Я хочу к тебе (Перевыпускается)

21 глава

      Крик, пронзительный и громкий, раздался в тишине квартиры так внезапно, что ни Мирослав, ни Ваня, который спал в это время рядом с отцом, по началу не поняли, что происходит. Всполошенные и перепуганные, они почти одновременно подскочили на кровати и непонимающе переглянулись между собой. Недолго думая, Мирослав откинул одеяло и опустил ноги на пол, пытаясь наощупь всунуть их в домашние шлепанцы, которые, как назло, не хотели ему поддаваться. Наконец справившись с ними, он поднялся с кровати и уже было направился к входной двери, как вдруг остановился.       — Оставайся тут. Если что — я сам тебя позову, — тоном, не терпящим возражений, сказал мужчина, пытаясь унять нервную дрожь в голосе. — Ты понял меня?       Крик, доносившийся из соседней комнаты, к этому времени уже стих, но вслед за ним тут же послышались приглушенные стоны. Ваня, который все так же сидел на кровати, вцепившись пальцами в смятое одеяло, невидящим взглядом смотрел куда-то перед собой и, казалось, даже не слышал, что именно ему говорил отец.       — Ваня, ты меня понял? — повышая тон, спросил Мирослав.       Выйдя из оцепенения, мальчик рассеянно посмотрел на него и все же кивнул. Тяжело вздохнув, мужчина вышел в темный коридор и закрыл за собой дверь. Чем ближе он подходил к комнате сына, тем сложнее ему давался каждый шаг: ноги, будто налитые свинцом, не хотели отрываться от пола, и только беспокойство за друга давало Мирославу возможность контролировать их. Сердце его забивалось, а горло невольно перехватило удушающей судорогой: он не знал, что может увидеть за закрытой дверью, и это приводило его в состояние, близкое к истерике. Воспоминания о том дне, когда ему пришлось лицом к лицу встретиться с «темной» стороной своего друга, все еще жили в его памяти и тем самым заставляли настороженно относится к любым вещам, происходящим с ним.       Осторожно войдя в комнату Вани, мужчина не стал включать свет и первым делом направился к Тимуру, что продолжал стонать во сне. Несмотря на темноту, он отчетливо видел лицо друга, искаженное в гримасе ужаса, и от этого дышать ему становилось все сложнее — паника, казалось, успела достигнуть своего пика, и от этого оценить ситуацию адекватно Мирослав уже не мог. Он понимал, что Тимуру снится очередной дурной сон, но страх, неосознанный и беспричинный, так или иначе брал над ним верх, вынуждая его действовать совсем не так, как требовалось в сложившейся ситуации.       Опершись коленом одной ноги на край кровати, мужчина, немедля ни секунды, наотмашь ударил Тимура по щеке, надеясь таким образом немедленно прекратить то, что вызывало в нем такие яркие и, вместе с тем, неприятные чувства. Стоны тут же стихли, а лицо его друга в один миг приобрело удивленным и вместе с тем ничего не понимающий вид. Пытаясь отогнать остатки сонной одури, мужчина чуть привстал, опираясь на локоть, и свободной рукой провел по щеке, что пылала огнем после удара. Глаза его при этом то и дело норовили закрыться, но он, не желая вновь погружаться в сон, старался сфокусировать взгляд на Мирославе, что до сих пор стоял у него над душой и молчал.       — Блять, как мне все это надоело, — наконец сказал мужчина, присаживаясь на край кровати и устало потирая переносицу. — Когда это все закончится?       В явной растерянности Тимур присел рядом с другом и кинул беглый взгляд на наручные часы, которые показывали без двадцати минут четыре.       — Что вообще происходит? — глухо спросил он, натягивая на себя толстовку, а затем резко добавил: — И где Ваня?       — Он ко мне спать ушел ближе к полуночи, — небрежно махнул рукой Мирослав в сторону своей комнаты. — Ты уверен, что тебе самому не требуется помощь специалиста?       От внезапно заданного вопроса Тимур опешил. Чуть отодвинувшись от друга, он растерянно посмотрел на него и задал ему встречный вопрос.       — То есть, ты посреди ночи врываешься в комнату, где я сплю, отвешиваешь мне пощечину и после этого спрашиваешь о том, нужен ли мне специалист? Я правильно все понял?       — Абсолютно, только ты кое-что упустил из виду, — мрачно сказал Мирослав, поднимаясь с кровати. Подойдя к незашторенному окну, он положил ладони на подоконник и с некой отстраненностью стал наблюдать сквозь стекло за происходящим снаружи. — Тебе кошмар снова снился. Ты то кричал, то стонал. Нас с Ваней перепугал до смерти.       На какое-то время в комнате повисла гнетущая тишина. Тимур, силясь вспомнить, что же именно ему приснилось, сидел почти неподвижно и не отрывал взгляд от пола. Мирослав же молчал в ожидании хоть каких-то слов от друга. Возможно, никто из них так бы и не произнес ни слова в ближайшее время, но спустя всего пару минут скрипнула дверь, а вслед за этим в комнату вошел Ваня, одетый, как и всегда, в одну лишь футболку. Босыми ногами он прошел к своей кровати и осторожно сел на нее, кладя голову на плечо любимого человека.       — Сон плохой приснился? — едва слышно спросил мальчик, прикрывая глаза. Он, так же, как и все остальные, хотел поскорее лечь спать, но волнение за Тимура не позволяло ему этого сделать.       Поначалу мужчина ничего не ответил и только приобнял Ваню за плечо, но вдруг в голове его яркой вспышкой промелькнул отрывок дурного сна. В нем мальчик, одетый в одну лишь легкую футболку, сидел на лестничной клетке своего подъезда и горько плакал, опустив голову себе на колени. Руки его при этом безвольно свисали вдоль тела, а спина то и дело вздрагивала от частых всхлипываний. Не понимая, что происходит, мужчина сел рядом с ним и предложил ему вернуться домой вместе, но тот, вместо того чтобы согласиться, протянул безжизненную руку вперед и дотронулся мертвенно ледяными пальцами до его кожи. Что было дальше, Тимур вспомнить уже не мог, но ощущение надвигающейся беды теперь не покидало его ни на минуту.       Чувствуя нехватку воздуха, мужчина отстранился от Вани и спешным шагом подошел к окну, в надежде, что свежий морозный воздух поможет ему успокоиться, но, увы — этого не произошло. Дыхание его стало совсем тяжелым, ноги стали подкашиваться, из-за чего ему пришлось сильнее опираться на подоконник, чтобы не упасть.       — Да еб твою мать, — с горечью произнес Мирослав, бросая обеспокоенный взгляд на сына. Тот хотел было встать с кровати, чтобы подойти поближе к Тимуру, но передумал, когда отец жестом приказал ему оставаться на прежнем месте. — Вань, включи свет, пожалуйста.        Когда мрак, стоявший в комнате, рассеялся, мужчина помог другу сесть, придерживая того за плечи. Не в силах держать себя в руках, Тимур склонил голову к коленям так же, как сделал Ваня в его сне. Обхватив лицо ладонями, он мерно покачивался из стороны в сторону, безуспешно пытаясь успокоиться.       — Тим, поднимись и назови мне пять предметов в комнате, — спокойно сказал Мирослав, чуть похлопав друга по спине. Тот, пусть и не сразу, но все же поднялся, стараясь при этом не смотреть ни на Мирослава, ни — тем более — на Ваню. Чувство стыда и вины перед мальчиком прожигало его насквозь, заставляя вновь и вновь возвращаться к одной и той же навязчивой мысли: «Я испортил его жизнь. Я не должен был подпускать его так близко».       Обведя взглядом комнату, Тимур понял, что не может ни за что зацепиться. Все словно слилось в одну сплошную, смазанную картину. Приложив немалые усилия, он разглядел оставленную Ваней на столе кружку — ту самую, из которой он больше всего любил пить чай.       — Кружка, — хрипло произнес мужчина, чувствуя, как тяжело ему дается каждое произнесенное слово.       — Цвета какого? Что на ней изображено? — сохраняя прежнее спокойствие, спросил Мирослав.       — Белая. Лиса.       — Хорошо. Еще называй.       Тимур попытался сделать глубокий вдох, но снова безуспешно. Тошнота, уже подступавшая к горлу, только усугубляла ситуацию, как и резко подскочивший пульс, из-за которого в висках неприятно пульсировала кровь. Собравшись с силами, он вновь стал обводить комнату взглядом и, как назло, именно в этот момент встретился глазами с Ваней, в лице которого сейчас читались лишь бессильное отчаяние и испуг. Не выдержав, мужчина отвел взгляд первым и выпалил первое увиденное им.       — Фотография в рамке. Ваня и ты.       Мирослав, одновременно с сыном, посмотрел в сторону того же стола, на котором в самой простой черной рамке стояла их совместная фотография. На ней маленький Ваня сидел на руках у отца и смеялся, потому что за пару секунд до того, как щелкнул затвор камеры, Тимур скорчил ему смешное лицо. Фотография эта была сделана на залитой солнцем кухне, прямо во время завтрака, после которого они втроем отправились на прогулку по лесу, что находился в десяти минутах ходьбы от дома. Подобное мужчина хорошо помнил и по сей день, потому что не было в его жизни более счастливых и радостных дней, нежели тех, которые он проводил вместе с родными ему людьми.       — Ваня смеется, у него в руках маленькая ложка. Ты улыбаешься, смотря на него, и крепко прижимаешь к себе.       Проговаривая это вслух, Тимур постепенно успокаивался. Дыхание его становилось более ровным, тошнота отступала, а страх смерти, беспричинный и неконтролируемый, сменился уже вполне объяснимым страхом перед бедой, которая, как казалось мужчине, могла настигнуть ничего не подозревающего Ваню в любой момент. Усталость в один миг навалилась на Тимура тяжелым грузом, и он, расстроенный и изнеможденный, не говоря ни слова, прилег на кровать, устремив взгляд стеклянных глаз в окно.       — Эй, ты куда? — обеспокоенно спросил Мирослав. — Тебе совсем хуево или че?       — Мне лучше, все нормально, — глухо отозвался мужчина, а затем добавил: — Спасибо тебе.       — Ты уверен, что все прошло? Может нам всем лучше в гостиной лечь?       — Не нужно, мне правда лучше.       — Как знаешь. Вань, ты ко мне досыпать пойдешь или с Тимом останешься?       Услышав вопрос, мальчик виновато потупил взгляд и на какое-то время замолчал, взвешивая свое решение. С одной стороны, ему не хотелось оставлять Тимура одного после всего, что произошло с ним всего за одну ночь. Но с другой же, он просто не мог отказать отцу. Прошлым вечером, когда они помирились и легли спать вместе, в его душе затеплился проблеск надежды на то, что со временем их отношения станут такими же, как и раньше; что теперь, когда они вновь смогли сблизиться, все будет иначе. Однако теперь, когда мальчику приходилось выбирать между двумя любимыми ему людьми, в душе его поселилось сомнение относительно предполагаемых перемен во взаимоотношениях с отцом. Сейчас любое действие могло отдалить родителя, заставить вернуть все на прежние места, а допустить этого Ваня не мог. Он нуждался в его любви, нуждался в его заботе и ласке. И больше всего он нуждался в ощущении безопасности и нужности, которые можно было обрести только рядом с ним.       Не зная, как поступить правильно, мальчик в отчаянии посмотрел на Тимура. Тот еще не спал, но лежал с закрытыми глазами. Словно почувствовав на себе чужой взгляд, он вновь открыл их и улыбнулся Ване — сочувственно и нежно, вызывая в нем при этом искреннее чувство благодарности за понимание.       — Солнышко, мне кажется тебе лучше лечь с папой. Я боюсь, что мне снова может что-то присниться, а ты и так за меня перепугался сегодня.       — Ты уверен? — виновато спросил Ваня, присаживаясь на пол рядом с кроватью и кладя голову на ее край.       — Уверен, — мягко сказал Тимур, проводя рукой по волосам мальчика. — Спокойной ночи, малыш.       Спустя пару минут все снова разошлись по комнатам. Устроившись у отца под боком и обняв подушку двумя руками, Ваня почти тут же уснул, а вслед за ним уснул и Мирослав, голова которого уже едва ли могла нормально функционировать после тяжелого дня и не менее тяжелой ночи. Единственным же человеком, так и не нашедшим покой в мире сновидений, был Тимур. Дурные мысли одолевали его до самого утра и отпустили лишь за полчаса до первого прозвеневшего будильника. Сон, внезапно настигший его в полшестого утра, ожидаемо был поверхностным и прерывистым: периодически просыпаясь, чтобы проверить время, мужчина снова проваливался в беспокойную дрему, от которой вся его кожа покрывалось холодным, липким потом, а тело, измученное и бессильное, то и дело вздрагивало, словно от вновь приснившегося кошмара.       Так и не успев толком выспаться и отдохнуть, Тимур поднялся с кровати ближе к шести часам утра. Голова его нещадно болела, а тяжелые веки так и норовили опуститься. На автомате натягивая на себя одежду, он вдруг поймал себя на мысли, что даже не помнит, какой сегодня день недели.       «Среда, — напомнил самому себе Тимур спустя время, — сегодня среда».       Пытаясь собраться с мыслями и настроиться на рабочий день, мужчина время от времени прислушивался, в надежде услышать какие-либо звуки со стороны соседней комнаты. Мирослав с Ваней все еще спали и вставать в ближайшее время не собирались. Тимура же такой расклад не устраивал: чувствуя острую необходимость в разговоре с другом, он готов был на все, чтобы тот выслушал его именно здесь и сейчас, и потому, закончив со сборами, сразу же направился к нему в комнату.       