Следствие вели… в пионерлагере «Совёнок»

      На излёте лета 1991 года я рискнул жизнью, чтобы сорвать бандитскую сходку близ пионерлагеря. Спекулянт вогнал мне прямо в бок клинок — ту злополучную улику — и скрылся в лесу. Ему вслед засвистели пули. Стрелял физрук, Борис Александрович Полковников — великан-балагур, в чью игру на стороне Леонида Семёновича верилось меньше всего. Он закинул меня на плечо и спешно унёс прочь от бессмысленной и кровопролитной схватки.       Боль оказалась лучше страха. Отрезвляющей. Разумом я избавился от мучительной неопределённости, всё в жизни стало кристально ясно.       — Персиков, кислород ему! — потребовал реаниматолог. Сирена оглушительно завывала, потрёпанная «таблетка» не сбавляла скорости.       Лагерь, куда я забрёл по ошибке, интриги и развенчание культа личности директора на глазах толпы — всё осталось позади. Леонид Семёнович, что явил лагерю своё истинное лицо, принимал усиленную бригаду — разогнанных бандитов надо было отловить.       Вспомнилось только — когда каталку со мной грузили в скорую, он напутствовал:       — Идеал сильнее равнодушия, сильнее смерти. Даже в наши нелёгкие времена, когда земля уходит из-под ног, когда рушится всё, что казалось вечным… он душеспасителен.       Ему легко было говорить — под удар подставился я. Сдуру ли? Стоила ли оперативная игра свеч, если пострадал непричастный, почти что посторонний? А может, Леонид Семёнович сумел заразить меня какой-то естественной верой в лучшее, верой в справедливость? Может, видя мои колебания, он решил наставить меня, вылепить человека? Мне определённо было над чем подумать в реанимации.

