Игрок

      Проигнорировав наставление Эгерии привести себя в порядок, вхожу под внимательным, но ненавязчивым покровительством стражников во Дворец Президента. За некоторыми дверями слышится то брань, то суета, то доклады каких-то чинуш, но стражники сопровождают меня все дальше и дальше вглубь. Я помню эти коридоры по Туру Победителей, поэтому мог бы дойти до его кабинета сам. Деваться мне все равно некуда.       Оглядываюсь назад, остановившись перед резной распашной дверью, и вопросительно смотрю на остановившуюся чуть поодаль Эгерию, показывающую рукой на дверь. Стражник молниеносно подрывается и открывает ее передо мной. Я вхожу внутрь, всеми силами стараясь не показывать растерянности, злобы на то, что потерял Китнисс, и отчаяния от ожидания своей смерти, к которой, как подтвердилось неоднократно, невозможно быть готовым.       Кориолан Сноу по-хозяйски расслабленно сидит в своем кресле. Вопреки моим ожиданиям, совершенно не собран под влиянием последних событий, а встречает меня в халате, накинутом поверх домашнего костюма. Пусть роскошного, как и все в Капитолии, но домашнего. События на Арене застали его врасплох так же, как всех в Панеме, и меня в том числе. — Надеялся, что вам дадут возможность прийти в себя, — Сноу встает из-за стола и гостеприимным жестом указывает сесть на диван, к которому идет сам. — Я не воспользовался такой щедростью. Не лучше будет предстать на эшафоте так, будто вы действовали незамедлительно?       Сноу заливается сиплым смехом, который прерывает болезненный кашель. — Ты думаешь, что я должен тебя казнить? — он берет с подоконника до боли знакомую мне вещь и трясет тетрадью перед моим лицом. — За содержание этой любопытной тетрадки?       На мой немой вопрос он берет в другу руку пульт от телевизора и включает изображение с камер в моей комнате Тренировочного центра, на котором я, зачем-то озираясь по сторонам в пустой комнате, кладу дневник в кучу тряпок. — Не скрою, я удивлен, почему учителя в Дистрикте Двенадцать не сдали вас миротворцам хотя бы за ваше амбициозное сочинение. Не каждый ребенок в девять лет напишет о том, что хочет возглавить государство, чтобы спасти невинных детей. Увлекательные тексты. Поразительно грамотные для мальчишки из ремесленного нищего Дистрикта. — Я хорошо учился в школе, — поднимаю глаза на Сноу, который отвечает мне наполненным иронией взглядом. — Когда ваша возлюбленная достала на Арене те злополучные ягоды, я был уверен, что это их с Эбернетти игра. Я был уверен, что они играют вашими чувствами, используя их в качестве разменной монеты на пути к жизни и разжиганию недовольств. Одно только решение мисс Эвердин вызваться добровольцем вместо сестры уже можно было трактовать, как акт протеста, но трюк с самоубийством… — Она просто хотела жить, — перебиваю я, глядя на усмешку Президента. — Я это понял, когда мне попала в руки эта тетрадь. Все ее действия были естественны, спонтанны. Она не думает, что делает, а разбирается на ходу. Тем мисс Эвердин и опасна. В своей взбалмошности она неуправляема. Но, как оказалось, ее горячим нравом удалось весьма талантливо управлять не Хэвенсби, не Эбернетти и даже не ей самой. Вы воспользовались ее умением создавать неловкие ситуации куда более эффективно. Вы оказались в этой истории любви таким же актером, как и она. — Я не играл, — стараюсь отвечать коротко, чтобы не выдать смесь страха, волнения и желание вцепиться в его глотку. — Я знаю, мой мальчик, — Сноу встает с дивана и направляется к небольшому кофейному столику, на котором стоят две чашки и пузатый фарфоровый чайничек. — В этом твоя прелесть, Пит. Когда-то мне пришлось договариваться с мисс Эвердин не врать друг другу. Но ты и так предельно честен. И этим напоминаешь мне другого амбициозного молодого человека, возможно, даже более бедного, чем ты. Такого же незаметного до определенного момента, использующего каждый случай в своей жизни как шанс, чтобы стать кем-то важным. Это мне в тебе и нравится. Ты знаешь самый главный секрет того, другого мальчишки, благодаря которому у него все получилось. Чтобы врать убедительно, нужно говорить только правду. — И где же этот талантливый и похожий на меня мальчишка? — задаю вопрос, заранее догадываясь об ответе.       