Игрок

      Долго спать не выходит, будто я тороплюсь жить. Будто мне не нужен сон вовсе. На самом деле, я прекрасно понимаю, что мной движет возбуждение от мысли о том, что судьба показала свою благосклонность, и мне представилась возможность изменить что-то без кровопролитных войн. Слова — это тоже оружие. Знать бы в точности против кого мне предстоит его использовать.       Еще одна деталь, которую мне хочется понять прежде, чем я начну играть на стороне Сноу — какие именно детали в моем мировоззрении он хотел бы откорректировать. Отступать от своих взглядов я не собираюсь, но и к повстанцам не примкну. Не хотелось бы остаться без союзников, без поддержки сильных людей этого жестокого тоталитарного мира.       Поднявшись с кровати, иду закрыть окно, воздух из которого стал слишком холодным. Даже не думал, что когда-то представится возможность спать в столице с открытым окном. Уверен, что мне лишь кажется, что никакого надзора за мной нет. На самом деле, наверняка, внизу стоят стражники, которые только и ждут, когда я затею побег. Выглядываю из окна, практически полностью высунувшись из него по пояс. Внизу — покрытая брусчаткой дорожка и совершенно безлюдно. Никто не дежурит под моими окнами.       Дверь со скрипом открывается, и в ней появляется Мэйсон с подносом, на котором расположен завтрак и небольшая книжка в кожаном переплете с золотым тиснением. Жду едкий комментарий, но она лишь зверем смотрит на меня, оставляет поднос на столе в гостиной и молча скрывается, не забыв как следует ударить дверью. В переплет книжки вставлена золотая ручка, а на первой странице каллиграфическим почерком выведено послание:       «Надеюсь, твой новый план не будет противоречить здравому смыслу. Кориолан Сноу.»       Перевернув страницу, вижу план на свой первый день в Капитолии, написанный той же рукой: 9:30 Подъем; 10:00 — 10:40 Завтрак; 10:40 — 11:00 Личное время; 11:00 — 12:30 Ежедневный диалог с Президентом; 12:30 — 13:30 Работа с командой подготовки; 13:30 — 14:00 Трансфер в телецентр; 14:00 — 14:30 Ланч; 14:30 — 15:00 Работа со стилистом; 15:00 — 16:00 Прямой эфир; 16:00 — 16:30 Трансфер во Дворец; 16:30 — 19:00 Учебный класс; 19:00 — 20:00 Ужин; 20:00 — 21:00 Личное время; 21:00 — 22:00 Тренировка; 22:00 — 23:00 Личное время; 23:00 Отбой       Думаю о том, какое щадящее у меня расписание, будто приехал на отдых. Так много личного времени мне не давала даже мать, пока я жил в родном доме и трудился в пекарне после учебы. Не говоря о трех полноценных приемах пищи, которые, если будут такими же богатыми, как все, что стоит сейчас на большом подносе, я решу, что в купе в тренировками, стилистом и командой подготовки — это натаскивание меня к очередным Голодным Играм.       Глядя на дотошность расписания, готов поклясться, что его составляла Тринкет. Если она же следит за его исполнением, то у меня осталось всего полчаса на то, чтобы управиться с яствами прежде, чем еду уберут прямо из-под моего носа. Именно это и происходит, едва стрелка часов над камином достигает нужного времени.       За полчаса успеваю привести себя в порядок, насколько это возможно. Радуюсь возможности спокойно почистить зубы, не торопясь надеть простую белую рубашку и черные брюки, найденные в гардеробной, и отправиться по коридору, абсолютно пустому, в сторону кабинета Сноу. Этот пустой коридор удивляет и настораживает меня также, как отсутствие стражи под окнами и камер в покоях. Я все еще не могу свыкнуться с тем, что прочитанный дневник дал Президенту не повод расправиться со мной, а сделал своим фаворитом, которого по изначальной стратегии было запланировано вернуть с Бойни победителем.       