***

      Сосед по палате оказался молчаливым. Наверное, даже чересчур. Неловко пряча перебинтованные руки под одеялом, он умудрялся смотреть на меня высокомерно, будто я ему не товарищ по несчастью, а глупый щенок. Я догадывался, почему он здесь — и врачи качали головами оттого, что за неделю оттуда приезжал второй с ножевыми. И важничанье соседа, и его отмалчивание… вызывали разве что горькую усмешку — с такими бы мы потеряли страну окончательно. Радиоточка в те дни не замолкала ни на минуту, к ней были прикованы буквально все.       Сосед — вот уж совпадение — оказался моим тёзкой, так что врачи звали нас по фамилиям… а в родо-этимологическом смысле мы оказались эдакими родственниками. Такого, правда, никому не пожелаешь.       Семён Птицын вообще был даже не деятелем… а так, бездельником редким. Как бы я ни пытался его разговорить, как бы ни пытался рассмешить (что на меня вообще не похоже), каких бы книг ни просил из его тумбочки — он горделиво морозился. Наверное, современный Васисуалий Лоханкин с его умозрительными конструкциями выглядел именно так — жалко. И тем удивительней было слышать, как дежурные медсёстры сообщали едва ли не каждый день:       — Птицын, к тебе посетители.       Чаще всего к Птицыну приходили родители, и слушать их сюсюканье было смешно. Я мысленно одёргивал себя, не хотел считать соседа баловнем, привыкшим, что все вокруг него скачут… Но затем я вспоминал, как ко мне единожды пришли мои.       Казалось, на облике матери будто отпечаталось заявление о пропаже сына — и когда она увидела меня в столь незавидном положении, горе будто бы совсем раздавило её. А отец заверял, что всыпет мне по первое число, даже не глядя на то, что я искалечен… и что к учебному году мне торопиться было теперь незачем. Поступить я никуда не поступил, за окном уже поддувал осенний ветерок, и после выписки меня могла ждать разве что армия…       Птицын выходил пораньше, и я поневоле побыл на его свидании с Ленкой Тихоновой. Она как-то тихо проскользнула в палату накануне вечером, как-то незаметно кивнула, отдавая должное: мол, молодец, Сычёв, орёл… и увела Птицына в коридор. Тот махал изрубцованными руками, как пытающаяся взлететь курица, сразу же попытался спорить и был убит на месте. Не буквально, конечно.       Просто Птицын, возвысивший себя на недосягаемую высоту Сёмка, верещал:       — Ты можешь мне вообще объяснить, что это произошло? Что за фокусы, Ленка?       Я давно догадывался, ещё по лагерным пересудам, что «героем» смены, хилейшим из слабейших, был именно Птицын — беспомощный мажор, по-птичьи субтильный… и несостоявшийся самоубийца. Для всех было тайной, что Тихонова в нём нашла и что они не поделили, раз дело дошло даже до вскрытых вен… но встречались они действительно недолго — что до судьбоносной смены, что на сей раз.       — Тебе будет больно повторять, — холодно заявила она, и всего от четырёх слов Птицын сжался. А следующие сбили с него не то что всякую спесь, а будто бы всю волю в жизни.       — Ты таким мне не нужен.       А затем она всучила ему письмо и исчезла. Но Птицын, даже не глядя, что там было, откинул его в угол и завалился лицом в постель.       «Кызыл-Урманская средняя специальная школа милиции, Сычёву Семёну Семёновичу ЛИЧНО», наутро разглядел я на конверте. Фамилия отправителя затёрлась. Брать и распечатывать на глазах и без того понурого соседа я не решился — хотя скорее ему было совсем всё равно.       Да и мне было не слишком интересно, что там предлагали. Признаки разложения страны уже виднелись везде. То средь бела дня выселяли жильцов из номенклатурных квартир, и они растерянно бродили по городу, то с окраин слышалась пальба — разгоняли какие-то демонстрации… и после долгих размышлений я не загорелся желанием присоединиться к тем, кто пустил меня под бандитский нож.       Многое объяснилось после моей выписки, когда я встретился с лагерной боевой подругой Двачевской:       — У неё батя — почётный следак, едва ли не орденоносец, — делилась Алиса. — Всю шушеру Апреля в страхе держал, пока на покой не ушёл. Чует моё сердце, что тебе это «письмо счастья» мог бы и он сам подмахнуть.       — А может, Леонид Семёнович похлопотал за меня? — несмело предположил я.       — Я, конечно, понимаю, что он тебе отца заменил, но не переоценивай заслуги. Скорее мелких сошек с проверками отправляли, и этому просто повезло.       — По радиоточке говорят, что Маслову уже предъявили обвинения. Уж слишком быстро его раскрутили по факту…       — Ой, да знаешь — закрыли тот клоповник, и правильно, — со знанием дела заявила Алиса. — Что Томин несколько лет назад всё запустил, под Бурова прогнувшись, что этот наворотил…       — Ты на удивление хорошо осведомлена…       — Так я там всё детство провела, мне и старшие порассказали… Не-е-е, Ульке в таком месте опасно находиться, сам понимаешь. Чую, перемены страну ждут, как бы не потонуть…       В подобном духе разговаривая, мы пришли к вокзалу.       — Ну, к своим всё же едешь? — вздохнула она.       — Я предпочту родной трудовой воздух, а не городской ветер перемен, — признал я. — Меня ведь все, кому не лень, учили, что есть такое слово — до-о-олжен… А запомнилось только в переложении ЛеньСёменыча.       — Значит, мы увидимся в лучшем случае через два года?       — Если не сбежишь отсюда отстаивать Белокаменную на баррикадах.       — Типун тебе на язык, дурак! Да и куда мне, сестру ж надо тянуть…       — Ну верю-верю. Тогда до скорой встречи?       — Так тебе всё же совершенно нелюбопытно, что в конверте? Я в тебе разочарована…       Рыжуха смешно наморщила нос. Она научилась разжигать во мне азарт, прекрасно это поняла и начала этим пользоваться.       — Только чтоб тебя позлить. Спорим на десятку, что там ничего интересного?       — Какой-то ты дико от жизни оторванный — романтик наоборот. Может, тебя к ведомственной награде представят, какой-нибудь министр будет руку жать…       — Ну загнула… Нет, я держу пари, что там дежурная отписка, а не какое-то приглашение ценой жизни и смерти.       — Порву!       — Не смей!       На асфальт, кружась, спланировала записка, как выпавший слёток из гнезда.

За особое мужество и содействие следствию вам выделено место в Кызыл-Урманской средней специальной школе милиции. Пропущенные занятия будут вам компенсированы; просьба явиться в срок до 16 сентября. Все необходимые документы уже предоставлены, зачисление будет осуществлено при вашем согласии.

П. П. Знаменский, С. П. Тихонов, Л. С. К…

      — А ты хотел вместо этого кирзу топтать. Дура-а-ак…       Алиса неловко ткнулась губами мне в щёку на прощание… и в благодарность, наверное. А я стоял с каким-то глупым видом и рассеянно улыбался. Во всяком случае, мне так казалось.