Уже в ней мужчина чуть было не отказался от своей затеи, а всему виной была картина, открывшаяся его взору. Ваня, который в эту минуту напоминал скорее маленького ребенка, нежели шестнадцатилетнего подростка, мирно спал, положив голову на плечо отца. Колени его при этом были прижаты к животу, что делало его еще более беззащитным и хрупким. Сам же Мирослав, позабыв во сне обо всех ссорах с сыном, прижимал его к себе со всей нежностью и любовью, даря то тепло, которого так не хватало мальчику в обычной жизни. Несмотря на то, что нарушать сложившуюся идиллию было для Тимура настоящим преступлением, он все же решил довести начатое до конца и разбудить друга, чтобы серьезно поговорить с ним о Ване и его с ним взаимоотношениях.       Осторожно подкравшись к кровати, мужчина коснулся пальцами плеча Мирослава и стал не сильно, но настойчиво раскачивать его тело из стороны в сторону. И только окончательно отчаявшись разбудить крепко спящего друга, он вдруг заметил, как тот приоткрыл глаза и устремил на него ничего непонимающий взгляд.       — Мир, вставай. Мне поговорить с тобой нужно.       Все еще не понимая, что происходит, Мирослав потянулся и кое-как привстал на кровати, осторожно вынимая руку из-под головы сына. Сейчас он едва ли помнил о том, что произошло этой ночью, а потому присутствие Тимура вызывало в нем скорее недоумение, нежели недовольство.       — Тебе чего? — хриплым ото сна голоса спросил он, изо всех сил стараясь держать глаза открытыми.       — Поговорить. Это касается Вани.       — Блять, ты нашел время, конечно, — раздраженно прошептал Мирослав, приглаживая растрепавшиеся во сне волосы. — До вечера не подождет?       — Нет, не подождет, — твердо ответил Тимур. — Я работать не смогу нормально, если сейчас с тобой не поговорю.       Недовольно закатив глаза, Мирослав все же выбрался из-под одеяла и, не говоря ни слова, вышел из комнаты. Встретившись с Тимуром уже на кухне, он не упустил момента, чтобы снова одарить того хмурым взглядом и напомнить ему о том, почему людей не будят в шесть часов утра для серьезных разговоров.       — Какой же ты конченный, — ни с того, ни с сего выдал свой вердикт он, доставая из пачки первую утреннюю сигарету. — Скажи мне, вот что с тобой не так?       — У меня на душе неспокойно после того сна, — не обращая внимания на только что сказанное другом, начал Тимур. — Словно должно произойти что-то нехорошее. С Ваней.       — Ты хуйню какую-то несешь, — раздраженно сказал Мирослав и затянулся сигаретой.       — Нет, Мир. Это ты хуйню делаешь, — сказал мужчина, присаживаясь на стул. — Своими действиями ты делаешь хуже и себе, и ему. Он не просит от тебя много, всего лишь немного любви и понимания. Нельзя на протяжении стольких лет быть заботливым и внимательным родителем, а потом в один момент оттолкнуть от себя собственного ребенка, оправдывая это тем, что ты от него устал.       Не в силах сдержать эмоции, рвущиеся наружу, Мирослав резко подскочил со своего места и ударил рукой по шкафу.       — Да что ты говоришь! — язвительно воскликнул он, смотря на Тимура с усмешкой. — А что же ты про себя то ни слова не говоришь? А? Про свой вклад в воспитание Вани? Он благодаря тебе никогда не сможет жить нормальной жизнью! Когда-то ты привязал его к нам, буквально оторвав от внешнего мира, а теперь, вместо того чтобы осознать свои ошибки и попытаться их исправить, винишь во всем меня. Так проще, да, блять?       — Я понимаю, что виноват. И перед тобой, и перед Ваней. Но Мир, просто послушай меня.       — Отъебись, че тебе нужно от меня? — с надрывом крикнул мужчина, махнув в воздухе рукой, в которой все еще тлела непотушенная сигарета. — Я вечно хуевый у вас, зато вы святые! Идите вы нахуй оба, хватит ебать мне мозги.       Поняв, что спокойного разговора с Мирославом уже не получиться, Тимур поднялся со стула и молча направился в сторону прихожей, но не успел толком дойти до двери, как тот нагнал его и схватил за руку.       — Тим, пожалуйста! — в слезах закричал мужчина, пытаясь остановить друга. — Не уходи, я прошу тебя! Блять, ну почему все так? Не оставляй меня!       Пытаясь вытащить свою руку из руки Мирослава, Тимур не мог думать ни о чем, кроме того, что рядом с ним ощущает себя абсолютно беспомощным, а в некоторых моментах еще и сумасшедшим. Он не мог объяснить даже самому себе почему же он, взрослый человек, не может найти способа решить те или иные конфликтные ситуации без подобных эксцессов. Все его слова моментально переворачивались с ног на голову, любые попытки успокоить немедленно пресекались, а игнорирование происходящего и подавно усугубляло и без того плачевное положение дел. Все это, от раза к разу, заставляло мужчину сомневаться в собственной адекватности.       Руку Тимура Мирослав так и не отпустил, вцепившись в нее с таким остервенением, что та онемела. Всхлипы, сдавленные и горестные, с каждой минутой казались все более неестественными и жуткими в гнетущей тишине квартиры. Ожидание каких-либо действий от друга превратилось для Тимура в настоящую пытку и спустя время ему, малодушно, захотелось выдернуть руку и сбежать подальше из дома, который когда-то был для него местом, в которое хотелось возвращаться. Немалых усилий для него стоило оставаться на месте, не предпринимая больше никаких попыток уйти, и ждать того, что может произойти уже в следующую минуту.       — Что мне еще нужно сделать, чтобы ты полюбил меня? — придушенным от слез голосом наконец спросил Мирослав, отпуская руку своего друга. В вопросе его было столько глухого отчаяния и невысказанной боли, что сердце Тимура тут же защемило от тоски. — Просто скажи, что?       Потеряв всякую надежду на то, чтобы уйти из дома со спокойной душой и без чувства вины, Тимур тихо выругался и опустил на пол рюкзак, что до сих пор держал в свободной руке. Подойдя к Мирославу почти что вплотную и предусмотрительно избавившись от несчастной сигареты, которая к этому моменту успела потухнуть, он взял его руки в свои. Смотря ему прямо в глаза, он долгое время стоял почти неподвижно и лишь изредка уводил взгляд в сторону, опасаясь, что в любой момент сюда может заглянуть Ваня. Убедившись, что мальчик еще спит, Тимур сделал то единственное, что могло избавить его от лишней головой боли в виде друга, который до сих пор не мог разобраться с собственными чувствами, мучавшими их двоих, и мальчика, который мог услышать далеко нелицеприятную правду от собственного отца и разочароваться в нем окончательно.       Прикрыв ладонью рот Мирослава, он на секунду задержал взгляд на его глазах, выражающих непонимание и некое подобие горького презрения, а затем, закрыв свои глаза, коснулся губами собственной ладони.       — Я люблю тебя, Мир. Так же сильно, как и Ваню, но по-другому. Прости.       Осторожно убрав руку от лица друга, Тимур, не в силах больше находиться рядом с ним, поспешно оделся и вышел из квартиры.       Оставшись наедине с невыносимой болью, которую ему оставил после себя Тимур, Мирослав думал лишь о том, что хотел бы исчезнуть раньше, чем ему снова придется смотреть в его глаза.       