Стражников я обнаруживаю только на входе к нему. Один из амбалов открывает передо мной дверь, пуская внутрь, а второй оглядывает мои руки и, не заметив ничего кроме записной книжки, дает утвердительный кивок коллеге. — Президент Сноу, — я киваю головой в знак приветствия и жду приглашения войти. — Доброе утро, Пит, — Сноу подходит и протягивает руку, которую я, замешкавшись, сжимаю в своей. — Заходи.       Президент отряхивает иссиня-черный бархатный костюм и садится за свой стол, указывая ладонью на место напротив. — Я решил, что поначалу стоит уделять тебе время каждый день, чтобы ввести в курс дела. С завтрашнего дня к нашим беседам будут присоединяться другие исполнительные лица, чтобы ты не был слеп во время прямых эфиров, которые сейчас станут главным информационным источником для жителей Капитолия и Дистриктов. Главную роль в них, конечно, придется играть тебе. — Почему не вы сами? — Сейчас важно не только дать ответы на вопросы жителям столицы. Наша приоритетная задача — успокоить повстанцев из Дистриктов, которые находятся под покровительством Тринадцатого.       Не обнаружив на моем лице удивления, он наклонился чуть ближе к моему лицу. — Тебе что-то известно о том, что Дистрикт номер Тринадцать не был разрушен до конца? — На уровне слухов и короткой беседы с мисс Мэйсон, — отвечаю я. — А! — восклицает Сноу. — Пожалуй, было бы куда справедливее сделать мисс Мэйсон безгласой, подобно другим слугам во дворце. Однако я не ошибся в стремлении оставить для тебя увлекательного собеседника. И что же поведала Джоанна? — Ничего особенного, президент. Лишь обмолвилась, что Тринадцатый может начать на меня охоту, потому что я — предатель. — Нет, Пит. В мои планы не входит выставлять тебя предателем в глазах повстанцев. Хотя любое разногласие с их стремлениями они сейчас воспримут враждебно. За Революцией стоят не Дистрикты, как ты мог догадаться. А те, кто уже семьдесят пять лет сидит глубоко под землей, восполняя после фиаско в последнем восстании свою мощь. По данным разведки, они были на грани вымирания из-за болезней и голода, но они — военные, а потому дисциплина не раз спасала им жизни. — Вы знали о том, что Дистрикт Тринадцать не уничтожен? — Разумеется! Согласно последнему, заключенному между нами пакту, они получили то, за что боролись — суверенитет и возможность обмениваться ресурсами с Панемом на основании подобия международного торгового договора. Они нам — оружие, мы им — продовольствие. Взамен на собственную жизнь, они не вмешиваются в дела Панема и не мешают власти Капитолия. — Взамен на гарантии собственной неприкосновенности, они оставили остальные Дистрикты и всех людей гнить, а детей гибнуть ежегодно на Голодных Играх? — Верно, — Сноу делает несколько кивков головой. — Видишь ли, Пит. То восстание было безоговорочно ими проиграно. Оставалось два варианта — сбросить на нас ядерные бомбы, уничтожив остатки цивилизации, и быть погребенными вместе с нами от ответного удара. Либо пойти на определенные уступки, чтобы выжить самим и не завершить человеческую историю. Я сомневаюсь, что они задумывались о второй части. Скорее, позаботились лишь о том, чтобы не быть уничтоженными. — Если им плевать на остальных, зачем подняли восстание сейчас, когда про них все забыли? — искренне не понимаю, почему их не устроило спокойное существование под прикрытием стертого с лица Земли населенного пункта. — Не все. В своей тетрадке ты написал кое-что, что уже начало сбываться. Народ начал думать. Даже из Капитолия были совершены побеги, хотя люди здесь живут в полном довольствии. Люди начали подозревать, что под руинами может быть целый подземный город. Они начали сбегать туда, ведомые желанием обрести свободу воли, передвижения, личности. Я уже молчу о жителях Дистриктов, которые вовсе видели в катакомбах, оставшихся под землей, луч надежды.       