***

      Подходя летом 1997 года к центру «Рай», куда меня откомандировали на службу, я и представить себе не мог, что достопамятное приключение ещё советских времён продолжит меня преследовать. Конечно, без него бы я не стал тем, кем стал — младшим лейтенантом… но почему-то всю учёбу я верил, что из меня, вчерашнего оболтуса и сорвиголовы, куют человека в особо нелёгкие годы. Однако усугубившаяся разруха заставляла усомниться в том, что я хоть что-то буду из себя представлять на поприще милицейском.       На вычищенный сапог налипла ориентировка. ГПОды голосили об очередном пропавшем:

      «Михаил Петров. 1970 г. р. Волосы тёмные, густые. Особая примета: очки, близорук. Рассеян, мог потерять память».

      Подобных немало разметало по агломерации в последние месяцы, и мы как-то привыкли не обращать на них внимания. В тёплой колее понятной определённости лично мне до последнего казалось, что граждан защищают серьёзные люди, те, для кого геройство — будни… но к таковым я наших балбесов и себя вместе с ними относить не был готов. То ли за время не такой уж захватывающей учёбы поутух огонь в глазах, то ли взросление в одиночестве засушило меня… Ещё и повсеместно бытовало мнение, что люди стали винтиками, держащимися на последних миллиметрах, чтобы не сорваться с оси и не развалить этим и без того многострадальный госаппарат…       Наверное, со стороны я напоминал всё того же всклокоченного нервозного юношу, каким был несколько лет назад, только затянутого в милицейский мундир. И судьба будто догадалась, что, если на новый этап жизни я зашёл с прежней тоской на лице, то и лечить меня от накатывавшей апатии стоило тем же средством.       На фоне центра «Рай», отгроханного будто бы на зависть столице, эта фигура выглядела совсем невзрачно. Меня, очевидно, поджидали — и пионерлагерь обычно начинался с ворот, как театр с вешалки, и судьба моя вершилась при участии этого человека.       Леонид Семёнович снял шляпу и двинулся мне навстречу. Мы крепко пожали руки, и в одном этом жесте ощутилось больше тепла и гордости, чем когда-либо было испытано родными за меня.       — Не представляешь, как я рад тебя здесь видеть, — улыбнулся старый друг, приобняв меня за плечо и поведя к тяжёлым дубовым дверям.       — А уж я-то как рад — снова из огня да в полымя, — ухмыльнулся я. Казалось, что не прошло стольких лет между нашими встречами, что не случилось столько дрянного, и мы идём не на работу, а вести душеспасительные беседы, как несколько лет назад.       — Все тебя ждали, — вдохновенно продолжал он, — все хотели поработать с тобой бок о бок.       — Не заросла народная тропа?       — Ещё как помнят подвиг твой. Лагерь для всех — дорогое место, невозможно его было так потерять.       — Не жалеете, что засадили Маслова? Семья по нему убивается…       — Люди поголовно забывают о своём долге перед обществом, — вздохнул Леонид Семёнович, заводя меня в длинный белый коридор. — Их эгоизм, жажда наживы становится заразой, и наш долг — искоренять её, несмотря ни на что. Это сложно, конечно, мало кто выдюжит.       — Поэтому ты здесь, — с привычной сухостью вставил человек, что скользнул перед нами из служебного коридора.       — Гончий!       Проводник служебных собак, приезжавший тогда на задержание бандитов, был ненамного старше, но ощутимо спокойней меня… что тогда, что сейчас, разумеется. И эта уверенная флегма, где не было места сомнениям, крепко мне запомнилась.       — Тем-м-м более лица сейчас те ж-же, у всех нас на них зуб… — томно протянула молодая женщина, повернувшая голову, когда мы проходили мимо.       — Майор Котова! Ой…       Тогда мало кто, и я в том числе, всерьёз воспринимал девушку-майора... Но без неё бы мы вообще не наткнулись бы на сходку «Апрельских» в тот полный приключений день.       — Нет, она всё также майор, — улыбнулся в усы Леонид Семёнович и на ухо мне пояснил: — Декрет.       — Ну что, герои дня, труда и обороны! — проскрипел заторопившийся нам навстречу человек в дурацкой маске и цветастом пиджаке. — Здесь товарища и подождёте, он идёт со мной.       — Кедрóвич, ну имей совесть — чего ты человека сразу в оборот берёшь?       — Такая г'абота, — прогудел откуда ни возьмись взявшийся здоровенный детина в старомодном жилете и пропустил нас с Кедровичем в кабинет.       — Привет БорьСанычу! — успел сказать товарищам я. — Не поминайте…       — Да кто ж тебя забудет, — поскучнел Кедрович (я не хотел спрашивать, отчество это, фамилия или позывной). — Это моё место тебе отдали, герой…       — Штаны с дыг'ой, — усмехнулся детина. И он, и Кедрович, как по команде, сняли и отложили маски на дубовый стол.       И если Кедрович оказался невзрачным чиновником в роговых очках, то его товарищ на вид оказался таким, что ни в сказке сказать, ни пером описать… Гнойники, язвы, раны со сползающей гипсово-белой кожей умещались под шапкой спутанных, сальных чёрных волос. В глубине карих глаз прятались злоба и коварство.       — Слухи, как часто бывает, оказываются сильно прэувеличены… так чьто мы хотим убедиться лишний г'аз, что вы таки тот, кто нам нужен. Хавэг' Мазуг'овский, к вашим услугам.       — Чаю? — дружелюбно предложил Кедрович, пока я усаживался, косился на Мазуровского и ломал голову, кто хуже. — Не волнуйтесь, это просто мирная беседа.       — Думал, ничему уже не удивлюсь, но чтоб таких набирали по объявлению… — пробубнил себе под нос я.       — Я удивлён, как вы докатились до жизни такой, чьто вас направили именно чьто в центг'… — поднял бровь Мазуровский. — Г'асскажите, пожалуйста. — Он подтолкнул ко мне планшет с закреплённым листом-опросником.       — Сычёв Семён Семёнович, двадцать три года, — назвался я, глянув на бумажку. — Характер отсутствует, не женат…       — Шутки шутить здесь уполномочены мы, — погрозил пальцем Кедрович. — И характеристику мы по другим параметрам составим.       — Дайте хоть опомниться…       — Так выкладывайте на духу, как есть, — не то выручил, не то выдернул меня в русло обсуждения Мазуровский.       — Выпускник Кызыл-Урманской средней специальной школы милиции…       — Тема дипломной работы? — оборвал Кедрович.       — Криминогенная обстановка в Волгограде-восемьдесят к моменту Великого Предательства…       — Где ж вы литег'атуг'у нашли? Неужто свидетелей лично опг'ашивали?       — В третьем издании своей «Экономико-географической характеристики…» Эл Георгиевич Назаров уделил этому вопросу достаточно внимания…       — Вы бы ещё теории Сыркиной о разрозненности вспомнили, — фыркнул Кедрович.       — И какой инцидент стал опрэделяюшчим для дальнейших событий? — уточнил Мазуровский.       — Массовое убийство в Комсомольском квартале. Подозреваемый — известна его кличка, Роб Корчной — на фоне тяжёлых психических расстройств расстрелял автобус с детьми…       — Правильно, эта тварь до сих пор в розыске. Особые приметы не напомните?       — На каждой будке ГПТС эта рожа висит! Ухо без мочки, металлический жетон на шее, выраженный акцент…       — Достаточно, спасибо, — Кедрович достал печатную машинку и застучал по клавишам.       — Давайте перэйдём к делам нынешним. — Мазуровский поморщился от свиста чайника и, выключив, стал разливать по чашкам. — Я помню, за какие заслуги вы оказались в милиции — обломать самого Апрэля сможет не каждый… Жаль, он всё никак не упокоится.       Я едва подавил возникшее на языке ругательство. Рыжий пройдоха Апрель Семён Израилевич для своих, а вообще лидер организованной преступной группировки, промышлял спекуляцией краденым, и натолкнуться на его след было сродни чуду. И в кошмарах именно он вновь и вновь вонзал мне прямо в бок клинок…       — Благодарите за это Леонида Семёновича К… — Я ужаснулся, осознав, что забыл фамилию своего благодетеля и наставника… но на проглоченное слово дознаватели не среагировали. — Это он вывел Маслова на чистую воду и выбил показания…       — Мы подозреваем, что директор лжесвидетельствовал под давлением Расколова, — перебил Кедрович. — Против теперь уже бывшего товарища начинают складываться факты.       — А как же банда «Малька» Дауэра? Разве не они на побегушках у «Апрельских»?       — Вы чьто, прьишли спорьить или таки тг'удоустг'аиваться? — скучающе заметил Мазуровский.       — Или вас «топтуном» отправить за кем-нибудь из них? — нервно хохотнул Кедрович. — Рецидивист Беляков, Колька-то, мышек-наружек просто обожает…       — Я-то ко всему, готов, просто ваше слово требуется. — Я скрестил руки на груди.       — Тогда продолжим без паясничанья. Характеристика от Волкова у вас достойная. Бегать ныне приходится и впрямь много, уклоняться от пуль…       — ...но не от обязанностей. Вам бы внимание подтянуть, товарьишч, ответственность, понимаете…       — Стараемся.       — За настойчивость вас и ценят. Тот же Леонид Семёнович брал отпуск, перегорал… С какими он принципами — а всё ж себя бережёт… — неохотно признал Кедрович.       — Его можно понять. — Мазуровский характерным жестом сложил руки в «замок» перед лицом. — Хотя, честно скажу, люди с пэг'эдовой нашей извечной войны мне как-то по духу ближе.       — Ну, тут уж простите за то, что не соответствуем высоким стандартам, — огрызнулся я, уязвившись. — Жить тоже охота, знаете ли!       — Да я г'азве чьто говорю?.. — Мазуровский выставил руки вперёд в примирительном жесте. — Вы нам всё одно нужнее живыми, чем мёг'твыми.       — Нам и впрямь нужны все — оптимисты, пессимисты, реалисты, идеалисты… — умиротворяюще залепетал Кедрович. — Всё ради высшей цели!..       — Кстати, об этом… — Я попытался перехватить инициативу. — Я долго ломал голову сам, спрашивал у знающих людей… а так и не разобрался до конца. Вот у нас немаленький город с тучей возможностей. Бизнесов-шмизнесов на каждом углу, как грибов после дождя… Почему народ здесь в упор не видит шанса на счастье, не ценит того, что имеет, и сходит с ума?       Я пригубил чай и задумчиво покачал головой, затем продолжил:       — Работаете вы исправно, вести расходятся кругами на воде, открытые суды всё громче… а отморозки всё не кончаются! Может, хоть вы объясните, что с нашим контингентом делать?       Мазуровский погрустнел и тяжело вздохнул. Видно было, что поднятая тема гнетёт и его.       — Да как сказать… — наконец начал он. — Если бы мы сами досконально знали… Увы, здесь прьичин таки не одна и не две. Беда и в безволии — далеко не каждый себя теряет, вопг'ос в силе духа. Здесь и наша… невозможность быть везде и сг'азу. Это пог'ождает безнаказанность, а безнаказанность — пог'ождает беззаконие. Здесь и зависть к тем, кто лучче тебя — увы, от этого яда не застг'ахован никто. Сами понимаете, запас пг'очности и успех в делах совсем не одинаковы. Да и банальный идиотизм, желание жить инстинктами, а не г'азумом, никто не отменял… — Мазуровский усмехнулся. — Ну, в таких случаях только пуля поможет. Приходится маг'ать г'уки… и понимать, чьто зачастую такой исход будет лучче в том числе и для устг'аняемых. По пг’авде, осуждённые иногда заслуживают милости, и даже потом не буянят.       — Потому что держим их под колпаком… — поморщился я. — А кадров не хватает.       — Давайте вернёмся к опроснику и создадим, так сказать, иллюзию демократической процедуры, — мягко предложил Кедрович. — Скажите пожалуйста, за какую работу вы браться в принципе не готовы? Вдруг и вы чего-нибудь боитесь…       — Бояться «чего-нибудь» несерьёзно, — отшутился я, — а то начнёшь бояться каждой тени. Бояться нужно чего-то. Не хотелось бы говорить, что я боюсь ответственности, но… Бывают ведь захваты заложников кем-то из полоумных. Вот с этим не хотелось бы столкнуться. Там всё же нужны глубокие специальные знания, а мне пока… не хватает опыта. Я готов рисковать своей жизнью, но не чужими.       — Спасибо, — кивнул Мазуровский. — Ну чьто, берьём-таки бойца?       Оба торжественно замолчали и пристально уставились на меня, будто оценивая. Я старался не подавать виду, что занервничал, но задёргалась коленка.       И когда казалось, что я уже не выдержу, сорвусь с места, что решится моя судьба… в кабинет ворвался Гончий. От его спокойствия не осталось и следа:       — Полковников в реанимации! Прям на стадионе его!..       — Оперативную группу на выезд! — в тон ему объявил громкоговоритель. — Метцгер, Гончий, Советницкая, Сычёв, К!..       — Вот и решено, — объявил Кедрович. — Ты принят.