***

      — Мария, послушайте меня, пожалуйста, — в который раз сказал Тимур, устало потирая переносицу. — С тем, что мы имеем, я просто не могу позволить вам рожать естественным путем. Стоит учитывать, что проблема не только в том, что у вас узкий таз, но и в том, что ребенок сам по себе крупный. Уже одно это зачастую является показанием для кесарева сечения. К тому же…       Светловолосая женщина лет тридцати с небольшими, сидевшая с противоположной стороны стола, не дала мужчине закончить, жестом прервав его речь.       — Тимур Дамирович, вы же понимаете, что в любой момент я могу разорвать контракт с вами и обратиться к врачу, готовому учесть мои пожелания относительно родов? Уж вам ли не знать, что в Москве достаточно профессионалов своего дела, чтобы не тратить больше ни свое, ни ваше время.       Тяжело вздохнув, мужчина откинулся на спинку компьютерного стула и скрестил руки на груди. Думая о том, что рабочий день начинается крайне паршиво, он положил перед собой обменную карту своей пациентки, но открывать ее не стал — в этом попросту не было никакого смысла. Он и так знал все, что ему было необходимо для вынесения окончательного решения.       — Речь идет не о нашем контракте, а о вашем здоровье и здоровье вашего ребенка, — как бы между прочим напомнил Тимур. — Риски, на которые вы готовы пойти, абсолютно не оправданы. Асфиксия плода, вызванная его застреванием в родовых путях, травматизация мягких тканей родовых путей и плода, инфицирование, летальный исход — все это не пустые слова, а реальные угрозы жизни и здоровью. Любой квалицированный, опытный врач скажет вам, что кесарево сечение в данной ситуации единственный возможный вариант родоразрешения.       — Я вас поняла, — сказала женщина, протягивая руку через стол. — Можно, пожалуйста, карту? Да, спасибо, — аккуратно положив ее в сумку, она поднялась со стула и, пригладив легким движением руки темно-синие брюки строгого фасона, подвела черту под разговором: — Пожалуй, нам не о чем с вами больше разговаривать. Всего вам хорошего, Тимур Дамирович.       Не успел мужчина и слова сказать, как та вышла из кабинета, громко хлопнув дверью на прощание.       Привыкший к подобным выходкам своих пациенток, Тимур лишь покачал головой и взял со стола телефон, чтобы проверить входящие сообщения. С тех пор, как он уехал из дома, тревога его продолжала нарастать, не давая ему расслабиться ни на минуту. Ему казалось, что в любой момент с Ваней может произойти беда, а потому испытывал повышенную потребность в том, чтобы контролировать его, пускай даже и с рабочего места. Так как никаких сообщений от мальчика не приходило, Тимур сразу проверил диалог с Мирославом, но в нем так же не обнаружилось ничего нового. Встревоженный отсутствием каких-либо новостей, он старался успокоить себя тем, что они все еще спят, а потому не выходят на связь, но получалось у него это крайне скверно. В конце концов, отложив телефон на край стола, он решил уйти с головой в рабочую рутину, но и здесь его ждал малоприятный сюрприз.       Неожиданно зазвонивший стационарный телефон заставил Тимура отвлечься от административных забот и сместить свое внимание на заботы врачебные.       — Тимур Дамирович, здесь роженица поступила, интервал схваток пять минут, раскрытия нет. По КТГ идет замедление сердцебиение плода во время схваток. Посмотрите? — будничным тоном спросила медсестра приемного отделения, в то время как на заднем плане у нее не переставая стонала только что поступившая женщина.       В очередной раз выругавшись про себя, Тимур отложил в сторону рабочие документы.       — Посмотрю, — вздохнув, ответил он. — Ты пока оформляй ее, потом в родблок поднимешь — я туда подойду.       Повесив трубку, мужчина в последний раз проверил входящие сообщения и, не обнаружив ни одного нового, нехотя поднялся со стула. Закрывая за собой дверь кабинета, он поймал себя на мысли, что смирение с неизбежным настигло его даже раньше самой беды, явно опережающей его на несколько шагов.       

***

      Проснувшись ближе к обеду в кровати отца, Ваня первым делом окинул взглядом комнату и подтвердил свои опасения — в ней, кроме него, никого не было. Боль, пронзившая и без того израненное сердце мальчика, заставила его задыхаться от чувства собственного бессилия и отчаяния. Засыпая рядом с отцом, он успокаивал себя мыслями, что уже утром они проснутся вместе: что отец, еще совсем сонный и от того недовольный, прижмет его к себе, что он укроет одеялом его голые ноги и, конечно, спросит у него, что он будет есть на завтрак. Он твердил себе, что отныне все будет иначе, в надежде, что все действительно будет так. И теперь, когда с восходом солнца все его воздушные замки вновь обратились в прах, ему ничего не оставалось делать, кроме как душить в себе подступающие рыдания, готовые в любую минуту вырваться из него бурным потоком нестерпимой боли и невысказанной обиды.       Не умея гасить в себе разрушающие все на своем пути эмоции, мальчик вскочил с кровати и принялся нервно расхаживать по комнате. Глухая злоба, что переполняла его в эту минуту, выжигала все на своем пути дотла и не оставляла ему никакой возможности не делать тех глупостей, о которых он впоследствии обязательно пожалеет. Не отдавая себя отчет в своих действиях, Ваня схватил первую попавшуюся под горячую руку вещь и бросил ее в стену. Та, звонко ударившись об нее, упала на пол, и на некоторое время в комнате вновь воцарилась тишина, но затем вбежал Мирослав, и от тишины этой не осталось и следа.       — С утра уже истерики устраиваешь? — на повышенных тонах спросил он, остановившись в дверях комнаты. — Самого не заебало это все?        От крика отца мальчик тут же затих. Подобное поведение родителя не только причиняло ему боль, но и заставляло цепенеть от страха. Привыкший с самого детства к любви и ласке, он до сих болезненно реагировал на любое проявление агрессии в его сторону, и потому сейчас, чувствуя враждебность, исходящую от отца, закрывался в себе, стараясь таким образом свести ее на нет.       — Я встал, тебя нет… — начал было Ваня, но его тут же перебили.       — И что с того? Даже пятилетние дети так себя не ведут! У тебя ног нет до кухни дойти? — уже более спокойно спросил Мирослав, заметив страх, застывший в глазах сына.       — Просто ты всегда ждешь, когда я встану и только потом встаешь сам.       Подойдя к сыну, мужчина небрежно взлохматил его волосы и притянул к себе.       — Как же меня порой раздражает, что ты, вместо того чтобы спросить что да как, делаешь какие-то свои выводы, — честно признался Мирослав, нежно поглаживая Ваню по спине. — Меня твой долбоеб в шесть утра поднял поговорить, я с тех пор и не ложился. Изредка только заходил, чтобы тебя проверить.       