Сноу делает паузу, не отводя от меня взгляда. Он прочищает горло и смахивает белоснежным платком капли крови, показавшиеся на нижней губе. — Темные Времена никогда не заканчивались. Так же как в Капитолии был такой человек как Плутарх Хэвенсби, у меня есть свои информаторы в Тринадцатом. После блестящего, с точки зрения начала волнений, выступления Китнисс Эвердин на Семьдесят Четвертых Голодных Играх, было понятно, что Дистрикты расценят этот жест, как знак надежды. А превратить надежду в знамя — это пустяк, особенно, если этим займутся люди, с пеленок изучающие военные тактики и стратегии. — Моя задача — отвернуть от Тринадцатого Дистрикты? — Твоя задача — дать повстанцам понять, что они были услышаны. Что нет надобности проливать кровь, которая так ценна в мире, где осталось два с половиной человека. Твоя задача — заставить сложить оружие и встать на путь дипломатии. Стать моим помощником в ремонте старой системы. Человечество не может позволить себе такую роскошь, как полное разрушение и строительство нового. Их желанная свобода может получиться слишком расточительным экспериментом.       Сноу делает паузу, давая мне возможность обдумать его слова. Он уже знает заранее, что я согласен с каждым его словом, потому что слишком много моя тетрадь рассказала за меня. — И, Пит, — Сноу смотрит своим змеиным взглядом прямо в мою душу, парализуя любые мои сомнения, которые могли бы навредить общему делу. — Уничтожьте Сойку-Пересмешницу раньше, чем придумать оправдание для мисс Эвердин станет невыполнимой задачей. Если она успеет наломать дров, я не смогу ничем помочь.       Смотрю на часы, которые поторапливают меня задать хотя бы один вопрос из тех, которые меня интересуют. Нужно уложиться в десять минут, за которые я хочу узнать, правдой ли является моя загадка про Тринкет. И самое главное — кто является информатором Сноу из Тринадцатого? Второй вопрос слишком наглый, кроме того, наверняка требует более длительный ответ. Решаюсь начать с него.       Сноу довольно растер костяшки на своих кулаках, словно был доволен моим любопытством. — Ты никогда не спрашивал мистера Эбернетти, куда делась его ментор?       Я понимаю, что никто никогда не спрашивал Хеймитча о том, кто был его ментором, поскольку он был единственным победителем Игр в нашем Дистрикте. Конечно, очень много лет назад, все даже забыли, сколько именно, чудо уже случалось в Двенадцатом. Но почему-то молча подразумевалось, что его вел кто-то из Капитолия. Однако, судя по искрам в глазах Сноу, на этот вопрос ответ был более интересным. — Даже если у Хеймитча был ментор из нашего Дистрикта, ему, должно быть, лет сто.       Сноу смеется: — Не думал, Пит, что у тебя так плохо с математикой. По-твоему, Панемом сейчас правит вековой маразматик? — оказывается, Сноу умеет шутить, а я не знаю, дозволено ли мне смеяться, поэтому позволяю себе лишь приподнять уголок рта. — Хорошо, даже если ей чуть больше восьмидесяти, в Двенадцатом люди столько не живут, Президент. Уже к пятидесяти жители Шлака выглядят как вековые маразматики. — А что, если это был не житель рабочего района, и даже не совсем постоянный житель вашего Дистрикта? — Это все занимательно, но причем здесь ментор Хеймитча? — При том, что человек, который всю юность прожил кочевником, без труда найдет короткий путь. Хитрый, коварный, совершенно безрассудный победитель Голодных Игр, ментором которого был ученик школы Капитолия, подаривший ему шанс на жизнь и научивший искусной лжи — идеальный претендент на место тайного агента, не находишь?       Думаю, что мое лицо в этот момент приобретает выражение недоумения и пренебрежения одновременно: — Ваш разведчик — старушка? — Это для тебя она — старушка. И для Тринадцатого Дистрикта, который двадцать пять лет назад спрятал ее в своей кроличьей норе. А мадам Бэйрд, к твоему сведению, еще игрок.       