Сноу протягивает мне наполненную ароматным напитком чашку и убеждается, что я держу блюдце, на котором она изящно стоит, прежде, чем убрать свои руки в карманы халата. — Он перед тобой. И, даю слово, что мальчик, который сейчас сидит передо мной, способен его сменить, если использует свой шанс рационально, как было написано в его замечательной тетрадке. Я поделюсь с тобой еще одним своим секретом, чтобы все было честно, раз уж я знаю все твои. А потом уже ты примешь решение. Смельчак идет впереди, слабый идет в середине, сильный охраняет с тыла. Умный смотрит сверху. — Вы мне предлагаете занять место сверху?       Кориолан Сноу довольно кивает головой. — Конечно, после того, как ты докажешь свою преданность. — Вы понимаете, что ставите меня перед выбором между ценностями и сердцем? — Я думаю, здесь выбора нет. — Вам не приходилось задумываться о том, выбрать любимого человека или свои амбиции? — Для меня этот выбор был очевиден. Мы оказались победителями оба, поэтому не вижу смысла заострять на этом внимание. Разумеется, если тебя терзает выбор стороны конфликта, который начался в тот момент, когда стрела твоей возлюбленной подорвала Арену, то нам есть, что обсудить. Но ты же хотел быть не пешкой, а что-то изменить. И, насколько верно я понял записи, в твоей голове есть явное представление о том, как должен выглядеть мир. Задай себе вопрос, Пит, то, о чем ты писал, возможно воплотить, исходя из нынешнего положения или в системе, которую навяжут повстанцы, голодные, жаждущие ответной агрессии и крови капитолийцев? Какая система может стать фундаментом для весьма рационального мира, описанного на страницах твоего дневника? — Вы согласны с тем, что написано шестнадцатилетним подростком накануне его предполагаемой смерти? — Со своими корректировками, уточнениями и наставлениями с высоты опыта и образования, но да. Система рухнет в итоге этих восстаний в любом случае. Я, как политик, лишь хочу позаботиться о том, чтобы от моего мировоззрения не остались руины. Как человек, я хочу обеспечить гарантию безопасности для себя и своих близких. — Что будет, если я соглашусь? — Тебе нужен личный мотив? Изволь. Пленные Джоанна, Энобария и Энни Креста будут в безопасности. Я дам возможность сохранить жизнь Китнисс, Финику и Хеймитчу. В отношении судьбы мисс Эвердин у тебя будут полностью развязаны руки, но других, я думаю, ты поймешь мое условие, ожидает жизнь, лишенная некоторых свобод, хотя и далеко не тюремная. Тебя лично ждет учеба под моим покровительством, место в обществе и стартовая должность в Капитолии. Одним словом, все. Сказать, что будет, если я услышу отказ?       Несмотря на очевидность, утвердительно киваю. — Всех выживших победителей и ваши семьи ждет казнь. Тебя и Китнисс ждут самые изощренные пытки, какие только могут изобрести ученые Капитолия. Поверь мне, Игры покажутся вам обоим просто оздоровительным курортом на природе. — Что сейчас с Джоанной? — В отличие от мисс Гардинер, она убежденная сторонница повстанцев. Я гарантирую вам ее неприкосновенность, но свободу обещать не могу.       Сейчас бы встать и уйти, но я не знаю, куда. Не знаю, выпустят ли меня или подстрелят у двери. Я выжидающе смотрю на президента, жду дальнейших указаний. Пусть беседа и кажется мне завершенной, ответившей на все вопросы, но что-то не дает мне уйти. Какой-то недостающий кусочек паззла не разрешает мне спросить, что делать дальше и выйти из его кабинета. Какой-то информации явно не хватает, а Сноу сидит в ожидании вопроса, будто уже подготовив ответ. Он наверняка знает, что я должен спросить, но не спрашиваю от того, что впервые не знаю, какие слова должны появиться на моем языке. — Хочешь отдохнуть? — он указывает рукой на диван, а я отрицательно мотаю головой из стороны в сторону.       