Слова отца смогли исцелить душу мальчика, и тот вдруг почувствовал безграничный прилив спокойствия. Находясь в объятиях родителя, он больше не чувствовал себя ненужным и брошенным, и, что самое главное, нелюбимым. Но даже при всем хорошем, оставалась одна вещь, которая не давала ему покоя — неуверенность в искренности отца.       — Ты правда меня любишь?       Чуть отстранившись, Мирослав положил руки на плечи Вани и внимательно посмотрел на него. Вопрос, который на первый взгляд не казался чем-то из ряда вон выходящим, по-настоящему взволновал мужчину и позволил ему увидеть то, что до сих пор не бросалось ему в глаза. Абсолютно потерянный и напуганный, его сын стоял сейчас рядом с ним и хватался за него так, словно он в любой момент мог покинуть его. Чувство вины и стыда перед мальчиком встали болезненным комом в горле мужчины, что из последних сил сдерживал нахлынувшие в один миг эмоции.       — Правда люблю, — тихо сказал Мирослав, снова притягивая сына к себе. — Пойдем завтракать?       Уже сидя на кухне, Ваня не переставая думал о том, как пройдет этот день. Куда они с отцом могут пойти? Что будут делать дома, придя с прогулки? А там еще и Тимур приедет… Настроение мальчика становилось лучше с каждой минутой. Все снова было по-прежнему, и у него наконец появилась возможность выдохнуть. Все происходящее в последний месяц напоминало ему марафон, в котором он без оглядки бежал к финишу, чтобы в конце концов получить свой долгожданный и вымученный «приз» в виде отцовской любви. Теперь, достигнув первоначальной цели, Ване больше не о чем было беспокоиться — все снова возвращалось на круги своя, и от этого на душе его вновь стало светло и радостно.       Зачерпывая ложкой очередную порцию каши, которая сегодня казалась особенно вкусной, мальчик решил непременно поинтересоваться у родителя о его планах на предстоящий день, но не столько из интереса, сколько из вежливости. Он и так наперед знал, что этот день они проведут вместе, а уж где и как — уже не так важно.       — Пап, у тебя какие планы на день? — спросил Ваня, наблюдая за тем, как увлеченно его родитель отмывает и без того чистую плиту.       — К Деме съездить нужно сегодня. А что? — как ни в чем не бывало ответил Мирослав, даже не повернувшись к сыну.       — Ну… Может и я с тобой? А то вчера не получилось с ним толком побыть, он же уснул.       Закончив с плитой, мужчина достал телефон и посмотрел на время.       — Давай в следующий раз? Мне уже выходить скоро, да и к тому же я планировал один сегодня съездить.       Чувствуя, как учащается пульс и немеет тело, Ваня сидел, глупо уставившись в стол, на котором все еще стояла тарелка с овсянкой. Той самой, которая казалась ему невероятно вкусной всего пару минут назад. С отвращением отставив свой завтрак на середину стола, он вдруг поднял полные слез глаза на отца и тихо, едва слышно, спросил:        — Почему ты не можешь хотя бы один день побыть со мной?       Раздраженно выдохнув, Мирослав откинул в раковину недомытую чашку и резко повернулся к сыну.       — Почему ты не можешь хотя бы день не заебывать меня? — закричал он так громко, что мальчик вздрогнул. — Мне все это нахуй не надо, и без тебя проблем хватает!       — Я не заебываю тебя…       — А что ты делаешь? Каждый раз, когда я пытаюсь с тобой сблизиться — ты начинаешь прогибать меня под себя. Туда не ходи, будь со мной, делай это. Я взрослый человек и сам решу, что мне и когда делать!       Из-за страха, сковавшего все тело, Ване ничего не оставалось делать, кроме как сидеть на прежнем месте, опустив глаза в пол, и сдерживать тихие всхлипы, чтобы не разозлить отца пуще прежнего.       Мирослав же, перейдя какую-то невидимую черту, уже не мог остановиться, и потому в конечном счете стал говорить то, о чем в нормальном состоянии не посмел бы даже подумать.       — Заебало твое вечное нытье, твои капризы детские, истерики. Ты, блять, невыносим! Я домой уже возвращаться не хочу после работы. Как представлю, что ты снова мне мозги выносить будешь — сразу хочется в подсобке на ночь остаться, лишь бы не с тобой в одной квартире.       Закрыв лицо руками, мальчик продолжал слушать то, что слушать было не столько больно, сколько невыносимо. Внутренняя дрожь в его теле продолжала нарастать, а всхлипывания в один миг превратились в горестные завывания, от которых Мирослав вновь смог очнуться и прийти в себя.       — Вань, ну че ты… — неуверенно и боязливо начал он, резко сменив тон на более мягкий. — Я не хотел. Боже, блять, я такой мудак. Прости меня. Малыш…       Присев рядом с сыном, мужчина осторожно коснулся пальцами плеча, что ходило ходуном от неудержимого плача. Чувствуя искреннее раскаяние за свои слова, он стал лихорадочно думать над тем, как исправить ситуацию.       — Я люблю тебя. Мне жаль, что все так. Я правда пытаюсь наладить все, только не получается нихера. Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше?       Вопреки ожиданиям Мирослава мальчик молчал. Он хотел, действительно хотел ответить отцу, но душившие его слезы попросту не давали этого сделать. В конце концов, расценив молчание сына, как обиду, мужчина вновь почувствовал прилив раздражения и слепой ненависти к собственному ребенку.       — Да иди ты нахуй, — со злостью бросил Мирослав, вскакивая со стула. — Это Тимур вечно тебе все позволяет и твои закидоны терпит, а мне это нафиг не надо. Я только и делаю, что бегаю вокруг тебя, пацана шестнадцатилетнего, чуть ли в жопу тебя не целую, и ради чего? Чтоб ты потом еще носом крутил — «все не так, все не эдак»?       Находясь в состоянии, близком к настоящей истерике, Ваня поднялся со стула вслед за отцом. Лицо его покраснело и опухло от слез, плечи то и дело вздрагивали от нервной икоты, а руки, которые била крупная дрожь, крепко прижимались к груди. Не понимая, что ему еще нужно сделать для того, чтобы все наладить, он распахнул руки и с отчаянием в глазах посмотрел на родителя, надеясь, что тот поймет его без слов.       Все, что ему было нужно — это немного тепла, которое вполне могли дать ему простые объятия родного человека.       Сердце же Мирослава на простую просьбу сына не откликнулось. Смотря на Ваню взглядом, полнившимся равнодушием, он продолжал стоять на прежнем месте, испытывая при этом некое удовлетворение от возможности «наказать» мальчика, пусть даже и таким образом.       — Пап, ну пожалуйста, — тихим, срывающимся голосом взмолился Ваня, еле стоя на подкашивающихся ногах.       