Невольно вспоминаю Мэггз, которая не только вызвалась добровольцем на Бойню, но умудрялась быть полезной, поэтому скепсис отступает, и я начинаю слушать Президента внимательнее. — Разумеется, не она одна. Было бы странно повесить такое ответственное задание на пожилого человека, к тому же, еще более неуправляемого, чем мисс Эвердин. Есть еще один член команды, которую собрал Плутарх. Они планируют сделать ставки на информационные бои. Нам нужно их переиграть, Пит. А наш друг, пусть он и безгласый, но толк от него есть.       Остается всего две минуты, и я решаюсь задать вопрос об Эффи. Сноу нажимает кнопку под столом, и стражники распахивают дверь, впуская Тринкет, которая, к слову, выглядит совершенно иначе с нашей последней встречи. Вместо парика по-капитолийски вычурная, но, вместе с тем, элегантная гладкая прическа из собственных волос, роскошный, но строгий костюм из терракотового бархата с богато вышитым воротником и отсутствие неестественно длинных ресниц.       Я поднимаюсь с кресла, и она заключает меня в мягкие, сдержанные объятия: — Мне так жаль, Пит, что Китнисс не с нами, — голос Эффи все такой же высокий, но говорит она, в целом, более сдержанно и спокойно.       Сноу также поднимается со своего места: — Вам не привыкать работать с мисс Тринкет. Она — твой координатор и помощник. Все, что касается вашего обучения и выступлений в прямых эфирах — ее зона ответственности, — Сноу останавливается напротив женщины. — Кроме слов. Пожалуйста, мисс Тринкет, постарайтесь избегать давления. — Пит, нам пора привести тебя в порядок перед интервью у Цезаря Фликермана. Время! — Эффи непривычно деловита.       Конечно, она всегда была дотошна и суетлива, но от прежней суеты и дурацкой манерности не осталось и следа, открывая мне глаза на настоящую личность раздражающей сопровождающей.       Мы идем по коридору под стук ее тонких каблуков по деревянному паркету, она смотрит в полупрозрачный сияющий экран планшета и говорит с кем-то через крошечный наушник. — Предупредите, пожалуйста, Порцию, что будет необходимо ее присутствие. Костюм будет нужно ушить, мистер Мелларк немного сбросил на Арене. Приведите врача, на лице есть небольшой шрам, и нужно будет проверить протез. На мой субъективный взгляд, его походка стала слишком тяжелой. Спасибо.       Эффи нажимает на планшет, и его экран гаснет. — Эффи! — окликаю ее я, когда щебетание заканчивается. — Ты — это точно ты? — Знаешь главное правило этикета, Пит? — беспристрастно спрашивает Эффи, глядя перед собой. — Уместность. Я училась в Академии пять лет, чтобы быть личным помощником, но работу удалось найти только через знакомых. Была ли я рада следить за расписанием смертников? Нет. Зато использовала возможность быть замеченной. Да и строчка в резюме достойная. — Так ты… — Мне стоило очень больших сил послать к черту Хеймитча с Плутархом, чтобы быть сейчас здесь с тобой, а не в подвале среди подземных крыс, которые бросили Панем.       Тринкет — человек с собственной позицией. Вот это новость. — Разумеется, я против того, чтобы детей убивали на Голодных Играх. Так скоро подростков не останется. Но и устраивать куда более масштабные бойни за сомнительного качества идеалы — такая себе затея. К тому же, мы знаем, что Тринадцатым Дистриктом управляют военные. Тебе не кажется, что военные порядки по всей стране — куда более плачевная перспектива? Сменить тиранию на военную диктатуру — обалденный итог гражданской войны. — Порция жива. А Цинна? — Это — самая ужасная потеря. Хотя не могу сказать, что неожиданная.       