Неужели он собирается ждать от меня вопрос? Неужели он настолько важен? Важен, раз вертится в моей голове, не выстраиваясь во внятное предложение. Ко мне приходит осознание того, что меня смущает. Я начинаю понимать, что именно шокировало во всем происходящем с момента выстрела Китнисс. Без этого вопроса все остальное не имеет смысла. — В какой момент вы решили предложить сотрудничество? — не успев осознать сказанное, выпаливаю я, на что получаю одобрительный взгляд. — Сразу, как понял, что разговор с Китнисс и попытки успокоить повстанцев ее силами обернулись провалом. — К тому моменту вы уже знали о дневнике? — Знал. Но решил сначала исправить то, что разожгла она, и лишь потом предлагать билет в Капитолий сыну пекаря. — Тогда почему победители оказались на Арене? Ведь я мог умереть, и все.       Сноу хлопает меня по плечу и подзывает рукой к ростовому зеркалу, стоящему в углу кабинета: — May the odds be ever in your favor. Шансы дает Капитолий, он же выбирает Победителя.       Я подхожу к зеркалу и встаю прямо перед ним, глядя на свое побитое Бойней отражение. Сноу стоит за моей спиной и смотрит в горящие ненавистью глаза моего отражения. Ненавистью к самому себе, потому что хотел пойти на сделку с совестью ради своей детской глупой мечты. Ради шанса. Осталось всего лишь узнать последнюю деталь.       В дверь осторожно стучат, и еле слышно в кабинет проскальзывает Эгерия с двумя стражниками, на которых я, мое отражение и Сноу все еще не обращаем внимания, продолжая общаться взглядами. — Представляю вам Победителя семьдесят пятых Голодных Игр и Третьей Квартальной Бойни, — Сноу делает паузу, когда Эгерия и стражники подходят ближе. — Пит Мелларк! Друг и голос нового Панема.       Ненависть в глазах отражения сменяется надеждой. Осуществив план Сноу, у меня будет гораздо больше возможностей защитить Китнисс. Моя игра продолжается. Ее целью все еще является спасение наших жизней. «Друг и голос нового Панема». Задание дано. Мне будет нужно стать лицом, способным своим голосом подавить то, что разожгла Китнисс, достав мешочек с ягодами и пустив в силовое поле стрелу.       Поворачиваюсь и утвердительно киваю Президенту в знак согласия. В этот момент Эгерия показывает Сноу знак: ее большой палец поднимается вверх. — С чего мне начать? — твердо и воодушевленно спрашиваю я, ведь, чем быстрее я начну быть полезным, тем ближе будет моя встреча с Китнисс. — С отдыха, — Сноу пожимает плечами. — С душа, сна и восстановления сил. Мой голос и новое лицо безопасности страны не должен быть в таком состоянии. Не забывай, твоя цель — не разжалобить Дистрикты, а внушать доверие всем. В том числе Капитолию, для которого трибут — это развлечение, а не авторитет. Эгерия проводит тебя в покои.       Я послушно иду к двери, стражники расступаются, когда Сноу показывает рукой остаться. Я не пленник. С этой минуты я нахожусь здесь по собственной воле, работаю на благо Капитолия и всего Панема, используя свои слова во благо Сноу. Мне дана вольность использовать свой голос и ради сохранения жизни Китнисс. Тем не менее, я не представляю опасности, поэтому охрану с меня снимают. Так просто. Всего одно соглашение и всего один шанс. — Пит, — окликает меня Сноу и кидает в руки дневник. — Дистрикта Двенадцать больше нет.       Я не успеваю осознать услышанное, продолжая выходить из кабинета вслед за Эгерией в то время, как мое внимание привлекает включившийся телевизор, транслирующий запись с камер. Следует третий смертельный выстрел в мое солнечное сплетение за сутки, от которого я почему-то не умираю.       На записи тысячи жителей Дистрикта бегут по основной дороге, я успеваю найти глазами четыре белокурые макушки, как место толпы занимает сжирающий ее огонь от взрыва бомб. Я невольно морщусь и прячу от экрана глаза, которые от шока даже не могут заплакать. — Подумайте, почему за спонтанные решения Сойки-Пересмешницы пришлось заплатить вам, — Президент снова переходит на «вы».       За этим жестом, как и за его словами, я увидел одно — дав согласие быть союзником ему, мне приказано отказаться от союза с Китнисс. И для этого он использовал достаточно жесткий аргумент.