Ответа от Мирослава не последовало, поэтому уже в следующую секунду мальчик попытался обнять его сам.       — Отвали, — сквозь зубы сказал мужчина, отталкивая от себя сына.       — Папа, ну пожалуйста, — сквозь горькие рыдания умолял Ваня, вытягиваясь всем телом вверх и подаваясь вперед. Он уже не мог контролировать себя — эмоции, сильные и мучительные, взяли над ним полный контроль, и унять их уже не представлялось возможным. — Пап! Ну обними, прошу тебя! Папа!!!       Срываясь на нечеловеский крик, мальчик стал топать босыми ногами по полу, прыгать на одном месте и заламывать руки за головой. В один момент он и вовсе начал царапать себе лицо, оставляя на нем красные полосы с выступающими на ними каплями крови. Крик его к этому моменту давно перешел в один сплошной вопль, в котором изредка еще можно было уловить неразборчивые просьбы, относящиеся к отцу. Тот, к слову, стоял все так же неподвижно и продолжал смотреть на сына с явной насмешкой в глазах.       Наконец, выбившись из сил и сорвав голос, Ваня остановился и начал жадно глотать воздух. Перед глазами у него все плыло, руки дрожали уже настолько сильно, что их приходилось крепко прижимать к себе. Но даже после всего, что произошло, в сердце мальчика все еще теплилась надежда на то, что отец сжалится над ним и даст ему хоть немного той любви, которая была так необходима ему.       — Знаешь, Тим все-таки был прав, — с усмешкой вдруг сказал Мирослав, делая шаг в сторону мальчика. — Тебе действительно лечиться нужно. Не понимаю, зачем я вообще забрал тебя тогда, шестнадцать лет назад.       Тишина, возникшая после слов мужчины, сгустилась подобно грозовым облакам перед бурей. И в этой самой тишине Ваня сделал первые неуверенные шаги в сторону своей комнаты. Звенящая пустота внутри него стала настолько невыносимой и бескрайней, что на мгновение ему показалось, что он достиг той самой точки отчаяния, из которой не было пути назад. Тело его словно парило над полом — он больше не чувствовал его, точно так же, как он не чувствовал и боли, которая притаилась где-то в глубинах его сознания и выжидала удобный момент для того, чтобы выйти.       В помутненном состоянии мальчик все же дошел до своей комнаты и без сил лег на пол. Вслушиваясь в собственное дыхание, он бездумно водил пальцами по ламинату, концентрируя все свое внимание на звуке, который он издавал. Никаких мыслей, никаких чувств: все в его душе стихло, замолчало, а может и вовсе умерло — об этом Ваня уже не думал. Лишь лежал тихо на полу, изредка смаргивая одинокие слезы, и невидящим взглядом смотрел на свою неестественно бледную руку с грязно-желтыми синяками, оставленными им самим же во время прошлой истерики.       Сердце его хоть и продолжало биться, но уже как-то нехотя, слабо. Абсолютно бессмысленно для него самого. Все вокруг в одну минуту стало серым и блеклым, а все мечты и желания — пустыми. Он уже и сам не понимал, а стоит ли продолжать, если незачем. Отец, который являлся главной опорой в его жизни, отказался от него. Тимур, который и так находился на грани, мог в любой момент уйти от него вслед за другом. Психическое расстройство, диагностированное совсем недавно, тяжело поддавалось лечению, и не оставляло ему никаких шансов со временем найти человека, способного дать ему желание жить дальше. Творчество? С ним у мальчика и вовсе давно разошлись пути.        Представляя из себя не более, чем пустую оболочку без чувств и эмоций, Ваня более не видел смысла в том, чтобы оттягивать неизбежное. Сегодня, завтра, через неделю или через пятьдесят лет — есть ли разница когда, если все, что делало его живым человеком безвозвратно ушло? Да и стоило ли противиться тому выбору, который в данный момент жизни казался ему единственным верным? Мальчик не знал. Последние свои силы он потратил на то, чтобы перевернуться на спину и найти глазами антидепрессанты, выписанные ему всего неделю тому назад. На размышления о вечном и сожаление о неизбежном у него их уже не оставалось.       Поднявшись с пола, мальчик подошел к своему столу и стянул с него таблетки. Равнодушно повертев картонную коробку в руках, он все же решился достать из нее два серебристых блистера, один из которых уже был наполовину пуст. Оставалось ровно пятнадцать таблеток, которых, по расчетам Вани, должно было хватить на задуманное. Выдавив оставшиеся пять из первой упаковки, он вдруг остановился и бросил взгляд на телефон, что лежал на системном блоке компьютера. Размышляя над тем, стоит ли написать пару прощальных строк Тимуру или лучше уйти по-английски — не прощаясь, он все не переставал крутить в руках второй блистер, словно и вовсе сомневаясь в собственном решении. Но, в конце концов, оба решения были приняты окончательно и бесповоротно. Мальчик знал, что напишет мужчине свое последнее сообщение, точно так же, как знал и то, что закончит свое бессмысленное существование прямо сейчас и ни часом позже.       Положив таблетки на стол и забрав телефон с системника, Ваня сел на аккуратно застеленную кровать и стал думать над тем, какие слова были бы уместны для сообщения, после которого в их с Тимуром диалоге наступит абсолютная тишина. Спустя пару минут пальцы его — неуверенно и медленно — стали набирать текст, от которого по щекам его, одна за другой, стали стекать слезы.       «Тима, привет. Извини, что я пишу тебе это в то время, когда ты на работе. Другого шанса у меня уже не будет, поэтому и выбора у меня нет.       Спасибо тебе за всю ту любовь, что ты дарил мне на протяжении стольких лет. Я знаю, что не заслужил ее, точно так же, как не заслужил и тебя. Прости меня за все.       Мне бы так хотелось обнять тебя напоследок. Забраться к тебе на колени, как в детстве, уткнуться носом тебе в шею и просто лежать, пока что ты гладишь меня по голове, напевая еле слышно ту самую песню, которую ты всегда пел мне перед сном. Но я знаю, что если позволю себе это сделать, то уже никогда не решусь сделать задуманное.       Мне очень жаль, что все так. Я не хочу доставлять боль ни тебе, ни папе, но так уж получилось, что придется сделать это снова.       Не плачьте обо мне, ведь я действительно хотел этого. По крайней мере теперь мне больше не будет больно.       Я люблю вас. Простите меня за все плохое».       Не перечитывая получившееся сообщение, мальчик отправил его и откинул телефон в сторону. Осторожно поднявшись с кровати, он подошел к столу и сделал то, что провело черту между прошлой жизнью и полной неизвестностью.       Только вот бросаясь в пропасть, Ваня не подумал о том, что вслед за собой потянет всех, кто любил его и кого любил он.       