Когда мы подходим к комнате подготовки, Эффи поворачивается ко мне, берет за плечи и принимается тараторить: — Сразу, как объявили правила Квартальной Бойни, со мной связался Президент. Хеймитч, разумеется, держал меня за идиотку. До самого выстрела Китнисс я не понимала, что начинается восстание, и помогала мистеру Сноу вытащить с Арены тебя. Мне жаль, что я не смогла настоять на том, чтобы Китнисс спасли вместе с тобой. То, что она сейчас в Тринадцатом вместе с, наверное, самым талантливым распорядителем и полным комплектом костюмов Сойки-Пересмешницы, который создал Цинна задолго до своей смерти, — это опасность не только для нее самой, но и для тебя. Эта Революция — не битва силы и техники, как было семьдесят пять лет назад. Это информационная война. Кто лучше выглядит и убедительнее говорит — тот и победитель. Моя задача — сделать из тебя орла, рядом с которым сойка будет крошечным пятнышком на страницах истории. Внимательно слушай учебные лекции, держи себя в хорошей форме, слушай меня и Сноу. Я обещаю, что вместе мы сможем что-то изменить. И сохранить тысячи ценных жизней.       Эффи заканчивает свою тираду, поправляет широкий воротник своего пиджака и приглаживает выпавшую из прически прядь волос. Толкает дверь, за которой стоит Порция и моя команда подготовки к Играм, после чего торжественно приказывает: — Сделайте все возможное. Через час я должна видеть перед собой не трибута из дальнего Дистрикта, а молодого дипломата из Капитолия!       И меня снова окружают те же самые люди, которые, явно по указаниям Тринкет, больше не выглядят ряжеными идиотами. Она все еще остается собой с ее главным правилом: все должно быть идеально. Только команда ведет себя поразительно молчаливо. Я бы даже сказал, траурно молчаливо в своей скорби по Цинне. Если Эффи и Порция остались в Капитолии по собственной воле, то в глазах моих старых знакомых я вижу явное несогласие с их нынешней ролью.       Сомневаюсь, что они рвались к повстанцам из-за искреннего разделения их позиции. Скорее, как это всегда было, судя по урокам истории, даже в политических взглядах есть своя мода. Среди капитолийцев тоже появилось желание коснуться бунтарства, поэтому часть девушек, которых я видел из окна автомобиля по пути в телецентр, ходили по улицам с замысловатой косой Китнисс, носили брошь с Сойкой-Пересмешницей или пальто с перьями на рукавах, как дань ее платью с интервью.       Как я и предполагал, настоящую опасность представляют не Дистрикты, а они — люди, которым в школе преподавали историю, которые учатся в Академиях и за павлиньим внешним видом скрывают начитанность и умение думать. Вот, кто может развалить Капитолий изнутри. Вот, для кого сейчас я — это новый голос, необходимый, чтобы столица осталась на стороне действующей власти.       Цинна погиб, оставив мощное наследие — образ, ставший символом. Мне стоило затмить этот образ. Стать более ярким, чем девушка, чьи платья превращаются в крылья птицы, а оружие служит знаменем. Моя боль и торжество, скорбь и радость, смятение и уверенность должны превратиться в слова, которые заставят людей сложить оружие. Если я выполню эту часть, то, согласно договору с Президентом, моя жизнь круто изменится вслед за жизнью всего Панема.       В студии меня уже ждет Цезарь и толпа телевизионщиков. Часть из них я помню еще по Играм, потому что раньше именно для них выбирали лучших. Теперь светила здесь. Для политических программ.       Цезарь радушно раскидывает руки, желая обняться. Вместо этого протягиваю ему руку, а Эффи, стоящая за моей спиной, смиряет ведущего цепким взглядом. — Мистер Фликерман, помните о субординации, — обрывает она панибратство, которое больше неуместно в отношении меня. — Прошу прощения, мисс Тринкет. Мистер Мелларк, вы готовы? — он смотрит на нее вопросительно, будто спрашивая, нормально ли такое обращение. Эффи едва заметно кивает.       Поправив полочку белого пиджака, молча сажусь в кресло напротив того, где сидел Цезарь, и жду команды. Суетливо заняв свое место, мужчина берет в руки планшет и изучает вопросы. Эффи подходит со спины, еще раз приглаживает мои волосы и шепчет на ухо: — Указ Президента на сегодня — объяснить ситуацию на Арене полным неведением Китнисс. Панем должен думать, что Китнисс — малолетняя дурочка, которая просто пыталась убить профи, чтобы выжить. И помни, Пит. Ты — это Капитолий.       