***

      Войдя в выделенные мне покои, которые больше похожи на гигантскую квартиру, запираю дверь изнутри. Горестно усмехаюсь, сжимая в руке вернувшийся ко мне дневник, в котором я когда-то сам написал фразу про иллюзию свободы. Сноу убрал от меня стражников, показал свое расположение, тем самым дал мне на секунду возомнить, будто я — вольная птица, которая поступает согласно своей воле. Пока я ему полезен, Китнисс будет в безопасности. Нет, он не хочет, чтобы я стал ее палачом. Я должен лишь ее обезвредить.       Он достаточно внимательно изучил мою писанину, чтобы понять не только мой мотив, но и ее. Ей нужна жизнь. Не жизнь повстанцев, даже не прекращение Игр. С самого начала у нее была одна цель — выжить. Не изменить что-либо, а банально остаться в живых. И моя стратегия вытащила ее. Случайное, практически сказочное стечение обстоятельств и подарок судьбы в виде распорядителя-повстанца дали ей возможность сбежать в то время, как, согласно тактике Сноу, с Арены живым должен был вернуться именно я. Ничего такой ангел-хранитель в виде самого Президента Панема.       Семья. Нет, их смерть должна была не отвернуть меня от Китнисс. Это я понял, когда шел по коридору. С учетом свободы выбора ее судьбы, Сноу предполагал, что она должна найти свою безопасность рядом со мной, сесть в тень и стать забытой мятежницей. Возможно, у меня есть полномочия выставить ее мертвой. И это будет правильно. Моя задача — стереть с лица Земли символ Революции. Сойку-Пересмешницу, но не саму Эвердин. Смерть моей семьи была последней ниточкой, которая могла связывать меня с повстанцами. Я мог начать спасать их. Я мало писал о них в дневнике, поэтому Сноу не мог знать, насколько холодными были мои отношения со всеми, кроме отца. Возможно, ради его спасения я бы и совершил диверсию.       Я все еще мог спасти Китнисс. И сделать это нужно до того, как она уверует в идеалы своих спасителей. До того, как в ее голове помимо самосохранения поселятся навязанные пропагандой идеи и убеждения.       Новая роль. Блестящий, как будто рожденный в Капитолии молодой политик. Только исполнив ее на бис, так же, как я играл роль влюбленного парня, спасающего свою любимую, я могу воплотить все свои планы, самый краткосрочный из которых — вытащить Китнисс. Откуда? Сам пока не знаю.       Виню ли я ее в смерти семьи? Нет. Система была крайне шаткая, раз ее смогла развалить девчонка, спасающая свою задницу и не горящая желанием убивать того, кто спас ее от голодной смерти. Восстание началось бы в любом случае, если не в этом году, то спустя лет десять, когда в нашем Дистрикте детей подходящего для Игр возраста почти не осталось из-за того, что все больше людей отказывались заводить семьи. Революции было не избежать. Поступки Китнисс, отчаянные и спонтанные, глупо считать причиной массовых беспорядков. Такой, слишком сомнительный, слабый спусковой крючок.       В роли Китнисс большое значение сыграло телевидение. Стилист — диссидент, который искусственно, из поразительно неартистичной девочки смог сделать символ при помощи правильных платьев. Смешно, но даже он сделал осознанных поступков на благо повстанцев больше, чем созданная им кукла.       Ловлю себя на мысли, что все мои усмешки в этот момент — проявление истерики. Трудно свыкнуться со смертью семьи и уничтожением дома. Но это не плата за ошибки Китнисс. Это цена моего шанса. Моих действий, которые подталкивали Эвердин к решению просить Хеймитча спасать меня на Бойне, чего он, конечно, не делал. Именно мой план толкал их с Эбернетти к этим играм в пещере, в ходе которых я чуть сам не поверил, что мне удалось подцепить кого-то, кроме одноклассниц.       Любовь слепа. Поэтому, легко читая других людей, я, словно слепой, не могу понять, является ли Китнисс актрисой, или мои чувства можно считать ответными. На Бойне мне показалось второе. Как и во время тренировок перед ней, когда я, Хеймитч и Китнисс пользовались помощью Гейла. Тогда я чувствовал триумф от того, что ее внимание в большей мере доставалось мне, чем ему. Наверное, потому что ее внимание заслуживается дышащей в спину смертью. Как было с самим Хоторном после порки на Площади.       