***

       В свой кабинет Тимур зашел уже спустя два часа. Измученный и уставший после тяжелых родов, он хотел только спокойствия и тишины. Несмотря на то, что работал в роддоме он уже ни один год, каждый подобный случай заставлял его сомневаться в том, что та профессия, на которую он учился семь лет, действительно подходит ему. Неуверенность в собственных силах каждый раз заставала его врасплох именно тогда, когда ситуация требовала от него быть собранным и выдержанным. И кто знает, чем бы могло это обернуться, если бы не внутренний стержень, позволяющий мужчине вовремя брать себя в руки и делать то, что от него требуется.       Переживания за рожениц так же отнимали львиную долю его сил. Сколько бы Тимур не твердил самому себе, что нельзя пропускать через себя чужую боль — все было тщетно. Он всегда искренне сопереживал женщинам, проходившим через мучительную боль схваток, а также всегда разделял с ними как радость от долгожданного появления малыша на свет, так и горе от его потери. Помимо этого, мужчину часто мучало чувство вины, порождавшее множество вопросов, на которые никогда не находилось ответов.       «А сделал ли я все, что было в моих силах?»       «Мог ли я повлиять на то, что произошло?»       «Был бы ребенок, погибший в родах, жив, если бы роды принимал не я?»       И, хотя головой он понимал, что не все в этой жизни ему подвластно, сердце его продолжало твердить обратное.       То же самое было и в отношениях с Ваней. Мужчину не покидало чувство, что он не справляется с той ответственностью, которую когда-то взял на свои плечи. Раньше, когда мальчик был еще совсем ребенком, он часто ловил себя на мысли, что его преследует один и тот же страх — потерять его. Вставая посреди ночи, он шел в детскую, чтобы проверить дышит ли он. Уходя рано утром на учебу, он напоминал Мирославу о том, что за мальчиком нужен глаз да глаз и его ни в коем случае нельзя оставлять одного, даже в пространстве квартиры. Изо дня в день Тимур делал все возможное, чтобы обезопасить Ваню и уберечь его от всех невзгод этой жизни, но тревожные мысли так или иначе все равно настигали его. Где-то на подсознании он с самого начала знал, что когда-нибудь не успеет. Не предостережет. Не спасет.       Вся жизнь мужчины держалась лишь на том, что кого-то беречь, но горькая правда заключалась в том, что все, кого он берег, рано или поздно уходили из жизни.       Немного придя в себя, Тимур взял со стола телефон и выключил режим полета. В эту же секунду на экране телефона стали всплывать уведомления, что приходили ему все то время, что он был в родзале. Взгляд его при этом сразу зацепился за сообщение, отправителем которого значился Ваня. Когда в эту же секунду на экране высветился входящий вызов от Мирослава, мужчина ощутил моментально охватившую его тревогу. Отвечая на звонок, он уже наперед знал, что ничего хорошего от этого разговора ждать не стоит.       — Тим! — от истерического крика мужчины динамик в телефоне начал трещать. — Тут пиздец!.. Ваня таблеток наглотался… Блять! Я не знаю, что делать… У него пена изо рта и…судороги, блять, судороги! Он умирает, я ничего не могу сделать!       На последних словах голос Мирослава сорвался на визг, от которого Тимура тут же бросило в холодный пот. Руки его тотчас задрожали, тело оцепенело, а сердце, казалось, стало пропускать удар за ударом. Он не был готов к этому. К чему угодно, но не к этому.       — Ты вызвал скорую? — выйдя из оцепенения, мужчина зажал телефон между плечом и ухом и стал кидаться из стороны в сторону, пытаясь собраться как можно быстрее.       — Да… Я боюсь, что они не успеют. Блять, я виноват во всем. Мой сын умирает, а я ничем не могу ему помочь!       Накинув на себя куртку и сменив больничную обувь на уличную, Тимур вылетел из кабинета, чудом не забыв закрыть его на ключ.       — Поверни его набок, слышишь? И не давай терять сознание.       — Что я должен делать? Я ничего не понимаю, мне страшно, — едва разборчиво кричал мужчину в трубку, не в силах сопротивляться отчаянию, завладевшим его сердцем.       — Разговаривай с ним, постоянно разговаривай. Рассказывай ему все, что в голову взбредет, — это Тимур говорил уже на бегу. Преодолев в два шага расстояние до лифта, он тут же вызвал его и уже через минуту оказался в холле роддома. — Тебе нужно, чтобы он был в сознании и ни в коем случае не закрывал глаза.       — Они приехали, — с неким облегчением наконец сказал Мирослав, и тут же в трубке послышался звук поворачивающегося в замочной скважине ключа.       — Позвони мне, как только будет возможность. Мне нужно знать куда ехать.       Сбросив вызов, мужчина вышел из здания и бегом рванул в сторону своей машины. Сейчас, когда каждая секунда была на счету, он должен был делать все возможное, чтобы скорее оказаться рядом с Ваней. У него не было времени обвинять Мирослава в произошедшем, как не было времени и на то, чтобы клясть себя за свою беспечность. Он понимал, что не готов мириться с такой реальностью, и потому готов был сразиться с самой смертью, только бы вырвать из ее лап Ваню, толком не увидевшего жизнь и совсем не осознающего последствия своих действий.       Не прогревая машину, Тимур тут же тронулся с места. Выехав на основную дорогу, он быстро набрал скорость, явно превышающую разрешенную, и стал двигаться в сторону города, лавируя между другими машинами и проклиная каждый светофор, что встречался ему на пути. Хотя пробок, как таковых, в это время не встречалось, мужчине все же приходилось периодически снижать скорость в тех местах, где движение становилось более плотным, и это, в свою очередь, так же лишало его драгоценного времени.       Всю дорогу он не мог перестать думать о том, что же могло толкнуть Ваню на такой скоропалительный и вместе с тем безрассудный поступок. Уезжая из дома, он надеялся на то, что вечером вновь сможет поднять с Мирославом волнующую его тему и обсудить ее уже более спокойно, но могли он подумать, что спустя время все это уже не будет иметь никакого значения? Тимур не сомневался, что причиной такого решения являлся очередной конфликт с отцом, но в голове у него не укладывалась лишь одна вещь — куда смотрел его друг? Неужели он не видел в каком состоянии был его сын? Неужели не нашел минуты для того, чтобы после ссоры заглянуть к нему в комнату и помириться? На эти вопросы у него, конечно, ответов не было. Но что-то подсказывало ему, что у Мирослава и вовсе не было желания тратить свое время и силы на мальчика, которого можно было попросту оттолкнуть от себя, чтобы и дальше заниматься своими делами без лишней нервотрепки.       