все плывёт. Ему и правда лучше прилечь. Во рту слишком сухо. Ощущения смешиваются в один странный коктейль. — Извини, я… чёрт… ты очень бледный. Я перестарался, мне жаль, — спешно тараторит Разумовский, протягивая Игорю стакан воды. — Все нормально. Мне, кажется, понравилось, — майор улавливает удивлённый взгляд напротив, добавляя позднее сиплое. — Черт возьми, Серый… ты сейчас такой красивый. Хочу тебя поцеловать. Я… тебя люблю. Гром никогда столь открыто не говорил о своих чувствах. Последствия потери большого количества крови. В адекватном состоянии Серёже не удалось бы вывести его на признание. Сергей смотрит совсем лукаво, но не целует. Боится. От вкуса своей крови человека, и без того находящегося на грани обморока, может окончательно отключить от мира сего. — Ты не в себе, Игорь. У тебя малокровие, ты бредишь. Через пару часов меня сам проклятиями осыпать будешь, — Разумовский невесомо проводит рукой по щеке, скользя на шею. — Я тоже тебя люблю. Спасибо, сладкий, — за что конкретно? За то, что дал укусить, или же за слова о любви, коих ранее не было вовсе? Гром проваливается в сон; осознание этого также доходит до него весьма запоздало. В один момент тот просто перестаёт слышать Сергея и чувствовать его. Игорю кажется, что он умирает. Вот-вот перестанет чувствовать вес собственного тела и ощущать себя в пространстве.