Снова смеюсь. На этот раз от того, что искренне желаю, чтобы и Хоторн погиб во время бомбежки в Дистрикте. Но столько шансов и удачи не могут прийти на мою сторону разом. Если он остался в живых, то у него абсурдно великолепный шанс отобрать у меня единственного человека, который дорог.       Китнисс. Снова слишком много Китнисс в моих размышлениях. Что касается моих собственных шансов, то у меня есть возможность стать кем-то, кроме сына пекаря. Я подхожу к стильному трюмо в холле моих покоев, в последний раз смотрю на изможденного Бойней, все еще грязного парня в рваной форме трибута и даю себе клятву. — Ты больше не будешь спасать Эвердин ради нее самой. Ты больше не будешь рисковать своей жизнью, лишь бы сберечь Китнисс. Президент Сноу дал тебе шанс стать тем, кем ты себя видел с десяти лет, и ты сделаешь все, чтобы мальчишка из Дистрикта Двенадцать занял место мальчишки из Капитолия, — я тычу пальцем в свое отражение все прямее вытягивая спину. — Ты получишь капитолийское образование и станешь политиком. Ты станешь голосом нового Панема, как хочет Сноу. Ты станешь тем, кем всегда хотел стать ТЫ. А Эвердин — это всего лишь один из трофеев. Все, что ты делаешь с этой минуты, ты делаешь только для себя.       Взглянув в пылающие огнем глаза своего отражения еще раз, сдираю с себя, кажется, приклеенный намертво потом, кровью, гноем из волдырей после тумана и соленой водой с Арены гидрокостюм и отбрасываю его в сторону, скрываясь в душе. Встав под чуть прохладные, нежные струи, которые похожи на сильный дождь, успокаиваюсь и замечаю, что здесь предусмотрели жесткую, сдирающую кожу мочалку. Нажимаю на кнопку подачи мыла. Душный запах роз, который, как я помню, не любила Китнисс, окутывает меня ароматной дымкой, стирая начисто запахи приближающейся на Арене гибели. Капли звенят, отскакивая от протеза, который я так же тщательно стараюсь отмыть от грязи и прилипшей травы. Только спустя не менее часа мне начинает казаться, что никаких частиц Арены не остается на моем теле.       Вытерев себя полотенцем, выхожу в спальню обнаженным. В случае чего, это не моя забота, если я кого-то шокирую, ведь я на своей территории. Пусть это и иллюзия. Костюм с Арены магическим образом исчез, а запах роз, должен признаться, весьма приятный, развеян по всему помещению.       Замечаю, что слишком сильно стер свою и без того травмированную кожу, и, только задумавшись о том, что было бы неплохо, если бы тут оказалось что-то вроде присланной спонсорами мази, как вижу заботливо поставленную на туалетный столик хрустальную бутылочку с запиской, говорящей: «Сноу приказал вылечить ранки дражайшего друга Панема. Но ты — взрослый мальчик, а я не Китнисс, чтобы с тобой нянчиться». — Джоанна… — выдыхаю я в воздух.       Вот, что имел в виду Сноу, когда говорил о том, что гарантирует ей жизнь и безопасность, но не может дать свободу. Какая изящная насмешка над той, которая не хотела покориться Капитолию. Можно ставить ставки на то, когда не слишком-то ценящая свою жизнь Мэйсон наложит на себя руки, выкинув что-нибудь в знак протеста Сноу.       Открываю бутылочку с лосьоном и наспех покрываю им содранную кожу, которая восстанавливается на глазах. Любопытство берет верх и, прежде, чем пройти в дальний угол спальни, где расположена кровать, иду осмотреть другие комнаты и посчитать, сколько их здесь. Насчитываю две спальни, большую гостиную и гардеробную, уже предусмотрительно заполненную вещами.       Решаю похозяйничать и открываю бар в гостиной. Ухмыляюсь тому, что Хеймитч был бы счастлив. Наверняка слуги его еще и заполняют, делая безлимитным.       Если Мэйсон на полном серьезе приставили моей служанкой — это сущее наказание. Надеюсь, что эту записку я как-то не правильно понял. С другой стороны, разве могут быть еще какие-либо варианты?       