Отклоняюсь на спинку, чтобы мои губы оказались на уровне уха Эффи: — Она и есть — малолетняя дурочка, которая никогда не думает о последствиях.       Тринкет хлопает меня по плечу и дает отмашку рукой о готовности.       Звучит гимн Капитолия, во время которого Фликерман предупреждает о десятисекундной задержке в эфире, после чего выпрямляется по струнке. Его лицо показано на экране крупным планом. — Добрый день, жители Панема! Недавние события, произошедшие на Квартальной Бойне, потрясли всю страну. Из последних новостей известно, что после рокового выстрела трибута из Дистрикта Двенадцать, который стал стартовым залпом, началось страшное — гражданская война. По нашим данным, человеческие потери в Дистрикте Восемь, вызванные нападениями повстанцев, перешли значение в тысячу человек. Нам, как и каждому жителю Панема, интересно, за что борются варвары, которым не жаль жизней людей. Что означал выстрел Китнисс Эвердин? Ради чего за несколько суток Панем потерял колоссальное количество граждан. В нашей студии сегодня Победитель семьдесят четвертых Голодных Игр — Пит Мелларк.       Камера отдаляется так, что теперь в экране видны мы оба. — Добрый день, мистер Мелларк. Добро пожаловать в Капитолий.       Сажусь максимально прямо, но стараюсь выглядеть расслабленно. Смотрю внимательно на Цезаря, впервые не пытаясь выдавить дружелюбную улыбку. Говорю спокойно, но твердо: — Здравствуй, Цезарь, — разрешаю себе обращаться к нему на «ты», на что Эффи незаметно поднимает большой палец вверх. — Могу поспорить, ты думал, что уже взял у меня последнее интервью. — Признаюсь, да. В ночь перед семидесятипятилетием проведения Голодных Игр, я не мог представить, что увижу вас снова. — Это точно не входило в мои планы, — даже не думаю опускать глаза вниз. — Полагаю, ваши планы были понятны всему Панему, мистер Мелларк — пожертвовать собой, защитив Китнисс и вашего с ней ребенка.       Черт возьми! Впервые с прибытия в Капитолий вспоминаю о своей откровенной лжи и думаю о том, насколько же верна моя теория о правде. — У других людей, как оказалось, тоже были свои планы. — Расскажи нам, Пит, — Цезарь снова начинает поправлять сам себя. — Расскажите о том, что произошло в ту роковую ночь на Арене?       Услышав мое имя, Тринкет угрожающе трясет Фликерману кулаком и складывает пальцы в знаке «ok», который обращает в мою сторону. — Та последняя ночь… Рассказать вам о последней ночи… ну, сначала вам придется представить каково это — находиться на Арене. Это все равно, что быть насекомым, находящимся в ловушке под дымящейся чашкой. А вокруг тебя джунгли… зеленые, живые и тикающие. Эти гигантские часы отсчитывают последние секунды твоей жизни. Каждый час предвещает новый ужас. Ты должен осознавать, что за последние два дня умерли шестнадцать человек, некоторые из них — защищая тебя. Все происходит очень быстро, и последние восемь будут мертвы уже к утру. Выживет лишь один. Победитель. И твой план рассчитан на то, чтобы это был не ты.       Стараюсь заболтать ему зубы, чтобы говорить о мотивах, повстанцах и прочем — не хватило эфира. — Как только ты оказываешься на Арене, остальной мир становится очень далеким. Все вещи и люди, которых ты любил и о которых заботился, практически прекращают существовать. Розовое небо, чудовища в джунглях и трибуты, жаждущие твоей крови — последняя реальность, единственное, что действительно важно. Несмотря на то, как плохо ты себя чувствуешь, тебе придется убивать, потому что на Арене у тебя лишь одно желание. И оно очень дорогого стоит.       