Художники

      Жизнь в глубинке казалась невыносимой. Отсутствие привычных вещей: телевизора, мобильной связи, того же интернета, — меркла перед невозможностью заниматься любимым делом. В этом проклятом доме, да что там доме, в хижине, не было ни единого клочка бумаги, кроме тех исписанных детских рисунков. Через два дня мучений я понял, что будь у нас туалетная бумага, я бы использовал её не по назначению. Ещё понял, что рисовать можно на чём угодно и чем угодно. Тем более что я так и не признался мастеру, что тоже являюсь художником. Приходилось скрываться. Воплощать пейзажи на земле было невероятно сложно и досадно, что результат не сохранится, зато позволял развивать навыки. Делая их скупыми и экономными, в результате чего, более точными. В эти моменты, я чувствовал, что проходит раздражение и можно спокойно заниматься непривычными делами, терзая мышцы излишними для творческого человека нагрузками.       Чтобы не сидеть без дела (творческим людям это вообще не свойственно, если нет депрессии) мы в меру своих сил помогали по хозяйству. А то стыд бы вконец замучил, два здоровых лба, слабее какого-то необразованного старичка. Тот смотрел на нас, как на убогих, ничего не умеющих оболтусов, но наши старания ценил и подсказывал. Вначале знакомства еду готовил сам хозяин хором, потом мы опомнились и подключились. Мне пришлось вспомнить студенческую жизнь в кулинарных ухищрениях, чтобы одинаковый набор продуктов казался разным. Мастер вспоминал рецепты жены.       Угадывал не всегда.

***

      Наступил благодатный дождливый день. На улице делать нечего и я скрылся в подсобном помещении, то бишь сарае, дабы тайно предаться искусству. Стилус нужной длины вырезал из ольхи. Для полотна припрятал кусок отбитого зеркала, присыпаемого сверху тонким слоем пепла от костра. Устремил взгляд на стену, прислушиваясь к шороху дождя. Сюжет возник сам собой, лег на «полотно» тонкими росчерками, приобретая глубину. Зеркальный эффект только усиливал это впечатление. Сосредоточившись, не сразу заметил, что накладываю уже второй слой, потом третий. На четвертом слое я понял, как специально достичь такого состояния, что рисовать в…       — Арсений, кажется, я понял, — ворвался в тишину голос Маевского. От неожиданности я резко обернулся, зацепил край стеллажа с инструментами. Не закреплённое орудие сельского труда с дребезгом, посыпалось на землю. Стеллаж тоже упал, зацепив проволочный моток, тот потянул за собой косу. А та прицельно устремилась мне в живот.       — Ого! — восхитился мастер, подбежав ближе. — Как это ты её поймал? Я уже успел испугаться, что тебя располовинит.       — А я даже испугаться не успел, — я осторожно разжал пальцы, сам удивляясь своей реакции. С ходу поймать косу за лезвие, нужно ещё не только суметь, но и подумать о том, что это возможно. Никогда мне холодное оружие не нравились. Теперь знаю почему.       — Ты посмотри, даже, без последствий, — продолжал восхищаться мастер, невесть чему радуясь.       — С последствиями, — я мрачно посмотрел на тонкий порез на ладони. — Зачем нужно было так орать, будто пожар опять случился?       — Точно, я же хотел сказать, что понял, почему нас сюда запрятали.       — Нас? — ухватился я за слово.       — Конечно, неужели ты решил, что таким примитивным способом можешь скрыться от мастера? Я давно тебя вычислил, но не мешал.       Из его недомолвок, я догадался, что наверняка он тоже проделал нечто подобное.       Интересно, где? На чердаке? Странное дело, я не ощутил ни досаду, ни разочарование.       — И почему же?       Мастер загадочно улыбнулся, посмотрел на мою руку и ответил.       — А ты еще не догадался? Сколько раз тебе уже удалось создать глубинную картину?       — Шесть, — лицо мастера вытянулось от удивления, и я решит его добить. — Тут, и восемь дома.       — А-а-а сколько слоев?       — Пока только четыре.       — Уже четыре? И ты никаких изменений в себе не замечал?       — Не понимаю, о чём речь.       — Как можно такое не понять? — разгорячился мастер, будто я вступил с ним в спор. — Мы новая ветвь эволюции. Первое зернышко, отборное и уникальное. Мы своими знаниями и умениями можем изменить мир, но мир к этому ещё не готов. Поэтому нас и изолировали.       — Странно, что не убили, — саркастично ответил ему.       — Не в коем разе. Наше устранение было бы преступлением против природы.       — С чего такое мнение?       — Я увидел всё это в своей картине. Не смотри так на меня, я видел не само будущее, а просто пытался найти ответ. А ты что видел?       Я, уже не заслоняя, посмотрел на свой кусок зеркала. Мне показалось, что над ним едва заметно подрагивает воздух, не как во время зноя, а как будто от нетерпения, от ожидания.       — Я познавал природу вещей, — ответил я, задумчиво растирая между пальцами каплю крови.       Кто бы нас сюда не забросил и какие бы цели не преследовал, он, вряд ли ожидает неожиданностей от двух художников. Но именно такая изоляция позволила мне понять простую истину, рисовать можно чем угодно и на чём угодно.       Новая ветвь эволюции, которую рано показывать миру, говорите? Что же, посмотрим.