Моя догадка подтверждается, когда со стороны спальни, в ванной которой я принимал душ, я слышу знакомый голос с издевкой. Поворачиваю голову и вижу, как она лежит на кровати с пультом в руках и монотонно щелкает кнопкой, которая делает стену то прозрачной, то глухой. — Теперь я понимаю, за что были готовы торговаться капитолийские девки, — она кивает головой в сторону нижней части моего туловища. — Уверена, с такими выдающимися качествами, они бы не обратили внимание, будь ты даже безногим.       Моя бравада насчет того, что пусть смущаются случайные гости, на секунду отступает, но потом я вспоминаю спонтанные раздевания Мэйсон перед Бойней, и решаю, что она — точно не тот человек, перед которым можно играть в невинность. Беру найденную в баре бутылку виски и снимаю с подставки над столешницей стакан. — Еще не пробовала расковырять? — даже не думаю прикрываться, показываю пальцем на зашитую рану на предплечье, которую она сделала себе на арене, и двигаюсь в спальню, по пути наливая себе любимое пойло бывшего ментора. — Если ты не вызовешь надзирателей, попытаюсь сделать это здесь, потому что только в твоих шикарных апартаментах нет камер.       Не могу не обрадоваться этой новости. Делаю глоток и морщусь от непривычки. Джоанна усмехается. — Почему ты уверена, что их здесь нет? — Я, знаешь ли, четыре года подрабатывала ментором на досуге, — она выхватывает бутылку и делает глоток прямо из горла. — Поверь, я знаю, как выглядят камеры слежения, и куда их прячет Капитолий. Иначе как бы мы организовали такую славную операцию по спасению Сойки-Пересмешницы?       Джоанна разваливается на кровати, будто она принадлежит ей. Юбка от униформы задирается, когда та сгибает ноги в коленях, но ей совершенно плевать на то, как она выглядит. В ее манерах нет совершенно ничего соблазнительного, только пацанская хабалистость. — Ты все знала? — привыкнув к запаху спирта, делаю еще глоток. На этот раз даже приятно. — Не посвящали только вас с бесценной Китнисс. Знаешь ли, меньше знаний — дольше жизнь. — Почему тогда ты сейчас не в процессе пыток? — ставлю стакан на комод и достаю из него первый попавшийся предмет одежды. Натягиваю на себя пижамные штаны, не сводя глаз с Джоанны. — Разве Сноу не пообещал тебе не трогать нас, пока ты полезен? — Откуда ты… — Ты во Дворце Президента. Считай, центр светских сплетен и слухов. Здесь даже посудомойка узнает новости раньше, чем Цезарь Фликерман.       Ловлю на себе ее ненавидящий меня взгляд. — Что-то еще? — она продолжает лежать в моей постели и прожигать меня взглядом. — Какого это, быть предателем? — И кого же я предал, поведаешь?       Джоанна заливается смехом и запрокидывает голову на подушки, после чего рывком поднимается и подходит вплотную ко мне, шепча практически в губы и издевательски касаясь их своими: — Свою любимую Китнисс, — цедит она каждое слово. — Не прикрывайся ей, Джоанна. Я теперь, конечно, противник повстанцев, но это никак не относится к ней, — стою неподвижно, игнорируя ее вызов. — Поживем, увидим, малыш Пит.       Теперь служанка-Джоанна срывается с места и стремительно идет на выход, поворачивается на высоких каблуках у входа, и грубо бросает: — Принесу завтрак минут через сорок, — только сейчас понимаю, что тяжелая ночь, перевернувшая мою жизнь, закончилась. — И молись, чтобы Тринадцатый не начал на тебя охоту. Эти ребята пожестче Капитолия.       Тринадцатый Дистрикт. Мог бы и сам догадаться, кто стоит за идеей раскрутить образ девочки, выжившей вопреки всему. Вот чей герб был на первом планолете. Вот кто много лет ждал удобный момент. Не обессиленные Дистрикты. Те, кто когда-то был виновником Темных времен, используя свои арсеналы для уничтожения остатков цивилизации.       Нервно плююсь от осознания того, во что сейчас втянута Китнисс. Теперь я еще больше уверен в том, что должен заботиться о своем благополучии, если хочу, чтобы она осталась жива. Никакой лжи. Никакого притворства. Только правда. Потому что правда — это самая убедительная ложь.