Сомневаюсь, что рассказ об ужасах Арены тронет кого бы то ни было, но слушаюсь Тринкет. Смещаю фокус с восстаний на случайность происходящего на Играх. — Это стоит всего вашего естества. — Всего вашего естества, — тихо повторяет Цезарь.       Судя по завороженному вниманию всех, кто находится в помещении, понимаю, что эти люди, вероятно, впервые слышат о том, что происходит на Арене. Впервые осмысливают настоящее значение Игр, вникая в точку зрения бывшего трибута. — И ты цепляешься за свое желание. И в ту последнюю ночь, да, моим желанием было спасти Китнисс. Но, даже не зная о мятежниках, я не чувствовал спокойствия. Все было слишком сложно. Я начал понимать, что жалею о том, что не сбежал с ней раньше днем, как она предлагала. Но в тот момент уже не было возможности выбраться. — Вы были слишком увлечен планом Бити наэлектризировать соленое озеро, мистер Мелларк, — говорит Цезарь. — Слишком занят игрой в союзников с другими. Я не должен был позволять им разделять нас! — считаю, что это тот самый момент, когда необходимо проявить немного эмоций и повысить голос. — Тогда я и потерял ее. — Когда вы остались у дерева, в которое ударяет молния, а она вместе с Джоанной Мейсон потащила катушку с проводом к воде, — поясняет Цезарь. — Я не хотел этого! — чувствую волнение, ведь разговор ведет к мятежникам. — Но я не мог спорить с Бити, не показав, что мы собираемся разбить союз. Когда тот провод обрезали, все стало просто сумасшедшим. Помню лишь отрывки. Как пытался найти ее. Как видел Брута, убивающего Чэфа. Как я сам убивал Брута. Я знаю, что она звала меня. Потом молния ударила в дерево, и силовое поле… взорвалось. — Китнисс взорвала его, мистер Мелларк, — говорит Цезарь. — Вы же видели запись.       Выставить Китнисс малолетней дурочкой. С маленькой поправкой — малолетней беременной дурочкой. — Она не ведала, что творит. Никто из нас не понимал плана Бити. Вы же видели, как она пыталась сообразить, что же делать с тем проводом. — Ладно. Просто это выглядит подозрительно, — говорит Цезарь. — Как будто она с самого начала была посвящена в план мятежников.       Правда. Нужно говорить правду. Китнисс ничего не знала, ровно как и я. Хотя я прекрасно понимаю, что она догадывалась на месте, что именно хотел сделать Бити. Но как быть убедительным в правдивой лжи? — Правда? И в ее планы входила Джоанна, чуть не прикончившая ее? Электрошок, который ее парализовал? Ради взрыва? — решаю перейти на крик. — Она не знала, Цезарь! Никто из нас не знал ничего, кроме того, что мы пытались помочь друг другу выжить!       Цезарь садится чуть прямее и прикасается к моей руке в успокаивающем жесте, на что слышу цыканье со стороны Тринкет. — Мистер Мелларк, я вас понял. — Вот и хорошо, — снова принимаю серьезный беспристрастный вид, поправив расслабившийся галстук.       Цезарь ждет минуту, разглядывая меня. — А как насчет вашего ментора, Хеймитча Эбернети?       Принимаю суровый вид, чтобы показать, что именно от него я не ждал такого предательства. — Я не знаю, что было известно Хеймитчу. — Мог он быть частью заговора? — спрашивает Цезарь. — Он никогда не упоминал об этом, — коротко отвечаю я.       Цезарь продолжает настаивать. — А что подсказывает ваша интуиция? — Что ни мне, ни Китнисс не стоило доверять ему, — решаю завершить диалог. — Это все, что я могу сказать о своем отношении к произошедшему на Бойне.       