Свою вину перед Ваней Тимур тоже прекрасно понимал. Он должен был вывести его на разговор, должен был дать ему возможность выговориться. Должен был больше времени проводить с ним, не забывая напоминать ему о том, как сильно он его любит и как он для него важен. И, что самое главное — должен был остаться сегодня утром рядом с ним. Попросить зама подменить его на работе, под любым предлогом остаться дома. Всего этого он, увы, не сделал, и теперь все, что ему оставалось — это сожалеть о том, что нельзя повернуть время вспять и все исправить, ведь даже если мальчик и выживет, то страдания его на этом не то, что не закончатся, а даже скорее станут еще более невыносимыми и мучительными, чем до попытки наложить на себя руки.       Вдруг, вспомнив о сообщении, которое Ваня отправил еще днем и которое до сих пор не удалось прочитать, мужчина потянулся к телефону, что лежал на соседнем сидении, и взяв его в руки, сразу же открыл нужный диалог. Уже по первым строкам он понял, что перед ним прощальное письмо. Как бы мужчина не хотелось, он не мог сдержать слез, читая строки, что полнились мучительным одиночеством, болью и даже неким смирением. Как бы Тимур не пытался, написанное Ваней никак не укладывалось в его голове. Еще утром он видел его, спящего в обнимку с отцом, и чувствовал нежный трепет в душе, а сейчас, спустя почти семь часов, ехал в больницу, чтобы успеть хотя бы последние минуты его жизни провести рядом с ним.       О чем он думал в тот момент, когда писал ему это сообщение? Что чувствовал? Надеялся ли на то, что его спасут раньше, чем наступит конец? Мужчина снова не мог ответить на свои же вопросы. Что-то внутри него надломилось и рухнуло с треском, безвозвратно унеся с собой всю надежду, что до сих пор теплилась в нем, несмотря на далеко не лучшие прогнозы. К своему ужасу, он вдруг подумал, что, может, для Вани было бы лучше, если бы его не спасли. По крайней мере, это уберегло бы его от той боли, от которой он и бежал, невзирая на то, что оставалось позади.       Не понимая, что творит, мужчина вдруг ударил кулаком по рулю, а затем еще раз, и еще, пока что не понял, что легче ему от этого не становится. Ваня все так же умирал в полном одиночестве в местной больнице, Мирослав сидел где-нибудь в коридоре, пожирая себя изнутри чувством вины, а он, Тимур, только-только въезжал в город, с осознанием того, что от него не зависит ровным счетом ничего. Все оставалось на своих местах при любых попытках отрицать очевидное. Мальчик уже сделал это, и теперь его жизнь зависела лишь от врачей и от воли случая, но никак не от него.       Из тяжелых дум мужчину смог вывести лишь звонок телефона. Увидев, что звонившим был Мирослав, мужчина почувствовал, как тело его сковывает всепоглощающий, почти что животный страх.       — Мы в центральной больнице. Мне ничего не говорят, сказали ждать.       Бесцветный и безучастный голос друга словно окрасил все вокруг в еще более серые и блеклые цвета. Казалось, будто в нем вообще не оставалось жизни; будто вместе с сыном умирал и он сам. Прерывисто выдохнув, Тимур собрался с силами и попытался сказать хоть что-то, что могло если не поддержать, то хотя бы отвлечь от гнетущих, мрачных мыслей.       — Он всегда был упрямым, ты же знаешь. У него хватит сил, чтобы выбраться.       По ту сторону телефонной трубки послышались приглушенные всхлипывания, и услышав их, мужчине вдруг стало не по себе. Все происходящее напоминало ему оплакивание умершего человека, но никак не переживания о том, кто все еще держался за эту жизнь, пускай и ценой нечеловеческих страданий и мук.       — Я потерял самое дорогое, что было в моей жизни.       Тимур уже было собирался ответить Мирославу, как вдруг почувствовал сильный удар — словно что-то ударилось об капот его машины. Резко затормозив, он какое-то время сидел почти неподвижно, смотря невидящим взглядом прямо перед собой.       — Тим? — раздался встревоженный голос в динамике телефона. — У тебя все хорошо?       Несмотря на то, что телефон все так же находился в руках Тимура, отвечать другу он не спешил. Оцепенение, вновь охватившее каждый сантиметр его тела, не позволяло ему даже повернуть голову, не говоря уже о том, чтобы выйти из машины.       — Тим, ты здесь?       Голос друга, вновь раздавшийся в телефоне, наконец дошел до сознания мужчины, и он, выйдя из транса, отстегнул ремень безопасности. Все его движение были медленными и неуверенными, а потому и из машины он вышел лишь спустя пару минут после случившегося. Первым, что он увидел, были скрещенные на асфальте ноги, обутые в зимние женские сапоги. Подойдя ближе, взору его предстала картина, от которой ему стало настолько дурно, что он тут же упал на колени.       Бездыханное тело молодой девушки лежало на асфальте в абсолютно неестественной и уродливой позе. Руки погибшей покоились над головой, в то время как лицо, застывшее в гримасе отчаяния, было обращено к небу, с которого плавно и медленно на землю падал снег. Глаза, что еще совсем недавно могли видеть красоту зимнего дня, теперь остекленели и не выражали ровным счетом ничего. Из них, так же, как и из самой девушки безвозвратно ушла жизнь.       Несмотря на подступающую панику, Тимур нашел в себе силы коснуться пальцами шеи сбитой девушки. Пульс не прощупывался. В телефонной трубке к этому моменту уже давно раздавались короткие гудки, действующие мужчине на нервы. Что делать он не знал.       Нужно позвонить в скорую — первое, о чем он подумал спустя время. Пытаясь вспомнить телефон скорой помощи, он то и дело оглядывался по сторонам, в надежде, что кто-нибудь увидит их и сможет помочь, но на улице, как назло, не было ни души. В конце концов, так и не вспомнив номер, мужчина разрыдался из-за своего же бессилия и отчаяния. Все в его жизни шло под откос, а он только и мог, что наблюдать за всем со стороны, словно за сном. Не было в нем больше ни страха, ни сожаления, ни боли — все это растворилось в нем, подобно дымке, не оставляя после себя ничего, что могло позволить ему чувствовать себя человеком.       Кое-как поднявшись с коленей, он сделал первые несмелые шаги в сторону своей машины. Этой девушке он помочь уже не мог, но его мальчик, что из последних сил боролся за жизнь в каких-то паре сотен метров от него, все еще нуждался в нем. И даже несмотря на понимание того, что очень скоро к нему придет раскаяния за содеянное, Тимур знал наверняка: что бы не произошло в его жизни — он не оставит Ваню. Никогда.