Цезарь наклоняется ближе ко мне, взволнованный куда сильнее, чем я сам. После недолгих раздумий, он поднимает на меня глаза и продолжает интервью: — Уверен, что жителям Панема будет интересна ваша точка зрения о войне. Готовы ли вы дать огласку своей позиции? — О, я бы не стал называть войной локальные восстания, вызванные неверной трактовкой происходящего, — делаю глубокий вдох и жду, когда камера сменит ракурс, приблизившись к моему лицу. — Но я хочу, чтобы все, кто смотрит — неважно, на стороне Капитолия вы или мятежников — остановились всего на миг и подумали, что значат эти восстания и к чему могут привести. Сейчас еще рано называть происходящее войной, но это не значит, что она не дышит нам в спины. Подумайте о масштабах подобных действий. Вспомните о последствиях и примерьте их на наше время. Сражаясь друг с другом раньше, мы были близки к вымиранию. Теперь нас стало еще меньше. А наше положение — еще более бедное. Это именно то, чего мы хотим? Поубивать друг друга? В надежде на что? Что какой-то благородный род унаследует дымящиеся останки? Вы ждете перемен, но стоят ли они полного разрушения? — Я не очень… Не уверен, что понимаю, о чем вы… — говорит Цезарь. — Не требуется воевать друг с другом, Цезарь, — объясняю свою позицию подробнее, — чтобы прийти к прогрессу в стычке интересов между образовавшимися противниками. Также, как жители Дистриктов были услышаны Капитолием, также и мы хотим, чтобы повстанцы, а именно их верхушка, чью роль играет Дистрикт Тринадцать, услышали нас. Мы требуем, чтобы для восстановления спокойствия в Дистриктах и Капитолии, который послужит почвой для переговоров, разжигание вражды среди граждан было немедленно приостановлено. — То есть… вы взываете к разоружению? — спрашивает Цезарь. — Да. Я лично взываю к разоружению. Цезарь поворачивается к камере. — Что ж, благодарю вас, мистер Мелларк, за проясняющую происходящее беседу. Я лично очень надеюсь на то, что ваш призыв к мирному урегулированию будет услышан стороной мятежников, и в скором времени Панем вновь будет жить под мирным небом.       Коротко киваю в камеру, после чего она вновь возвращается к Цезарю. — Ежедневное включение подошло к концу. Желаю вам спокойствия и мира. Спустя короткую рекламную паузу, мы вернемся к основной программе.       Молча жму руку Цезарю после того, как камера выключается, и он оседает в кресле, и иду в сторону Эффи, уже получившую обратную связь от Президента. Она общается с ним через свой наушник, призывая рукой последовать за ней в то время, как сама слушает Сноу в своем устройстве.       Дойдя до автомобиля, она выключает наушник и, пустив меня в машину первым, закрывает за мной дверь, усаживаясь рядом. — Мистер Сноу доволен интервью. Сказал, что рад, что ты сделал открытое заявление с призывом сложить оружие. Обратная связь от Дистрикта Два положительная. По оценке аналитиков, до тридцати процентов повстанцев последуют за тобой в случае, если повесткой Капитолия станет реорганизация системы управления и снабжения Дистриктов. Повестка завтрашней встречи с Цезарем — отмена Голодных Игр.       Я чувствую подступивший голод и показываю Эффи на вывеску небольшого кафетерия. — Не предложишь мне кофе после интервью? — О! — женщина всплеснула руками. — Прости мою забывчивость. Сегодня волнуюсь, как никогда. Мы пропустили ланч. Все из-за Порции, которая ждала тебя во Дворце вместо телецентра. Спутала мне все карты. — Тогда давай придумаем, как закрыть этот вопрос поскорее. — Ты сейчас стоишь на втором месте в рейтинге популярности после Президента. Придется обедать только в охраняемом Дворце, — Эффи включает свой планшет. — К сожалению, ваши занятия с Министром Антонием я перенести не могу, поэтому могу лишь попросить его дать тебе пятнадцатиминутный перерыв в начале лекции, а не в середине. Тебе хватит этого времени? — Хватит, — пожимаю я плечами.       Эффи уже совершает вызов. — Джоанна, ланч номер три в учебный класс. Живо!       Нажимает на портрет министра и тараторит: — Министр Антоний, я надеюсь, вы войдете в наше положение. Первый день, и расписание совершенно сбилось. Не могли бы вы задержаться на ваше занятие буквально на пятнадцать минут? В ущерб экваторному перерыву, — Эффи довольно кивает и отключает наушник. — Все решено.